Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто есть совершенный мудрец, чьи страсти развеяны, в чьих деяниях навеки угасло все дурное, тому ты должен служить иною пищею и иным питьем — вот верное поприще тому, кто ищет добрых дел. «Разрушено возрождение, достигнуто совершенство духовной жизни; что должно было свершить, то свершено, и не осталось ничего из надлежащего быть свершенным здесь», — так сознавал он, и вот досточтимый Бхарадваджа стал блаженствующим.

Касибхарадваджа сутта. «Брахман Касибхарадваджа»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1592

      Ветер тихо лизал пыльные полы, усеянные прахом старинных стен. От сильного сквозняка крохотные камешки передвигались всё глубже в недра подземных лабиринтов. На стенах подвала в отдельных комнатах когда-то совсем давно выписали ржавыми красками картины: монархи и дворцовые пейзажи. Пахло гарью, пожаром и порохом. С момента вторжения японской армии в Ханян прошло две недели. Все няни и евнухи охраняли в подземных комнатах госпожу Пак и её детей, принцев и принцесс. Почти всегда укутанные в пледы, они мёрзли от источающего холод камня. Подходил к концу июнь, и если они уже сейчас замерзали, то что будет зимой? Ыйин совсем не хотела думать об этом. Она надеялась, что война вскоре закончится.       Евнухи поднимались за продовольствием, носили еду и рисковали жизнями. Сердце дворцового комплекса ещё не подвластно японцам, но это было лишь вопросом времени; многие стены, павильоны горели и были разрушены, силы Армии Справедливости иссякали, королевская гвардия уже была готова поднимать белый флаг и сдаваться, а струсившие китайские союзники даже не попытались сунуться на корейский полуостров, оберегая золотые нежные задницы. Продовольствия, как и воды, уже переставало хватать, и рано или поздно им придётся сдаться.       Первое время близнецы плакали и не сходили с рук матери, а потом устроили бунт, отказываясь от её объятий. Они сбегали, кричали от несправедливости и заливались гигантскими слезами, и няни успокаивали их. Ыйин считала себя плохой матерью, ведь не могла справиться даже с собственными детьми; что уж говорить о безопасности всех тех служанок, что сидели сейчас с ней в заточении? Она старалась почаще обнимать Чансук и Чонвона, разговаривать с ними и не плакать при них. Иногда с крошками-близнецами играла Хеджан, пробуя себя в роли нянечки. Она совсем не отчаивалась и дарила малышам тепло, приговаривая Её Величеству, чтобы она не переживала и отдыхала от женской судьбы. Ыйин была ей чрезмерно благодарна, понимая, что их с мужем выбор оказался правильным.       В один день она всё-таки заплакала.       В подвалы спустились старший сын и генерал. Кванхэ держался за раненый бок и рухнул возле стены, стона от боли и льющейся крови. Евнухи окружили его, укладывая на грязный потрёпанный футон и снимая боевой халат, разрезанный во многих местах. Её Величеству запретили смотреть; Сан сел перед ней и посмотрел ей прямо в глаза.       — Смотрите на меня, Ваше Величество. Смотрите прямо мне в глаза. С ним всё будет хорошо. Нам нужно немного времени. Ещё немного…       Сан опустил взгляд на крошек Чансук и Чонвона, преклоняясь перед ними. Посмотрел каждому в глаза, с болящим сердцем целуя детские ладони. То же самое он сделал и с близнецами, одарив ещё каждого скупым поцелуем в светлые лбы. Королева смотрела на то, как воин уходил, и понимала: он прощался с детьми на случай, если больше не вернётся.       Прошло ещё несколько дней. Дети больше не спрашивали, почему они не поднимались наверх и почему нельзя гулять по коридорам. Кванхэ подлатали, он лежал на футоне и почти беспрерывно плакал о том, что совсем бесполезен в войне и что пока он здесь подбитый лежит, охраняемый женщинами и мужчинами без яиц, наверху люди отдают жизни за свою страну. И сколько бы слов утешения он ни слышал, слёзы по-прежнему оставались частыми гостями.       И к концу третьей недели прогремели тяжёлые шаги. Пыль посыпалась с потолка на грязные головы, камешки на полу задрожали. Ыйин подтянула всех детей ближе к старшему сыну и закрыла их собой, готовая отдать жизнь ради спасения каждого. Служанки закрыли госпожу рядом благородно, готовы выцарапать глаза, а евнухи прикрыли дам, достав припрятанные кинжалы. Все готовились к неизбежному нападению.       Однако первым показался связанный по рукам король.       Он опустил голову, не смелясь поднимать глаза на придворных, его длинные волосы обрезали по уши, на щеке оставили глубокую полосу, что когда-то станет шрамом, напоминающем о никчёмности. Позади стояли два японских воина, которых обошёл он — плотный, увесистый, ещё не седой регент Тоётоми Хидэёши. На глазах у всех он сорвал с формы пленника нашитый флаг Чосона и швырнул его на пол, втаптывая в пыль и пепел.       Чосон повержен.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Король в темнице. Королева отдана во служение японскому королю, как самая лучшая и сладостно-запретная наложница. Десница короля и старший сын теперь назначались простыми придворными слугами, в чьи обязанности входило купание регента, регулярная чистка горшка и уход. Рабослужение стало процветать, подобно бутонам на горных хребтах. Отпрыски отданы обычным городским семьям без какого-либо интереса об их дальнейшей судьбе. Их выставили на помост, оборванных и грязных, сопереживающие матери и незамужние девушки отважились спасти крохотных созданий; всех, кроме Чонвона.       — Никто? — японский воин поднялся на помост и стал кружить вокруг неподвижного десятизимнего мальчика — кумай в человеческом обличие. — Господа жители, если никто не решится забрать себе отпрыска королевской семьи, то он будет вынужден скитаться по улицам или, что более вероятно, Его Величество просто велит казнить мальчонку за ненадобностью. Кому нужна жизнь, за которую никто не захочет побороться?       Чонвон смотрел на людей, а люди смотрели на него. И всё равно никто не решался подойти даже после того, как сообщили о его смерти. Смотреть на людей больше не хотелось. Чонвон моргнул и опустил голову, его спутанные волосы до лопаток держались комом — он недостаточно хорош для этого мира. Возможно, его дом именно там — в ином мире? Там, куда его хотят отправить? Там ведь не так плохо… Кванхэ-хён рассказывал, что туда попадали все, кто уходил из этого мира.       — Насчёт три закрываем разбор. Раз!       Чансук стояла возле державшей её за руку девушки и со слезами смотрела на старшего брата на помосте. Ни один человек не сдвинулся и даже не охнул, никто не смел даже переговариваться.       — Два!       — Я забираю его.       Из толпы уверенно и непоколебимо вышел мужчина. Он был молод, едва ли достиг тридцати. Острое лицо и мрачные глаза, которые невозможно прочесть, но есть в нём что-то ужасающее, настораживающее. Его волосы, не такие длинные, как у людей королевской крови, собраны в узел на затылке, скреплённые стеклянной иглой. Чонвон посмотрел на вызвавшегося мужчину и встретил стойкий ответный взгляд. Он силён, напорист и совершенно бесстрашен. Люди из толпы интуитивно сделали пару шагов назад от напряжения и искр, возникших между японским солдатом и незнакомцем из города.       — Забираете королевского отпрыска? — с насмешкой спросил он, подходя к мальчику и толкая его запечатанным в ножны мечом. Чонвон невольно сделал шаги к краю и пошатнулся, чуть не упав.       — Забираю, господин. Мне казалось, именно это и требовалось, — произнёс незнакомец, бережно касаясь ребёнка под выпирающими рёбрами и спуская на рыхлую землю, беря его за руку. Длинные подолы тёмного халата скрывали ноги, рукава прятали бледные тонкие руки с цепкими пальцами.       Бросив последний взгляд на лупоглазую толпу, мужчина зашагал в неизвестном направлении, подтягивая мальчишку за руку. Они ушли, а японский воин раздражённо усмехнулся, досадуя на несостоявшееся кровопролитие. Посмотрев на замерших людей, он стукнул ножнами, разнося звон по округе.       — Чего уставились, скоты? Живо разбредайтесь по загонам, пока я не обрубил вам тупые головы.                     Прошёл год с тех пор. Совсем ничего не изменилось, кроме участившихся нападений кровопийц, коих искоренять стало ещё сложнее — приоритеты нового корля совсем не предполагали защиту земли и жителей от мёртвых тварей. Королевство превратилось в обычную японскую провинцию. Кровопийцы обходили стороной дворцовый комплекс, и этого для него было достаточным, ведь всё его внимание уделялось молодым наложницам, вину и карточным играм.       Чонвон жил на окраине, через бурную реку Ханган, совсем рядом с лесом и опустевшей стеной крепости. Он редко выбирался на улицу, научился рисовать воронов и змей, а ещё готовить — оказалось, он схватывал налету и быстро обучался, не создавая лишних хлопот. Ему уже одиннадцать; Чонвон умел вести интересные беседы и думать о глубоких вещах, что стало ежедневным занятием у них дома. Часто он скучал по родителям и дяде Сану, совсем не знал, как у них обстояли дела. Скучал по братьям и сёстрам, и в те дни, когда он не отлипал от окон, подглядывая за снующими по улицам японскими вооружёнными солдатами, мужчина прикрывал ставни и забирал его с собой на футон, чтобы обнимать и молчать.       — Хисын-хён, почему ты никогда не ешь со мной?       Чонвон отложил бамбуковую кисточку на подложку, оставляя тушь на пергаменте высыхать. Хисын в привычном домашнем тёмном халате готовил рагу из домашних овощей, растущих в погребе, и подстреленной дичи накануне в лесу. Его волосы неизменно собраны в клубок, несколько прядей выбивались и лениво свисали, образуя тягучие смоляные дуги. На низком столике стояла всего одна деревянная плошка и один набор палочек для еды. Мужчина знал, что когда-то этот вопрос сотрясёт воздух.       — Я расскажу тебе об этом позже, — Хисын продолжил помешивать деревянной ложкой овощи, касаясь холодным языком кончиков клыков.       Японцы частично покинули Ханян, разбредаясь по южному флоту в целях навести визит китайской империи. Тоётоми Хидэёши клал глаз на Китай и не собирался отступать, наоборот: одержав победу над полуостровом, он только сильнее загорелся идеей захвата, перед ним совсем не было преград. Гордыня охватила его разум, и теперь он считал себя едва ли не божеством, коему всё подвластно.       В свободное время Хисын сидел в спальной комнате за столом и изучал толстые книги, обвёрнутые в дорогую тигровую кожу. Он вычитывал строки, размеренно водя дощечкой, где-то останавливался и выписывал чернилами на пергаменте. Таких у него было уже много стопок, скрепленных тонкими грубыми верёвками. Они лежали в тайнике, один только Човнон знал, что они там были. Как раз он сидел рядом и читал в свете свечи один из исписанных плотных листов.

«Ты назвал себя пахарем, но никто не видел тебя пашущим; спрошенный о том, скажи нам в чём твоя пахотьба; разъясни нам это, чтобы твоя пахотьба стала понятна нам. И отвечал Совершенный:

76. Вера есть семя, покаяние — дождь, мудрость — мой плуг и моё ярмо, смирение — дышло моего плуга, разум — гужи, глубокое размышление — мой сошник.

77. Я охраняю себя в телесности, я блюду себя в слове, я умерен в пище, я ведаю истину и ею выпалываю плевелы. Любовь — моё избавление;

78. подвижничество — моё вьючное животное; оно несёт меня к Ниббане, несёт, не возвращаясь вспять, не печалясь о покинутом месте.

79. Когда вспахана моя пашня, она приносит плоды бессмертия; вспахав эту пашню, ты избавишься от страдания…»

      — Хён, это ты написал? — осторожно положив листок на место, Чонвон обнял себя за колени и стал следить за грациозными движениями мужских рук.       Бледные кисти окрасились мандариновым светом, и глаза на мгновение вспыхнули. Мальчик завороженно смотрел в них, не встречая презрения или страха. Это вызывало у него улыбку. Хисын вытер кисть о тряпку, складывая руки в замок перед собой. Передние пряди волос свисали вдоль лица.       — Читал ли ты когда-то Тэджангён, Чонвон?       — Нет… Но ведь Тэджангён считается запрещённым писанием, — мальчик опустил глаза в талмуд, раскрытый в начале. — И это не похоже на оригинальное писание… Совершенных и бессмертных нет среди людей, верно?       — Верно, — кивнул Хисын и взял тот листок, который читал мальчик. — Я начал изучение Тэджангёна ещё до войны и стал находить интересные моменты, которые не совпадают, скажем, с моими представлениями о жизни. Думаю, я могу уверенно сказать, что мои мысли отличаются от мыслей миллионов людей в нашем королевстве, Чонвон.       — Почему?       Хисын внимательно вгляделся в лицо ребёнка. Живой, румяный и тёплый, он умными глазами пытался найти в его холодных ответы и не мог. Стоило ли доверять маленькому созданию, не готовому к бедам жестокого мира, страшную тайну, хранящуюся внутри его сундуков уже долгое время? Стоило ли объяснять причины, чем обусловлено его отсутствие потребности в еде и в чём секрет быстроты тела? Он не скрывался, но и не говорил вслух, однако однажды придётся переступить порог и раскрыть карты в рукавах.       Хисын улыбнулся.       — Я хочу принести народу моё видение мира. Мне нравятся некоторые мысли Тэджангёна, но этого недостаточно для того, чтобы всё стало ясным. Мы с тобой прочитали многое о путе дао… и он тоже близок мне. И всё же это написано людьми для людей. Поэтому я хочу сочинить своё учение, которое станет справедливым для всех. В нём будет множество вещей, которые смогут помочь всем существам мира жить в гармонии. Ты же хочешь этого тоже, так ведь? — посмотрев в честные глаза Чонвона, спросил Хисын.       — Конечно, хён. Очень хочу.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Близились зимы. В хвойных кучных лесах чаще выли стаи волков, набредая на небольшие поселения и воруя домашний скот из-за голода и слишком шустрой добычи. Лисы временами пробирались в города, минуя ворота, утаскивали цыплят и мясные пироги, оставленные на подоконниках остывать. Вербена медленно увядала на порогах домов, заставляя жителей снова переживать о сохранности. Многие решились выращивать её в домашних условиях. Нападений стало ещё больше. Часть из кровопийц убивали: прибивали колом к земле, вырывали внутренности и отрубали головы. Твари сбились в стаи, обосновались на кладбище и нападали только лишь изредка, на бродячих животных или бездомных. Их прозвали упырями.       Дичь заканчивалась стремительно, как бы они ни старались экономить. Хисын работал извозчиком в дневное время и в основном возил японских гостей от одного конца Ханяна в другой, некоторые из них пересаживались на телегу до других городов. Конь у него свой, Осень — каштановый халла, привезённый в столицу прямиком с южного побережья несколько лет назад. Сильный скакун сейчас вынужден катать по омрачённому серому городу толстые и наглые армейские лбы. Иногда свинью Хисын покупал на рынке, но в последнее время цены стремительно росли из-за кризиса, так что было принято решение добывать охотой дичь и диких кабанов. Единственное везение во всём — нуждался в еде лишь один житель дома. И конь.       В один из вечеров они снова собрались на охоту. Хисын никогда не одевался тяжело, у него не имелось кожухов и утеплённых сапог, он никогда не чувствовал холода, даже если полностью окунался в ледяное озеро. Но теперь ему требовалось заботиться о юноше ростом ему едва по грудь. Сбережения тратились на одежду, из которой тот быстро вырастал; на обувь, что становилась мала уже по истечении трёх месяцев. Но, глядя на медленные неспешные сборы Чонвона, Хисын стоял в дверном проёме и никогда не допускал мысли о том, чтобы оставить его одного. Каким бы алчными ни были его помыслы о власти, он не мог отвернуться от юной, едва начавшейся жизни.       Осень нёс их на спине прочь из города в глубину затемнённого леса. Снег ещё не укрывал голые коряги, но ледяной ветер уже прибывал с северных широт, заставляя ёжиться. Они всегда ехали без седла и узды, Чонвон за два года успел наловчиться и теперь без опаски сидел ближе к шее, держась за каштановую гриву. Весь Осень был, словно загоревший на солнце каштан, и ближе к зиме он густел и темнел под стать всему миру. Под ногами чувствовались сильные мышцы и стойкость — конь питался побегами бамбука; Хисын сам проследил за тем, как влиял такой прикорм на формирование хорошей мускулатуры у животного.       Хисын в один момент наклонился, дёрнул за гриву и заставил коня остановиться, всматриваясь в темноту ночного леса. Чонвон не стал ничего говорить, лишь доверился старшему — ему никогда не хотели причинить боль, он это чувствовал. Какое-то время Хисын копошился, срывая ветвь с ближайшего дерева, после чего сломал пополам и швырнул — тот пролетел несколько метров, задел леску, в траве взорвалась мина: несильный огонь почти сразу потух, а вот стойкий запах мяты разошёлся по округе.       — Дрянь… — сипло отозвался Хисын, почувствовав тошнотворный аромат ещё издалека. — Здесь опасно. Пошли назад, Чонвон. Ты ведь не против несколько дней не есть мясо?       — Мне всё равно, хён, — Чонвон прижался спиной к мужской груди, и Хисын вздохнул, потрепав по плечу.       По пути обратно Хисын внимательно всматривался в деревья и проплешины, лески паутиновыми нитями сверкали, украшенные вечерней росой. Ловушек для вампиров поставили слишком много, вирус распространялся с сумасшедшей скоростью по деревням, где совсем не осталось стражи, одни лишь кузнецы расправлялись с тварями, а женщины варили отраву, смазывая ею двери деревянных домов. В городе опасались, что нечисть повалит из леса толпой, и разбросали ловушек. На людей они если и срабатывали, то только пугали, а вот для вампиров это были смертельные удары. Где-то лежали скелеты и черепа, прикрытые слетевшей листвой. Лес превращался в кладбище.       Каждый раз, когда они ступали в лес, Чонвон вспоминал походы при тёплом солнце вместе с дядей Саном. Он всегда учил стрелять из лука, что сейчас покоился за его спиной, и защищаться от волков мечами. При каждой удачной охоте он свистел на обратном пути в пан-флейту, разнося по округе птичью песню, означавшую очередную победу над силами и духами леса. Чонвон уставши лёг на грудь Хисына, что совсем не вздымалась. Он смотрел вбок, разглядывал торчащие корни, видел редкий блеск глаз, шустро скрывающихся в траве, норах или ветвях. Осень обходил опасные места, петлял между голых стволов, фыркая и размахивая хвостом.       Ладонь сжалась на гриве скакуна, когда голову посетили мысли двухлетней давности — времён, когда всё ещё было хорошо.       — Хисын-хён, я похож на демона?       Мужчина бровью не повёл, продолжая следить за порядком на пути.       — Почему ты так считаешь?       — Так говорили слуги во дворце. И люди в городе. Я слышал это часто…       — Подслушивал? — Хисын усмехнулся криво, острый уголок губ проткнул щёку. Кисть скользнула по спине мальчишки, вытаскивая косу и откидывая вперёд, на плечо. — Подслушивать людей плохо, Чонвон. Но это можно делать, если тебе кажется, что происходит что-то неладное. Ты не похож на демона и не демон никакой. На демонов похожи все люди вокруг тебя. Но никак не ты.       — Ты тоже похож?       Хисын улыбнулся, касаясь ледяными губами тёплой человеческой макушки, пахнущей подснежниками и мёдом. Они уже подходили к воротам города, значит, совсем скоро окажутся дома.       — Я и есть самый настоящий демон, Чонвон.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Вода в деревянном ведре уже загрязнилась, а он продолжал растирать ладони с помощью мыла и масел, чтобы смыть отвратительный запах туалета. Смрад преследовал его в кошмарах и даже на свежей улице, словно повсюду вырыли рвы с испражнениями. За год жизнь во дворце его расшатала сильнее, чем любая истощающая тренировка при службе в королевской гвардии. Он не понимал, как слуги выполняли такую унизительную работу и совсем не жаловались, наоборот, многие крестьянки мечтали попасть во дворец и прислуживать корейскому королю.       Стряхнув воду с рук, Сан наконец-то покинул уборную Тоётоми Хидэёши и, сверившись с водяными часами, отправился на дворцовую кухню за подносами еды для заключённых. Изначально его не допускали до присмотра за темничными камерами, за любой намёк или мысль о таком ждало жестокое наказание, однако совсем недавно, не прошло с тех пор и трёх месяцев, милостивый японец соизволил разрешить ему разносить обеды и ужины, однако если он хоть как-то воспрепятствует строю власти, то будет казнён в тот же час.       И всё-таки у Сана зрел план. Каждую ночь они вместе со слугами, верными придворными, нянями и евнухами собирались в чьих-то покоях. Приходилось избегать встреч с ночными дежурными и охраной; тех, кого ловили за ночной прогулкой, отправляли в спальни под угрозами, и на собрания они не являлись. В голове Кванхэ рождались идеи совершенно безрассудные: облететь каждого солдата корейской армии, подговорить о наступлении на дворец, но дальше никто слушать не стал. Мудрые служивцы дворца остановили его, напоминая, что повсюду есть глаза и уши, и велика вероятность того, что найдётся предатель, которому пообещали надбавку и хорошую жизнь взамен на дезертирство. Из-за тяжёлых зим во многих семьях развивались болезни, у солдат болели жёны и дети, матери и отцы. Они готовы продать родину за здравие родных, а регент этим пользовался.       Кванхэ мрачнел, а Сан трепал его волосы, притягивая к своей идее. Нет регента — нет проблем. У него нет наследников, нет супруги, лишь десятки наложниц. Но и тут беда: даже если доберутся до него и проткнут ему сердце кинжалом, японцы могут не дать заднюю, и тогда начнётся кровопролитная война, потому что все они знали о ревностной верности, да и сами бы за короля пошли горой. Японцы никогда не оставляли дело на половине пути. Либо убить, либо быть убитым. Но полностью идею не отмели. Задумались.       Сан навещал короля ежедневно, принося ему пищу. Сонджо исхудал, пропуская иногда обеды или ужины, каждый раз вздрагивал и облегчённо выдыхал, понимая, что и в этот раз его посетил лучший друг. Сан каждый раз лишь качал головой. Пока ничего в строю не менялось и они не находили решения. Сонджо вздыхал и снова принимался чертить на бумаге схемы свержения врага. Безуспешно. Пока в один день весь дворцовый комплекс не всполошился; жители столицы разделились на два лагеря: счастливые корейцы и разъярённые японцы.       Китай собрал достаточную армию и выдвинул корабли в помощь союзникам, чтобы выгнать с территории засевших чужаков и наконец освободить города. Флот вошёл с самой густо оккупированной стороны — северного побережья, где располагался город Пхеньян. Хангукам пришлось бежать из собственных домов, ютиться с незнакомцами по несчастью в общежитиях, ведь их хорошие тёплые дома заняли чужаки. Дети замерзали насмерть зимними ночами, старики больше не вставали с футонов. А затем, когда китайская армия осадила охваченный город, корейцам пришлось бежать в города поменьше, подальше от пороховых бомб, мечей и стрел.       Эпидемия вируса продолжала распространяться, пусть и с меньшей удачей. Нападения происходили не только в лесах и забытых деревушках, но и на центральных улицах. Обезумевшие твари нападали на тех, чей запах особенно сильно выделялся, и ими стали жаждущие богатства и крови японцы, богохульщины и пьяницы. Их кровь так же отвратна, как и насытна, и китайские солдаты перестали вмешиваться и рубить головы. Благодаря нечисти им удавалось избавляться от большего количества врагов на пути. Среди упырей встречались и совсем иного толка кровососы. Они были разумны, умны, сильны и благородны. Они не оставались в долгу, защищали тылы, оберегали раненых людей и мастерски управлялись не только клыками, но и оружием.       За несколько недель они полностью освободили Пхеньян, а через месяц добрались и до Ханяна. Поражённые японцы кораблями покидали освобождённую землю, напоследок забрав с собой многие корейские трактаты и учёные письмена, корейцы выходили и танцевали на улицах даже в снегопад, празднуя конец всех мук. Китайский император Ваньли и регент Тоётоми Хидэёши заключили временное перемирие, и регент сообщил о мирных переговорах. Эвакуация японских воинов прошла в течение нескольких дней, и ко дню рождения Чонвона на полуострове не осталось совсем ничего чужеземного. Это был прекрасный подарок.       Но ему пришлось вернуться обратно во дворец.       Чонвон стоял у порога закрытой входной двери, пока Хисын сидел на коленях и завязывал медлительно пояс, то и дело специально допуская ошибки. Его вечно холодные пальцы совершенно не тряслись, сердце не билось, лёгкие не вздымались, но он не мог отрицать того, что нервничал. Самую малость. Ему ревностно не хотелось возвращать королевское дитя обратно, в стены избитого дворца, где он снова будет несчастен.       — Хисын-хён… — Чонвон положил тёплую ладонь на ледяное плечо, Хисын поднял на него обескровленное лицо с синими губами. — Я знаю, кто ты. Я никому не скажу, — мужчина поджал сухие губы и потуже завязал кожух, чтобы ни одна часть детского тела не замёрзла на февральском воздухе. Впервые он позволил сделать свой взгляд таким чувственным и тоскующим. Они ещё не расстались, а создавалось чувство, словно больше никогда не встретятся. — Я уже видел таких, как ты. Их никто не любит. Когда я гулял возле Осени, я тоже встречал их, но они меня не трогали. Они стояли и смотрели на меня, но не отворачивались. Они мне нравятся больше, чем люди.       — Я… тоже человек, Чонвон, — он кивнул, беря ладони мальчика в руки. Какая же ложь.       — Нет, Хисын-хён. Ты кровопийца, я знаю, всё нормально, — он всегда искренен и честен. Чонвон знал, что значит ложь, но никогда не лгал. Святое дитя. — Я знаю, что у тебя тоже есть клыки и ты тоже пьёшь кровь. Я слышал, люди тоже пьют кровь, — мужчина удивлённо поднял брови. — Мне так дядя Сан говорил. Он говорил, что папа ему уже всю кровь выпил.       Хисын едва слышно рассмеялся, притягивая ребёнка ближе к себе, утыкаясь лицом в детскую грудь и крепче сжимая пальцы на спине. На его глазах появились слёзы, быстро впитавшиеся в толстые одежды, и ему потребовалось всего немного, чтобы вернуть лицо. Чонвон по-прежнему смотрел на него и совсем не улыбался. Совсем не хотелось. В груди скопилось чувство глубокой печали.       — Тебе нужно домой, Чонвон. Я думаю, дядя Сан точно ждёт тебя.       Хисын надел привычный чёрный с алым халат, покидая дом с маленьким воином и провожая его до дворца. Путь лежал через рынок, шумящую ледяную реку и небольшие проулки с горящими фонарями, покачивающимися от ветра. Крики ворон разносились по столице, тёмные тени шустро очерняли лежащий на дорогах снег. Лошади фыркали и мрачными глазами-пуговицами следили за каждым движением. Чонвону не хотелось домой. Он понимал, что, наверное, больше никогда не встретится с Хисыном, потому что его могли убить.       У последних домов перед дворцовым комплексом с большими красивыми вратами Хисын остановился, вместе с ним остановился и Чонвон, обернувшись. Мужчина с болью в глазах осматривал комплекс, местами обожжённый, и только сейчас он ощущал истинную горечь расставания. Наверное, ему не стоило забирать ребёнка под крыло… Долгие вечера за женьшеневым чаем; спокойный голос, озвучивающий книги; чтение по ролям и учёба письму под руководством; бесконечные разговоры о животных и совместное рисование; прогулки на Осени и… умиротворённое спящее лицо в одни из самых сильных холодных ночей.       Это слишком много стало значить для его мёртвой души.       Хисын подошёл ближе и опустился на колени вновь, погружая ткань халата в снег, мгновенно намокая. Смотря в глаза, он достал из кармана уцелевший стебель вербены и вдел его за пояс кожуха. Пальцы покрылись сыпью и ожогами, но он ловко скрыл ладонь под длинным рукавом.       — Береги себя, Чонвон. И никому не давай себя в обиду.       — Човнон! — знакомый, огрубевший голос. Мальчик обернулся и увидел бегущего к нему похудевшего дядю, в глазах которого блестели слёзы. Его мгновенно подхватили на руки и обняли, прижали к груди и опустили вниз, проверяя сохранность. — Как я рад… ты жив…       Чонвон обернулся к городу.       Хисына уже не было.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598

      С конца девяносто шестого года японцы снова начали перебрасывать в Чосон военные части; в мае девяносто седьмого года высадились главные силы в надежде снова разнести крепости в пух и прах. Уже в июле корейский флот был практически полностью уничтожен японцами в районе острова Коджедо, однако им пришлось ни с чем вернуться обратно и оставить хангуков в покое. Затем корейская армия разбила японцев в сражении при Чиксане, тогда же в Мённянском проливе двенадцать корейских кораблей нанесли поражение.       Но это совсем не трогало корейцев. Есть и проблемы гораздо, гораздо хуже. Кровососущие твари заполнили города, деревни и даже столицу. Сначала от них пытались избавляться, но их становилось слишком много, они поджидали в каждом углу, жили в каждом пятом доме. Но что-то было не так. Нападения на людей не участились, беспорядочно разбросанных трупов больше не встречалось на пути, а численность населения не уменьшалась. Все встало на тормоз, и только временами люди ощущали на себе холодные неживые взгляды худых и бледных мертвецов, снующих рядом, скрывающихся в толпе. Люди научились варить настойку вербены и принимать её каждое утро, добавляли вербену в еду, и тогда среди населения снова всё затихло. Но затишье это не казалось безопасным.       На кладбища продолжали ходить с опаской, а в зимнее время совсем не приближались. На кладбищах жили упыри, не обезображенные сознанием, и продолжали нападать стаями. Вскоре могилы забросили, а тела умерших стали сжигать и хранить в урнах.       Чонвону уже исполнилось шестнадцать зим, недавно наступил девяносто восьмой год. Он продолжал изучать предметы и узнавать новые вещи, но уже с другим учителем, потому что прежний погиб в кровавой битве. Вся его семья осталась жива и невредима, даже младшая сестра и близнецы — они совсем не вспоминали травмирующие события, предпочитая развлекаться, брать от жизни всё и капризничать, как в старые добрые времена. Сладость воздуха тошнотворно пропитывала лёгкие при каждом вдохе.       Чонвон вспоминал о Хисыне не так часто, и от того каждая всплывающая мысль о заставляла откладывать перо и просто размышлять. Размышлять и размышлять. Хисын видел окружающий мир совсем по-другому, и таких как он уже гораздо больше. Несовершеннолетних принцев и принцесс не выпускали без сопровождения на улицу, и один Чонвон временами отпрашивался погулять, и только в редких случаях его отпускали без надзирательства дяди Сана. Чонвона отныне интересовали только они — кровопийцы. Хисына он больше никогда не встречал, хотя очень хотелось. Иногда он, больше не способный самостоятельно разбирать настойчивые мысли, отправлялся в родную библиотеку. Сказка о пророчестве по-прежнему хранилась в сундуке, её никуда не перекладывали и не убирали, и он снова смотрел на страницы, неизменные и родные, напоминающие о детстве.       Котёнок и щенок играли друг с другом.       Теперь это предсказание наконец-то улеглось в юношеской голове. Оно свершилось.                     После соглашения мирного договора прошло четыре месяца. Весеннее солнце только сильнее разгорячилось в угоду лету, цветы постепенно сменялись плодами, благоухали, насекомые тут и там пролетали мимо. Самыми страшными из них всё же были бумажные осы — небольшие создания с полосатым тельцем и острой мордой. Они скрепляли в кронах деревьев и дуплах большие коконы. Один из ульев нашли под изогнутой крышей, прямо над окном комнаты Чонвона. Крохотные осы проникали сквозь щели в комнату, и каждый раз при виде их его кожа покрывалась неприятными мурашками.       Евнухи разожгли факелы под ульем, и через час все осы до одной погибли от убийственного дыма, а бумажный шар был снят. Однако, кроме ос, Чонвон ещё обходил стороной бабочек. Он не понимал почему, но что-то каждый раз заставляло его отходить от них; как только он видел это насекомое с широкими пестрящими крыльями, то тело немело, а ладони начинали потеть.       Однажды в самом начале лета Чонвон снова прогуливался по цветущему и ухоженному саду. Жёлтые тёплые лучи грели его тело, мягкий ветер развевал флаги королевства, вывешенные вдоль стен зданий и крепости. Широколиственные деревья шелестели и качались, листья поблескивали и подмигивали. Вдалеке слышался хохот близнецов, ребячливо бегающих по двору, брызгающихся водой из пруда. Там, где заканчивался сад, начинался уход к домикам евнухов и дворцовых работников. Стража шла по своим делам, приближённые старшего брата разговаривали с личными служанками старшей наложницы, служанки же хихикали и отмахивались.       Чонвон вышел на улицу, чтобы насладиться солнечными лучами. Пели красивейшие птицы, собравшиеся на ветвях кизила внутри сада. Ему нравилась природа, нравились пейзажи, нравилось небо. Ему нравилось наблюдать за людьми издалека. Все они были столь разными, столь живыми. Ему нравились именно люди: помогающие друг другу, защищающие, любящие. Всё это восполняло в нём его собственные нужды. Словно каждый из них в этот момент заботился о нём. Трава в саду похожа на волны: она шёлком поддавалась ветру и притягивала взгляд, заставляя любоваться и забываться. Цветы рассеивались крохотными разноцветными вспышками, то появляясь из-за высокой травы, то снова прячась. Яркое синее небо огибало дворец, делая его ещё счастливее, красочнее.       Чонвон вздрогнул, когда бабочка подкралась незаметно, воспользовавшись его сбившейся бдительностью, и опустилась на плечо. Он отшатнулся, и тогда создание упорхнуло к зелёным кустарникам, больше не заинтересованное в человеке. Чонвон принялся за дальнейшие наблюдения, но за спиной раздался шорох. В траве, гоняясь за красочной бабочкой, теперь кувыркался чёрный щенок с вытянутой мордой и длинным тонким телом. Он выл, пыхтел, жаловался на собачьем языке, стараясь схватить бабочку, поиграть с ней на равных. Но, увы, он не умел летать, а она — выть.       Неуклюжий, ребячливый, щенок упустил бабочку из виду, а она мягко упорхнула в кроны деревьев, исчезая навсегда. Малыш почесал задней лапой за ухом и встал обратно на все четыре, внезапно оборачиваясь к человеку. Чонвон оказался замечен, по рукам разошлось колющее чувство. Чёрный щенок медленно подошёл к помостку, и Чонвон спрятался за углом здания.       Хруст веток. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Звук похож на перелом костей, перебивался шелестом и чавканьем жидкости. Совсем похожий на восходящих мертвецов из каменных могил, их переломанные кисти и вогнанный в грудь осиновый кол, горящие глаза и струящуюся слюну, пробитые губы от острых клыков. Перед глазами выросли бледнолицые неподвижные фигуры в длинных халатах, с мёртвыми матовыми волосами, с красными точечными зрачками, насыщенными кровью.       Ещё шелест — из-за угла вышел мальчишка, его ровесник, немного ниже и худее. Маленькие щенячьи глаза, раздутый покрасневший нос и опухшие уши.       — Ты щенок?       Мальчишка с угольными волосами наклонил голову, выпятив губы.       — Нет. Я Харуа.       — Это ведь ты только что пытался поймать бабочку?       Мальчик обернулся, как бы пытаясь возобновить в голове приятное времяпрепровождение с красивым насекомым, и покачнулся на голых пятках. В целом, он был полностью нагим. Босые ноги стояли на нагретых досках.       — М-м, — промычал он, качаясь, смотря себе за спину. Ноздри его слегка раздувались, глаза присматривались к ближнему дереву. — Да… красивая… у меня никогда не получается поймать их. О, птички!       — У тебя красивое имя, — честно признался Чонвон, и мальчик-щенок снова обратил на него внимание, улыбаясь во все зубы. — Ты родился не здесь. Имя не корейское. Ты японец?       — Ну-у, — мальчик почесал за ухом и снова покачнулся, словно совсем не мог устоять на месте. Он постоянно крутился и смотрел по сторонам, затем снова прямо в глаза, и вновь раскачивался. И всё время чесал то ухо, то нос, то руки и шею. И часто-часто облизывал губы. — Наверное… Папа сказал, что нам нужно приплыть сюда, потому что нас ждёт в нашей стране ин… ив… икзивиция! Пить бы… у тебя есть вода?       — Вода…       И правда, кожа у мальчишки смертно сухая, глаза покрасневшие, губы потресканные. Чонвон отошёл от забора и направился за королевские ало-изумрудные покои с красивой крышей, на которой раскачивались бумажные фонари, пропадая во внутреннем саду, где повсюду петляли дорожки из больших камней. Его не наблюдалось некоторое время, пока он набирал воду из дворцового кувшинника, но после он вернулся с ковшом чистой горной воды. Он вспоминал, как Хисын так же заботливо относился и к нему, совершенно незнакомому сыну чужого отца, и следовал примеру. Харуа едва ли не набросился на воду, вмиг испивая весь ковш до конца; от рвения и жадности капли заструились по лицу, шее и покатились по нагой загоревшей груди. По его плечам рассыпались солнечные веснушки.       Допив, он вернул ковш принцу. Но не прошло и секунды, как он навострил уши и вновь громко задышал, принюхался. Его взгляд зацепился за фигуру в цветочном летнем саду, а после к ним вышел король собственной персоной, держа в одной из рук бамбуковую палку. Глаза его злобно впивались в волчонка — а тот и дёру дал, выпрыгнув за ограду…                     Чонвон сильно получил в тот день, даже сильнее, чем перед войной, хотя казалось, что всё начинало налаживаться. Шрамы остались на его юношеском теле и больше никогда не сойдут. Закрыв книгу пророчеств, он раскрыл вытянувшуюся, похудевшую и утончившуюся ладонь, вдоль которой проходился бледный рубец — награда и наказание кровной королевской клятвы. Ему потребовалось дать её в четырнадцать зим, а потом он стал украдкой замечать, что у Кванхэ была такая же.       К пророчеству он теперь относился больше с опаской, чем с заинтересованностью, и каждый раз заглядывал в книгу, чуть что происходили изменения в мире. Он видел картинку, где в ночи бело-рыжий кот размыкал у шеи котёнка клыки; на следующей странице котёнок лежал, а бело-рыжий незнакомец удалялся в ночь с рукописью. Его настораживало это предсказание, и каждый раз он вчитывался в строки:

ТЕНЬ У ВОДЫ

Небесная Книга потеряна в ночи,

Сотрясая небо и землю;

Только смерть могла открыть новую главу в истории;

Чёрный кот стоял в сумерках.

Тень феникса внезапно восстает из пепла;

Ветры и облака в конечном счете защищают праведников.

Если спросить, кто отомстит за свои обиды в будущем,

Один-единственный меч холодного света сведет счеты.

Кровь и слезы текут через три поколения,

Прошло сто лет, горы и реки молча изменились.

Там, где встречаются две звезды, поднимаются

Драконы и змеи,

Десять тысяч миль темных облаков окутывают

Императорский дворец.

С рассветом и рассеиванием мороза,

одинокий город и убывающая луна освещают верные души.

В конечном счете добро и зло будут явлены небесам,

И их героические имена оценят потомки­­.

      Вчитывался и совсем не понимал.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Полуночная песня океана проносилась стрелами по улицам, хлёсткие порывы оставляли когтистые царапины на стенах, откуда вытекала невидимая кровь. Кто-то проносился вдоль улиц, разносил апрельский ветер, раскачивал телеги и пугал неспящих лошадей, дразнил собак, заходящихся в лае, чуть реже — в скулеже. Катаны отражали кровавые разводы острыми лезвиями, в них блестела округлая луна — она же причина переполоха.       Самураи не дремли. Они выскакивали из теней здесь и там, прятались в изгибах крыш, на широколиственных деревьях, вдоль заборов и тянущихся к небу колонн. Немая тревога проскользила по каменным дорогам Киото, не трогая мирно спящих жителей, но заставляя смотреть в оба чутких и внимательных воинов, чьи руки покрыты мозолями, а тела — толстой защитой. Они рисковали попасть в пасть зверям с крупными и острыми зубами, пропитанными ядом.       Популяция волков в лесах увеличивалась ежедневно, на окраинах повысились нападения, лесные охотники и дровосеки страдали первыми, однако их тел никто не находил, даже обглоданных костей; лишь рванная в клочья одежда и инструменты.       Даики Мисима, наполовину лысый самурай с короткой бородкой, служащий преданно регенту и ненавидящий сёгуна, со всей ответственностью и рвением подходил к защите города. Он дежурил по улицам рыбных рынков и проницательно оглядывал окрестности, вслушиваясь в пение ночи, цокот беспокойных цикад и далёкий вой волков на полную луну. Цикады временами выпрыгивали из высокой травы, сидели огромными поблескивающими пятнами на деревьях, тряся крылышками, чёрными противными глазами-бусинками следили за настороженным воином.       Услышав странный, нехарактерный для ночных улиц шум совсем рядом с божественным храмом Будды, Мисима обернулся на сложенные мешки мусора, сжав рукоять катаны. Под военным кимоно в нагрудном жилете у него хранились вакидзаси на случай, если придётся вести ближний бой, зубы к зубам. Мешки свалились, заведя тревогу в сердце, на землю рухнул обезображенный человек, трясущийся в агонии. Слюни обильно стекали, конечности дрожали и выкручивались, человек выл от боли и пыхтел, скулил — заражённый. Его выкручивало на пыльной дороге, он задевал телом мешки и мусор, выгибаясь и крича на всю улицу.       Мисима дёрнул головой в сторону жилых домов — в одном из них загорелся в этот момент свет.       — Тебе настала пора умереть, волчья дрянь…       Самурай приблизился к заражённому, из челюстей которого сквозь кровь пробивались новые зубы на замену выпавшим, ногтевые пластины отрывались без труда, а глаза насыщались оранжевым цветом. Только он занёс катану, как услышал совсем рядом вой и рык, заставивший обернуться. Чёртовы волки проникли в город; трое, нет, четверо, нет, пятеро — да сколько же их?! — неподвижно стояли на крышах лавок, одноэтажных деревянных домов, камнях и дороге, их освещали покачивающиеся бумажные фонари, окрашивая разномастную шерсть в кровавый.       Только сейчас в свете огней на закрытых деревянных лавках и домах стали видны глубокие прорези от когтей, аловато-бордовые, истекающие кровью. Весь город стонал и выл от боли во власти лесных мохнатых чудовищ, что больше привычных долговязых оками, живущих у подножий гор, вдвое. Длинные грубые пасти крепко смыкались, осознанные горящие в темноте глаза не сводили зрачков-стрел с цели.       Оками… «Окури-оками», на которых росли все дети Японской империи, всегда повествовали о волках, что выступали защитниками лесов и гор, помощниками нуждающихся людей: они, заходя, предупреждали жителей селений о грядущих природных катастрофах, хранили поля от вытаптывания кабанами и оленями, служили защитниками путников в горных лесах. В одной истории оками вывел из чащи слепого флейтиста, спася его от неминуемой смерти. Это святые духи, которые никогда не стали бы приносить беды людям. И всё же они здесь…       Больной на земле хрустнул позвонками и привлёк внимание. Мисима вздрогнул и отскочил от него, сам не поняв, когда сумел так приблизиться. Неоторопелые медлительные шаги приводили его к ступеням священного храма. Заражённый завыл снова, привлекая внимание оками, и вместо ногтей вырвались наружу кости, становясь когтями, мышцы стали сокращаться интенсивнее, разрывая человека изнутри. Покрываясь шерстью, пробивающейся сквозь кожу вместе с кровью, человек становился ёкаем, самым настоящим волком, удел которого… защищать урожай. Не так ли?       Позади послышался стрекот, как от большого костра.       Мисима обернулся, вытаскивая вакидзаси, и увидел загоревшиеся алым высеченные изображения волков на стенах храма, что, по поверьям, защищали от пожара и воровства. Искра прошлась вдоль углублений рисунков, как по фитилю, и они загорелись адским огнём.       Вой.       Волки завыли один за другим, он видел это. Они все — и на крышах лавок, на крышах домов, за камнями и в переулках — подняли морды к небу и истошно завыли, будто завершая ритуал посвящения. Новообращённый оками затряс мордой, его пышная шерсть заструилась по шее, лишние волоски слиняли на землю, теряясь среди грязи. Чёрный нос зашевелился, и он тоже вскинул морду, подключаясь к общей песне.       Мисима опустил катану и вакидзаси, наблюдая за волками. Только что на его глазах один из жителей обратился в ёкая, его душу забрали духи леса, а он не сумел этому воспрепятствовать, хотя это прямая обязанность военного дежурного. Растерянные глаза забегали по хищникам, чьи глаза не переставали гореть голодным пламенем, и в свои пятьдесят с лишним лет воин ощутил давно забытое чувство полной потерянности и загнанности в угол. Вожак стаи первым опустил морду и посмотрел ему в глаза; слишком, слишком осознанно для оками! Даже ёкаи не могли так мудро делиться молчаливыми мыслями.       Следом за вожаком волки убежали, снова прячась в тени города, исчезая с его глаз прочь.       Мисима сипло и резко выдохнул, выронив из рук оружие. Словно ничего и не было. Только разбросанный мусор, кровь и квадратные ногти остались уликами произошедшего минутою раннее.       Он обязан предупредить регента.                     В сладостном дворце уже давно царила мать-луна. Её свет ласково проникал в раскрытые ставни, озаряя тёмные покои Тоётоми Хидэёши. Он лежал на роскошных одеялах, прижавшись спиной к бумажной стене с живописными картинами величайших гор и журавлей-адептов, и гладил по тонкой ножке наложницу, что разделяла сегодняшнюю ночь вместе с ним. Крохотная, хрупкая и нежная — лепесток пиона…

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела, О, с какой неохотой.

      Девочка обмякла с улыбкой, прижимаясь мягкой детской щекой к плечу мужчины, касаясь молоденькими ручонками его мозолистых взрослых рук. Ей всего двенадцать зим, но как же ей повезло оказаться здесь, под крылом величайшего регента. Так, как он любил её, не любил больше никто в её жизни.       — Прекрасное звучание.       — Мацуо Басё, — прошептал Хидэёши, лаская бархатную нежную кожу девицы. — Прекрасный поэт. Всегда приносит самые лучшие стихи.       — И правда… — она разнежилась от близости и взялась за крупную ладонь, поворачивая внутренней стороной. Глубокие морщины прорезали кожу поперёк, и линия жизни как не кстати обрывалась на середине. Наложница провела по ней пальчиком и вздохнула. — Господин, хотите, погадаю вам? Что-то неладное у вас здесь…       — М? — он поднял брови. Не верилось ему, что такая малышка хоть что-то смыслила в этой жизни, наверняка хотела одурить его. — И что же?       — Ваша линия жизни совсем короткая, — без тени фальши произнесла она с искренним и добродушным сердцем, потирая его ладонь большим пальцем. — Видите, она блуждает вокруг холма Венеры. Кажется, совсем скоро вас ждёт что-то очень опасное… Линия судьбы у вас выходит из холма Луны, вам срочно стоит покидать страну, иначе точно случится беда, ох, беда… — наложница обеспокоенно села и раскрыла мужскую ладонь сильнее, вчитываясь уже не так беззаботно. — Линия сердца у вас коротка, — она улыбнулась болезненно, кивая самой себе. — Как вы себя чувствуете, господин? — ей огромные глаза-омуты уставились на лицо слегка осунувшегося мужчины.       — Твои предсказания совсем глупы, — отрезал он, грубо заставляя девочку сесть обратно. — Ты должна бросить заниматься всем этим…       — Вы что-то забыли в том королевстве, так ведь, господин? — Хидэёши замолк и хмуро уставился на девчонку, ожидая продолжения. В свете ночи она выглядела совсем невинной и притягивающей, и гнев сам по себе стихал. Чертовка. — Какая-то книга… в ней сказано о том, как предотвратить беды из-за оками.       Регент моргнул, тотчас на него обрушилось осознание.       «Пророчество о коте, змее и вороне». Вот, что донимало его последние месяцы. Он постоянно чувствовал, что что-то уходило сквозь пальцы, но никак не мог найти этому ответ. Никогда прежде — и вот снова!       В бумажные двери постучали.       — Входите, — отозвался Хидэёши, прекрасно зная, кто явился в ночной час.       Самурай Даики Мисима вошёл в покои и опустился на колени перед футоном, склоняясь лбом к полу, преклоняясь перед регентом, чьи владения расстилались за пределами дворца на долгие ри. Подняв голову, воин доложил:       — Они пробрались в город, господин. Оками заражают жителей, в наших краях становится всё больше духов и… волков.       Хидэёши стиснул челюсть, и скрип его зубов разошёлся по всей комнате.       — Отправь воина из горного клана в Ханян, Мисима. Он должен достать для меня то, что принадлежит Кюн Сонджо.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Беспокойная ночь никак не могла убаюкать город. Жители зажигали свечи, качали громких младенцев, пели успокаивающие песни и колыбельные, открывали ставни для свежего воздуха; лошади в конюшнях нервничали, ходили по кругу, жевали вяло сено и оберегали жеребят; конюхи из-за бессонницы предпочитали работать, тратить время на полезное, чистили стойла и носили свежую воду; повара и слуги в спальных колпаках выходили подышать свежим воздухом из своих крошечных домиков для прислуги, иногда встречаясь с дежурной стражей, и возвращались обратно; совы переговаривались с лисами, бегающими от куста к кусту, а зайцы резво ныряли в глубокие норы у деревьев; мертвецы блуждали, словно горные духи, по улицам, держа в руках фонари с голубым пламенем, тихо переговаривались, делились вестями, иногда даже улыбались и жили жизнь.       Хисын, беспокойно гулящий в ночи, время от времени оглядывался, а после взглянул на полноликую луну. Ещё в полночь слышались издали волки: большие, гораздо величавее, чем обычные псины, и гораздо человечнее людей. Обе стороны нечистого мира старались не пересекаться. Резкий и специфичный запах волков агрессивно вбивался в носы, заставляя голову кружиться от неприязни, а ещё волки обожали вербену и валяться в её зарослях.       Сан проводил время в библиотеке за написанием романа. Накануне он смертельно устал, но, как бы ни крутился в постели, сон его не одолел. Перо временами валилось из рук, а свеча потухала, но он продолжал медленно, слово за словом выписывать новые строки романа, внедряя в персонажей частицу своей души. Теперь это военный роман; о тяжёлых временах, что пошатнули каждого жителя, что пошатнули его самого. Он писал об ужасах, через которые проходили мирные люди, дети… ему хотелось написать о том, как происходит война глазами самых чистых и искренних существ — детей. Он писал и представлял перед собой сосредоточенного маленького мальчика под светом луны, что сидел полуобнажённый возле клепсидры, считал каплю за каплей и терпел жжение от бамбуковых палок на спине.       Этот повзрослевший мальчик сейчас сидел в коридоре королевских архивов и, положив подбородок на сложенные руки, смотрел на светлое ночное небо через деревянное окно. Он воображал, как вдалеке, по просторным долинам скакал табун диких лошадей; они свободны от оков, они предоставлены сами себе, могли довольствоваться ночью и безмятежно скакать всей семьёй, не зная страха. Если присмотреться, можно увидеть, как вместе с ними резвилась стая волков, прыгая, падая в траву, скатываясь кубарем. Жеребята бегали с щенятами, играли в догонялки и вместе спотыкались, пока родители громко восклицали что-то на их языке и подгоняли скорее подниматься. Им тоже не спалось; ровно так же, как и всем в Ханяне.       На коленях его лежала закрытая книга пророчеств. Сердце невнятно подсказывало, что вот-вот должно что-то произойти, а может, весь город был наполнен подсказками и предупреждениями: и нагрянувшая на всех существ бессонница, и ночное небо без звёзд, лишь с луной, и вышедшие на прогулку вампиры… Чонвону очень нравилось это наименование, которое он нашёл в зарубежных книгах. Кровопийцы и упыри сквозили ненавистью и омерзительностью, а ведь они совсем таковыми не были. Лишь отличались. Как и все люди. Все люди отличались друг от друга, за свою непродолжительную жизнь Чонвон не встречал двух очень похожих людей. Даже его братья и сёстры совсем не были похожи… Кванхэ был спокойным и сильным, Чансук — той ещё привередой и драчуньей, а близнецы — пугливыми пташками, и то, сестрёнка постоянно забирала себе всё самое лучшее, привлекая внимание и пытаясь заполнить пустоту, которую оставляло мамино равнодушие. Братишка же обижался и плакал, не понимая, за какие грехи его ненавидят. А всё потому, что мама почему-то любила сына больше, чем дочку. Чонвон давно провёл сию параллель.       Хисын стоял у пустой телеги без лампы и фонарей, притаившись в темноте. Чутьё подсказывало ему, что сегодня должно свершиться неверное правосудие. Если ничего не предпринять, то победят плохие, а там и гляди, плохие станут хорошими по сложению легенд, через множество веков, когда история перепишется рукой историка. Перед глазами Хисына тянулись стены дворцового комплекса со внутренним двором, фонтанами и скульптурами-рыбами, из ртов которых вытекала вода. Стриженные из кустов животные смирно сидели, приветственно приглашая внутрь. Стража стояла у ворот, многие солдаты ходили и по комплексу, охраняя множество построек. Добраться до королевских покоев будет сложно.       Хисын выдохнул сипло, прижимаясь затылком к деревянной стене позади. Он слышал это: рвение, жажду убийства, верность, — аромат благоухал недалеко, смешиваясь с чужими, но они не были такими же насыщенными и бурными. Плохо дело.       Чувствительные глаза Хисына зацепились за юркую фигуру, передвигающуюся бесшумно и незаметно в ночи. Японский воин пробрался без проблем на территорию дворцового сада и притаился, медленно и абсолютно беспрепятственно пробираясь к цели. Тогда вампир выплыл из укрытия, теперь уж точно напрягая стражу; они заметили его давно и наблюдали за то краснеющими, то чернеющими в темноте глазами.       — Вход запрещён. Уходи отсюда, кровосос, — гвардеец осмотрел существо с головы до ног и сморщился, сплёвывая на землю. Ладонь крепче сжалась на мече; незнакомец не вооружён, но всё равно чертовски опасен. Хисын вяло взглянул на гобелен на груди и прикреплённую веточку вербены.       — У вас чужак на территории, — Хисын перевёл взгляд с их лиц на двор, где успешно продвигался по саду чужеземец, едва видимый в ночи. — Поглядите сами, коль не верите.       — Не заговаривай нам зубы! Сейчас мы повернёмся, а ты нападёшь, знаем мы ваши уловки!       — Я абсолютно серьёзен с вами, — он неотрывно смотрел в одну точку — в спину ниндзя. Кажется, он услышал их, так как обернулся и замер. Хисын ухмыльнулся. — Вот он, взгляните.       Второй стражник всё-таки обернулся и дёрнулся, похлопав напарника по плечу и показав в глубину сада. Его глаза расширились от недоумения и шока.       — Гляди, гляди, он там! Эй, стоять на месте! Во дворец запрещено входить! Эй!       Хисын развёл руками, в последний раз взглянув в глаза самонадеянному мужчине в военном халате, и удалился; по крайней мере, так показалось им. Однако он сделал крупный круг и обогнул территорию, передвигаясь быстрее и незаметнее, испаряясь в воздухе, показываясь всего на кратчайший миг. Он пробрался без труда во дворец. Запах привёл его через долгие дворцовые галереи и дворы. Скрываться от стражи и проснувшихся евнухов было несложно. Он добрался до внутреннего сада с клепсидрой и замер, присматриваясь, прислушиваясь и принюхиваясь к местности. Слуги собирались на улице, часть забежала в здание, где жили королевские дети, повара в домиках на восточной стороне проводили собрание… стражники издавали много шума, пробуждая весь дворец. Будет неплохо, если ему не придётся вмешиваться в ход роковых событий.       Чонвон услышал совсем издалека странную возню, словно кто-то бегал в глубине здания. Дядя Сан? Стража? Спрятав книгу под нижний слой халата, юноша поджал губы и встал; перед глазами всплыл образ: в бархатной шкатулке в его комнате лежал кинжал, подаренный ему на один из дней рождения дядей. Он же служил генералом. Чонвон никогда не прикасался к нему, никогда не пользовался; внутри него никогда не было жажды причинить вред живому существу… шкатулка сменилась оторванными ушами кролика и залитыми кровью руками; огромными глазами евнуха и громким шёпотом придворных; пожизненное клеймо жестокого ребёнка демона. Он не знал, что кролику больно. Раньше не знал. Теперь, когда отец показал ему, он знал. И больше не хотел. Ему было так жаль, так жаль…       Чонвон медленно поплёлся по пустынному коридору. Чёрствая кожа книги притиралась к его рёбрам неприятно, перевязанная халатом. За окнами уже не светила луна, природа словно затихла, увяла. Не удержавшись, он остановился и подошёл к одному из окон, чтобы развеять наваждение, но нет; табуна больше не было в долине, в саду начался переполох, а луну заволокли тучи. Чонвону показалось, что если он обернётся, то перед ним возникнет жуткое улыбающееся лицо с глазами-точками, как из романа дяди о демонах…       Он обернулся, но лица не было. Был он. Силуэт, едва очерченный в ночи. Ни одного открытого участка кожи, лишь прорези в ткани на лице, предназначенные для блестящих кровожадных глаз. Чонвон ещё не достигал по росту взрослых мужчин, ему бы ещё немного подрасти, и это заставляло его чувствовать себя муравьём рядом с осой.       Крохотные осы проникали сквозь щели в комнату, и каждый раз при виде их его кожа покрывалась неприятными мурашками.       Ниндзя схватил его за ворот халата, руками ощупывая всё тело. Поскорее бы найти и уйти, бросить глупого мальчишку здесь, пока не стало поздно для побега. Чонвон постарался отпихнуть от себя мужчину кулаками, но получил пощёчину. Вдруг острая боль прошлась по грудной клетке и животу — его халат прорезали ножом, коряво и беззаботно задевая остриём тело, оставляя глубокий след. Юноша закричал от боли, наливая жаждой крови глаза чужеземца, и его страх быть обнаруженным заставил совершить ещё один удар ножом в живот, чтобы поскорее умер, прекращая доставлять проблемы.       Книга пророчеств выпала из-за развязанного пояса. Ниндзя схватил её и, осмотревшись, наткнулся на два алых глаза в темноте. Побег через окна — через несколько секунд его уже нигде не видно.       Хисын чувствовал приближение стражи, но не мог отпустить. Он упал на колени возле умирающего юноши и поднял его голову, заставляя взглянуть себе в глаза. Всегда спокойное лицо сейчас обременилось тяжёлыми прозрачными слезами. Чонвон плакал и захлёбывался. Слёзы обжигали вампирскую кожу теплом; Хисын стиснул челюсть, слух навострился от эмоционального потрясения; они уже слишком, слишком близко… Хисын рыкнул от боли, когда прокусил себе руку у тёмных вен, и поднёс кровоточащую заражённую кровь к устам мальчишки.       — Пей. Пей, малыш. Пей, мой маленький…       Холодная рука гладила по волосам, и Чонвон из последних сил лизал кровь, наполненную железом, холодом и пульсацией. Она мгновенно впитывалась в него, разгонялась по телу, и через несколько продолжительных, вечных секунд Чонвон закрыл глаза, покидая человечество. Он наконец-то отправится в другой мир, переродится, чтобы прожить счастливо.       Хисын опустил от бессилия руки и уставился невидящим взглядом на лицо умершего юноши, не зная, сумеет ли он побороть смерть. Собственное эгоистичное сердце не дало ему отпустить бедное создание на упокой, он обрёк его на вечные муки в жестоком мире, подвергнув непрекращающимся испытаниям и ненависти… если бы только Хисын знал, на что обрёк он своё дитя, он бы скорее вспорол себе живот и нафаршировал себя вербеной, чем допустил бы такое.       — Вот он! Это он! Ваше Высочество!       Стража королевских архивов оказалась здесь вместе с мужчиной, одетым в форму старшего чина королевской гвардии. Хисын, подняв голову, признал в нём заметно постаревшего из-за войны дядю Сана; именно он отбирал у него дитя в тот день, едва дав подарить защитную веточку вербены. Только вот защищать его нужно было не от вампиров.       — Чонвон! Ты… чёртов упырь… Ты убил его!       Хисын встал, делая шаги назад, щурясь и следя за каждым резким движением. И когда Сан первым делом проверил состояние племянника, Хисын подошёл к окну спиной и откинулся назад, выпадая из него. Стража рванула к ставням, но никого не увидела. Вампир снова скрылся в тени, избегая наказания и покидая территорию. Мужчины сложили мечи в ножны и вернули взгляды на покинувшего мир принца, над которым навис роняющий слёзы генерал.       Никто не станет горевать из-за смерти демонического дитя. Кроме дяди Сана.