Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто же, подделываясь под вид добродетельного, бесчестит семейства, бесстыден и лжив, необуздан и лицемерен, тот назовётся «оскверняющим путь».

И вот, кто постиг четырёх странников, кто — хозяин дому, богатый разумом, ученик достопочтенных и мудрый, — понял, что все они таковы, у того не иссякнет вера, — ибо он всегда различит неиспорченного от испорченного и не сравняет нечистого с чистым.

Чунда сутта. «Кузнец Чунда»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Жили когда-то два духа, мужественный Мандзю и прекрасная Сака — одна по приказу Богов заботилась о листьях хиганбаны, другой отвечал исключительно за цветы. Боги запрещали духам видеться, чтобы они не отвлекались от ответственного задания, но они нарушили запрет, встретились и полюбили друг друга. Тогда разгневанная Богиня-солнце Аматэрасу разделила несчастную пару и в качестве наказания наложила проклятие — цветы Мандзю больше никогда не могли встретиться с листвой Сака. С тех пор действительно — когда хиганбана цветёт, её листья опадают, и наоборот — цветы увядают, когда растут листья.       Поминовение. Алые волны цветов колыхались на ветру, приходящем через отворённые настежь двери, окружая одиноко стоящий атриум в поминальном зале. Мужчина, облачённый в белый халат с цветком на груди, медленно и неспешно подошёл к дощатой постели, увешанной алыми тканями; лицо усопшего умиротворено, спокойно, одет он в самый лучший халат багрово-чёрных цветов, под стать хиганбане, принесённой со всей столицы.       Кванхэ снял шляпу, бусины зазвенели, распевая погребальную песнь. Он опустился медленно на колени и коснулся холодной серой ладони, закрыв глаза и понуря голову. Глаза наполнились слезами. Он любил младшего брата, каким бы он ни был.       — Чонвон, не печалься о том, что оставляешь нас; ты ушёл в блаженство, и мы, твои родственники, надеемся воздать тебе посмертные почести, процветая в этом мире твоими благодеяниями.       Запах благовоний наполнил зал. Тишина держалась смертная, никто не смел произнести ни одного слова, все лишь наблюдали за размеренными, плавными движениями мастера — шаман явился сюда, чтобы почтить память королевского сына. Об умерших никогда не говорят плохо; все силились сохранять молчание. Ыйин одна из немногих не сдерживала слёз, утешаемая учителем лама. Младшие дети послушно стояли в первых рядах красной дорожки, ведущей от атриума к выходу, и смотрели за церемонией. Шаман обращался к одной из трёх душ, прося как можно скорее покинуть тело и переродиться прекрасным созданием, на чью долю не выпадет ни единой беды, ведь за все беды он уже расплатился в этой жизни; он просил, чтобы душа отправилась в Чистые Земли, где сможет спокойно дождаться возможности снова обрести жизнь.       «Кай-лу» разнеслась тревожным, печальным пением по залу, и все знающие подхватили её. Присутствующие на церемонии гости покачивались, распевая молитву, и вместе с ними покачивались ураганные лилии, разнося по округе пыльцу. Шаман взял кисть, обмакнул её в чернила и стал выписывать гороскоп, насыщаясь энергией умершего. На большом пергаменте он составлял пути, вырисовывал линии, чернил пятна, и вдруг его ладонь дрогнула, а кисть выпала из руки на пол, окропляя блестящие доски чёрными мазками. Король обеспокоенно и нервно шагнул вперёд, хмурясь из-за плохого предчувствия.       — Что случилось, мастер?       — Вашему достопочтенному сыну суждено переродиться… — старик встал с колен и поднял пергамент, смотря на растекающиеся линии; чернила тянулись лапками вниз, к краю листа, всё больше омрачая картину. Зал окончательно затих. — Однако он не направляется в Чистые Земли. И в Подземном Мире ему нет места. Перепутье ему тоже закрыто. Он не сумеет переродиться в человеческий облик, но и зверь или пресмыкающиеся ему недоступны…       — Что это значит? — прогремел голос короля в тихом зале.       Священнослужитель выронил пергамент и покачал головой, прижимая к груди ладонь и спешно покидая церемонию. Сонджо переглянулся с Ыйин, что бледна, как снег, и взмахнул руками, чувствуя приближающуюся волну гнева. Гости вздрогнули, опасаясь ярости короля. Младшие близнецы нагнулись к брошенному гороскопу и подняли его, всматриваясь в непонятные им символы и писания.       — Приказываю хоронить его! Немедля!

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Воск слезами скатывался по длинным изогнутым пальцам свечей. Опасные мерцания освещали дубовые тёмные стены, укрытые звёздными занавесями, за которым в углах собиралась паутина. Сквозь плотные ткани ничто не способно пройти внутрь комнаты, ни одно зло и ни один любопытный людской глаз; только вороны садились на карниз, щипая перья, и с громким криком улетали, завидев снующих поблизости кровопийц. Толстые книги с китайскими иероглифами стояли в ряд на полках, служили подставкой под железное блюдце свечи, подпирали старинный стол. Украшенная временем рука, полностью исписанная чёрными священнописаниями, прикрепила к деревянной панели бумажную бирку — талисман от демонов и нечисти. На стенах по-прежнему висели черепашьи панцири.       Длинное наслаиваемое платье касалось подолом пола, укрывая отдыхающее на кресле-качалке тело. Ладан разносился по помещению, иногда заставляя чихать и морщиться. Настойчивый стук разнёсся по двери, и рука потушила светильник, покрывая внутреннее убранство гадального дома темнотой, сгущающейся в её углу.       — Добрый день, госпожа.       Королю неведом страх перед законом. Яркий дневной свет прорезал тьму комнаты, осветил летающий хоровод пыли, обозначил фигуру в углу, размеренно покачивающуюся под пледом, скрывающуюся от глаз. Она заметно постарела, пускай ей нет ещё сорока весен.       — Добро пожаловать, Ваше Величество. Что вас привело ко мне вновь?       — Мне хотелось бы, — он запер дверь за собой и замер, тяжело выдыхая. Некоторые пряди его длинных волос поседели, несмотря на то, что он совсем ещё не стар. Белость нитей в хвосте привлекала внимание ясновидицы, — узнать судьбу души моего сына. Он…       — Погиб три дня назад, я знаю, Ваше Величество. Вы совсем недавно похоронили его на семейном кладбище.       Король кивнул.       — Верно.       — Прошу меня простить, но я больше не гадаю…       Женщина помотала головой и закашляла, прикрыв рот ладонью. Только сейчас король заметил явные изменения в гадальном доме с тех пор, как он видел его шестнадцать весеней тому назад: полы и стены выглядели неухоженно, больше не было того шикарного блеска, не витал аромат приятных благовоний, только лишь душный дурманящий ладан наполнял зал. Из курильницы шёл витиеватый дым из подожжённой растолчённой вербены, отгоняющей незваных гостей. Оберегов и рун стало больше, они покрывали практически каждую часть комнаты, включая руки и лицо ясновидицы.       — Что с вами? Мне нужно гадание! От этого зависит жизнь империи!       — Я не могу… — ещё один сухой кашель. Они смотрели друг другу в глаза почти навязчиво, и женщина потёрла лицо, жмурясь словно от боли. — Судьбу нельзя изменить… Совсем скоро вас ждёт гибель… Прошу, уходите. Уходите!       Свечи на столе стали волноваться; женщина накрылась пледом полностью, стены вдруг воздвиглись выше, тени стали длиннее и опаснее, острые зубы и красные глаза уставились на него. Вот-вот они вцепятся ему в глотку, прогрызут мышцы, польётся на пол кровь. Из-за длинного пламени свечи выросла морда твари, и король распахнул дверь, выбегая на яркую улицу, освещённую апрельским солнцем. Его сердце билось от страха, словно он, будучи маленьким мальчиком, впервые увидел чудовище на потолке своей спальни.       Отряхнув халат, Сонджо осмотрелся и пошёл ко дворцу; ему никак не удавалось избавиться от ощущения слежки. Кто-то продолжал смотреть ему в затылок.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Хлёстко объявленный военный трибунал спустя несколько часов после похорон принца всполошил весь город. Зеваки скапливались, толпились у эшафота с двумя воткнутыми в дерево мечами, сверкающими в свете дня и отполированными до опасной остроты. Король собственной персоной проведёт смертельную казнь гвардейцев, что допустили чужаку пробраться под покровом ночи во дворец и убить одного из членов королевской семьи. Сонджо не верил больше ни в какие предсказания, не верил гласу обычного люда: их мнение разделялось во всём, от посева зерна до управления империей. И теперь он, прожив шестнадцать лет с верой в слухи, жалел о том, что не сумел уберечь одного из сыновей.       И всё-таки он не был порождением демона, как ему нарекла ясновидица — она лишь глупая дура, что узнала о собственной ошибке и струсила перед проблемой. Жажда крови затмевала разум, и Сонджо ходил по краю эшафота, дожидаясь, пока пройдёт достаточно времени и колени опущенных солдат покроются вмятинами от камней и грубого песка. Когда-то так они вешали кровопийц, а сейчас отсекали головы людям — времена менялись.       — Мун Исыль.       Сан, единственное доверенное лицо короля, исполнял роль палача, одетый полностью в чёрное платье, с собранными в косу волосами. К Исылю генерал гвардии и королевский советник питал особенно негативные чувства, вспоминая день убийства племянника; тогда он слышал презрительные смешки и расслабленность в голосах охраны, которые считали, что охота велась на кого-то более важного и ценного, чем адское отродье. Он не имел возможности спустить им кишки или выпроводить со дворца. Сан всю жизнь сожалел о том, что друг относился к сыну, как к псине, но совсем ничего не мог сделать… сейчас он благодарен за защиту дитя, пускай и посмертно.       Стражник с седыми усами и текущим потом со лба, едва волоча ноги, взобрался на подиум, заходясь в просьбах и мольбе помиловать. Он-то считал, что всё дело крылось лишь в том, что они не поспели вовремя на защиту… но за решением Сонджо хранились гораздо более серьёзные мотивы.       — Последнее слово, Исыль.       Сан дёрнул его за волосы побольнее и ударил по лицу так, что из губы потекла кровь. Бывший стражник зажмурил один глаз от боли и зашипел, вытягивая взглядом из толпы жену и сына, рыдающего ей в юбку.       — Прежде всего я прошу прощения за всё, что произошло, перед королевской семьёй. Не потому, что я здесь. Я действительно считаю, что… покойный принц заслуживает извинений. Спасибо моей сестре и дорогому другу, моему сыну, семье и друзьям. Я всех вас люблю. Спасибо всем присутствующим и офицерам за сочувствие. Моей жене я хочу сказать, что благодарен за то, что ты есть в моей жизни. Я очень люблю тебя. Береги себя. Я буду тебя ждать. Я готов…       Сонджо дёрнул губой, взглянув на заходящего в плаче ребёнка, и поднял руку, прося увести всех женщин и детей подальше от места казни. Ни одно дитя не должно видеть, как совершались убийства и резались головы, чавкали мышцы и струилась кровь, подобно дворцовому фонтану — всё это пережитки жестокого прошлого, когда палачество переходило от отца к сыну. Неосужденные гвардейцы оперативно вытягивали из толпы матерей и детей, совсем юных парней и девиц тоже, если на вид им не больше шестнадцати весен. Все они отправились по домам под надзором сопровождающих, одетых в военную форму.       Сонджо повернул голову и кивнул. Сан умело запряг голову стражника в отверстие; повернуться совсем невозможно, дерево оставляло в шее занозы, с каждым верчением становилось всё больнее. Сан взялся без лишних слов за рукоять мача и напряг выступающие мышцы. Шинк! Голова с грохотом упала на деревянные доски и покатилась, а кровь полилась на подиум, просачиваясь в щели и падая на траву, впитываясь на века в почву, из которой потом вырастут хиганбаны.       Сегодня никому не будет пощады. Все провинившиеся изменники семьи пойдут под нож, что следовало сделать ещё шестнадцать вёсен тому назад. Вдали торжественно завыли волки, вгоняя зрителей в дрожь от переполняемого восторга — они желали хлеба и зрелищ.       Хисын не смел приближаться, наблюдая из-за угла, и в руке его комкался свёрнутый пергамент с его же изображением. Дворцовый художник сумел по описанию генерала армии составить портрет, и теперь вся столица разыскивала его. Становилось небезопасно. Однако он продолжать ждать тот день, когда снова сумеет воссоединиться со своим сыном.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Священный свет стекал по искусно отполированной гарде с древним ядовитым змеем. Огранённый изумруд внутри пропускал через себя свет, ослепляя ядом. Клинок украшен мрамором, переблёскивающим на свету; несмотря на темноту вокруг, откуда-то исходил свет, возможно, оттуда, куда его собственный глаз не мог дотянуться. Меч держал высокий мужчина с длинными распущенными волосами, с ярко-алыми светящимися глазами. Он резким движением прорезал реальность — срезал полупрозрачную тёмную вуаль с глаз. Алый огонь прошёлся по клинку, охватил фигуру мужчины и наконец-то дал волю свету указать дорогу.       Мужчина развернулся и пошёл прочь, опустив меч, и остриё зазвенело о зеркальный пол, разрезая его пополам, открывая мир, скрывающийся под землёй — покрытый лавой, подземными вулканами; жаркое пекло, населённое нечистью. Стоило лишь заглянуть туда, как чёрные существа поднимали головы, а вслед их перекрывали вытягивающиеся на свободу хиганбаны. От цветов исходил иссиня-чёрный дым, охватывая близстоящих людей, поднимая их в воздух и отключая сознание, превращая в безвольных кукол.

В розыске. Живым или мёртвым.

      Твоя — моя? — рука потянулась к спине мужчины в предчувствии чего-то родного, близкого, потерянного. Перед глазами всё переменилось: в тихой бездне с бесконечной мглой стояла беспокойно горящая свечка; её яркий огонь поглощался тьмой вокруг, в борьбе он явно проигрывал. Блик! — демонический клинок разрезал тонкий короткий фитиль, огонь погас; меч насквозь прошёл в грудную клетку, обходя искусно кости рёбер.       Дворец. Книга. Щенки. Лошади. Звон капель.       Лошади. Щенки. Дворец. Книга. Звон капель.       Звон капель. Книга. Дворец. Лошади. Щенки.       Слеза.       — Береги себя, Чонвон. И никому не давай себя в обиду.                     Жажда. Она сковывала горло, вынуждая сглатывать всё чаще в надежде, что слюна хотя бы ненадолго сумеет избавить от отвратительной дерущей сухости. Блохи снова донимали, и приходилось избавляться от них каждую неделю, тратя целый день на долгий путь к реке — туда и обратно. Иногда из-за них даже бежать не получалось, приходилось садиться на несколько секунд и чесать лапой за ухом, кусать себя за бок, и только потом возобновлять бег.       Сейчас он блуждал на окраине, где ходило не так много стражи, и рылся по мусоркам и вёдрам в поиске хотя бы проточной или дождевой воды. Но, к сожалению, он нигде не мог наткнуться даже на пару капель. Слизывал влажные доски, зарабатывая больше занозы, чем воду. Уже потеряв всякую надежду, он подумал вернуться в лес и попытать удачу там, но вдруг увидел обнадёживающий блеск в деревянном ведре совсем близко ко входной двери дома. Свет внутри выключен, снаружи никого, и пёс медленно подошёл, принюхиваясь.       Вода! Настоящая вода!       Зачерпнув языком побольше, он почувствовал благословение свыше, а тело задрожало от прохлады. Вода медленно уменьшалась в объёме, чавкающе-хлюпающие звуки наполнили тихую улицу, рядом заинтересованно присели две вороны, царапая коготками мелкие камни под лапами. Пёс замотал хвостом и поднял голову, рыкнул, чтобы отогнать непрошенных птиц. Ворона каркнула ему в лицо, угрожающе подняв крылья, и щёлкнула клювом по лапе. Пёс заскулил, отпрыгнул, стал выть и рычать. Несмотря на трясущиеся лапы.       Дверь распахнулась, птицы мигом улетели, и только чёрное перо упало на нос. Он чихнул и виновато поднял взгляд на мужчину, пахнущего грозно, как молния в тёмную февральскую ночь, разрезающая снежный буран. Он пискнул и пошёл назад, но большие руки схватили за шкирку и внезапно утянули в дом. Пёс приготовился к боли, к страданиям — люди часто гоняли его палками со дворов, не пропускали в город. Его отпустили, и он плюхнулся на деревянный пол, лёгкие сжались от удара брюхом.       — Не стоит носиться по улицам и выть, тебя и убить могут.       Мужчина прошёл на кухню, подолы халата с шорохом подмели пол. Он выглядел уставшим, будто раненым, ноги едва передвигались, да и сам он больше похож на мертвеца, чем на человека. И пах так же. Воспользовавшись ситуацией, пёс повернулся к закрытой входной двери и подбежал к ней, пытаясь открыть — царапал, просовывал лапы в щели и пыхтел, чтобы хоть как-то выскочить на улицу. А вдруг из него захотят приготовить суп?! Или заставят вечность здесь торчать и охранять дом? Он же не просто пёс! Он волк! Не для него такая жизнь — раба человеческого.       — Не думаю, что ты хочешь только пить. На тебе кости сосчитать можно.       Лязг за спиной. Нож! Волк подпрыгнул и развернулся, готовый рычать и выть, однако мужчина даже близко не стоял. В лунном свете на полу сверкала металлическая миска для засаливания капусты; в деревянных вода и соль слишком быстро всасывались в стенки. Вода. Вода.       Хисын наблюдал за бестолковым волком со стороны, раздумывая о том, почему горожане всё ещё не додумались подружиться с такими чуткими и верными созданиями. Они ведь могли быть полезными, как и лошади; гораздо полезнее тех же кошек, что встречались в некоторых особо обеспеченных домах, и уж точно умнее павлинов и кроликов. Конечно, коты отлично справлялись с поимкой мышей и крыс, однако домашний волк отлично мог защищать территорию от непрошенных гостей вроде воров и убийц. Только на прошлой неделе в свете дня, пока хозяева работали на рынке, воры пробрались в по меньшей мере три дома, забрав драгоценности и заложенные на будущее деньги, даже забрали особенно дорогие китайские ткани. Сейчас никто не смелился оставлять вещи на видных местах, перепрятывались посильнее, да так, что иногда и сами забывали, где хранились ценности.       Хисын ничего ценного в доме не держал — оно уже закопано под землёй и ждало своего часа. И именно мысль о волке, как о друге человека, навеяла ему идею.       — Чего бы тебе дать…       Еды не было. Мясо и съестные продукты были последний раз в его доме только пять лет назад. Сейчас подвал и кладовка опустели, одна лишь вода хранилась и периодически обновлялась для купания. Послышались булькания; Хисын повернул голову, присев за стол, и уставился на то, как жадно и быстро зверь принялся опустошать миску. Старое знакомое чувство ответственности снова легло на плечи, и он с тоской вспомнил маленького Чонвона, который, казалось, совсем недавно был здесь, сидел за обеденным столом и ел рагу, учился каллиграфии и читал священные книги, оценивал новое учение, сочиняемое им самим — Вампасизм: внутренняя энергия ци, формы Инь и Ян, пять элементов у-син, единное живое божество-вампир — небожитель, спустившийся с небес. Хисын продолжал работу над новым учением для своих собратьев, однако в последние дни в нём совсем не оставалось сил. Поднять перо — непосильный труд. Его насыщенные глаза потухали, в горле сушило, тело ломило от боли и сухости.       Хисын накрыл лицо руками и тяжело выдохнул. Несмотря на то, что он уверен в живучести Чонвона, ему всё равно тяжело переживать его смерть. Будь это кто-нибудь другой и даже если бы его располовинило, если бы все внутренности вырвали и отдали на съедение волкам, он бы не печалился. Привязанность творила порой ужасающие вещи, вытягивая из человека по нитке, как в вязанном одеяле, пока от него не останется ничего. Он чувствовал себя одеялом, чьи нити разъедала пушистая моль. На его глазах, в его руках покинул мир его сын, претерпевший слишком много для ребёнка.       Нечто холодное и влажное уткнулось в бедро, чувствовалось даже сквозь штанину. Хисын убрал руки от лица и опустил голову. Волк подрагивающе сидел у ног и молчаливо, слёзно смотрел наверх, весь облезлый, грязный; в его бездонные глаза лезли чёрные толстые блохи, за торчащими ушами скопились разбухшие белые клещи, вся морда и подбородок намокли от воды. Миска уже пуста. Японская тварь, брошенная здесь во время захвата.       Хисын скривился.       — Мерзость.                     Ночная глушь перебивалась лаем косуль, тявканьем выдр и редким уханьем сов, иногда остающихся на высоких башнях на границе, чтобы пронаблюдать за умиротворённым спящим городом, где среди улиц появлялись лишь тени людей, тихо переговариваясь и обсуждая дневные дела, хозяйство, живых. Бездомные в городе надолго не задерживались, все знали, что рано или поздно человек, потерявший дом, пьяница или другой сброд будет обречён на погибель. В небольшом дворе между стойлом, сараем и покоями стоял деревянный помост, возле которого ссыхалось днём ведро. Загнав жестом волка на помост с широкими щелями, Хисын взял ведро и отправился в сарай, где хранились бочки с водой, а также мыльный раствор из женьшеня.       Прежде он никогда не мыл животных меньше своего коня. Осень сейчас спал в крытом стойле и не мог ревниво следить за ними, ему снились бесконечные отрытые долины и большой собственный табун — уж наверняка; кто знает, снятся ли лошадям сны. Среди тряпья нашлось что-то более целостное, не распадающееся на лоскуты — подойдёт для вымывания грязи из-под шерсти. Что уж делать с клещами? У Осени время от времени тоже появлялись клещи, но в летнее время, откуда же они после тяжёлой зимы собрались на плешивом псе — загадка. Ладно, не беда; нитки найдёт, огнивом сожжёт вредоносных кровопийц, и будет им счастье.       Волк послушно сидел на помосте.       — Удивляешь меня всё больше, псина, — прохрипел Хисын, затягивая бордовый пояс потуже, чтобы халат не раскрылся.       Поставил ведро на доски, размешал мыльный раствор и бросил туда тряпку, переводя стальной взгляд на животное. Они смотрели друг другу в глаза; какими же понимающими и человечными они казались. Тёмно-карий цвет пульсировал жизнью, сознанием, даже холодом пробирало тело; Хисын вспомнил, каково это — ощущать мороз по коже, будучи живым. Опустив руку в ледяную воду, закатав рукава повыше, он смочил хорошенько тряпку в мыльном растворе с пузырями и приказал:       — Сиди смирно, волк. Не впущу в свой дом тварей, что на тебе кишат. Терпеть уж тебе суждено.       Но волк даже не заскулил. Он встал на все четыре лапы и смирно терпел болезненно прожигающий кожу холод. Иногда приходилось втирать тряпку в особо грязные, затвердевшие места, под пальцами чётко прорезались рёбра чересчур худой скотины. Вместе с грязью смывалась кровь, много крови — и не понятно, то ли это дело паразитов, заживо съедающих, то ли до такого состояния довела его драка за жизнь.       — Каков ужас…       Стойкий, острый запах грязной крови, намешанной из страданий, голода и недостатка жизненных сил, пробуждал внутри Хисына неприязнь и отвращение. Вода больше не впитывалась в землю и стекала вниз по склону к сараю, превращаясь из большой лужи в тонкие ручьи. Пришлось потратить около двадцати минут, чтобы полностью отмыть шерсть, помыть грязные лапы, труднее всего пришлось с животом и тазом. Сухой тряпкой после мытья и промывания от излишка раствора Хисын вытер волка со всех сторон. Влаги слишком много для того, чтобы избавиться от неё полностью, так что придётся стелить в доме тряпки, где скотина сможет высушиться самостоятельно.       Следующие полчаса прошли за удалением клещей с помощью нити, удалением колтунов из шерсти, чему помогли портновские острые ножницы. Волк проследил любопытно за тем, как всех напитанных насекомых Хисын сбросил в смоченный деревянный ковш, а затем поджёг. Паразиты сгорели в агонии, пузырясь и шипя. Отвратительный гниющий запах разнёсся по комнате, отпугивая и вампира, и волка.       — А теперь жди здесь и отсыхай, — указал Хисын на вручную сформированную лежанку из старого пледа. Он надел через голову чехол со стрелами и взял с собой лук, чтобы найти немного дичи в лесу; пойдёт пешим шагом, без коня, пусть это займёт больше времени.       Хисын запер входную дверь на замок, подпёр большим камнем и проверил все окна, чтобы нигде не виднелись комнаты. Тревожное чувство ответственности, так не кстати свалившееся на голову, преследовало Хисына по пятам. Ему не следовало привязываться к ещё одному живому существу, ведь оно-то точно никогда не станет бессмертным, и однажды трагичная участь скотины придёт. И ему снова придётся переживать чью-то смерть, теперь уже заранее убеждённый в том, что никогда прежде больше не увидит эту душу вновь.       Хисын не верил в путешествие душ, о чём твердил буддизм. Будь это правдой, он никогда бы не вернулся в собственное тело после смерти, ведь тело есть оболочка, сосуд для души, и после смерти его светлость обязана была переродиться либо кем-то низшим вроде животного, либо кем-то более высшим, ведь он отстрадал за свою жизнь. Но душа, если таковая существует, вернулась в его первозданное тело, и теперь он живой мертвец. Об этом ли твердит Тэджангён?       Хисын убеждён, что в каждом пробудившимся внутри загоралась энергия Ци. Чем сильнее она, тем толще защитная оболочка каждого существа, и в того, чья защитная сила достаточно велика, никогда не попадёт разрушительная болезнь. Это и есть причина бессмертия, причина возвращения к жизни; прорезав своё запястье и дав крови вытечь, поднеся её к губам сына, Хисын заранее знал, что часть его жизненной энергии теперь запечатается внутри погибающего тела, и он сумеет выкарабкаться из лап смерти, чего не сделал бы никогда сам. Он уверен: Чонвон принял бы объятия смерти вместо отцовских, светлый и добрый ребёнок падок на любовь и ласку.       Остановившись у дерева, Хисын закрыл глаза и расслабился, вслушиваясь в ночной хрустящий лес. Стая косуль слишком близко подобралась к окраине города и устроилась возле нор, где прятались зайцы. Прижав ладонь к груди, он почувствовал очертания охотничьего клинка под одеждой; дикому волку нужно много мяса для насыщения, наверняка они питались кем-то, кто быстро бегал, вздрагивал от каждого шороха, дрожал на тонких ногах.       Хисын перемещался бесшумно. Он знал лес как свои пять пальцев, приходил сюда несколько раз в неделю в былые времена, когда приходилось добывать пропитание. По звукам, косули расположились на западе, ближе к реке, возле которой основали палаточный лагерь отшельники, одичавшие после изгнания из столицы. Сейчас вокруг затишье, одни лишь ночные птицы, перелетающие с дерева на дерево, предупреждали дремлющее стадо об опасности.       Хисын притаился за деревом, достал лук и натянул стрелу. Острое контрастное зрение выцепляло из проснувшегося от шороха стада одну особь покрупнее, вероятно, самца. Чёрный лоб, небольшие рога, огромные уши поворачивались в разные стороны, пока не замерли в его направлении. Тянуть нельзя — Хисын отпустил тетиву, и острый наконечник стрелы пробил бок травоядного, испугав всех остальных. В суматохе побега Хисын мигом оказался рядом, столкнувшись с детёнышем, и ухватил подбитую косулю за рог. Секунда — кинжал прорубил шею, из неё брызнула кровь на молодую траву, потекла по груди, смачивая шерсть.       Хисын улыбнулся довольно, смотря в стекленеющие чёрные глаза. Еда.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Мёртвая туша, пропитанная кровью и завёрнутая в жёсткую ткань мешка, упала на землю возле сарая, подняв пыль. Её нужно будет разделать в ближайшее время и разобрать на куски, получится в итоге килограмм пятнадцать чистого мяса, если не считать голову и ноги. Хватит на полторы недели пропитания скотине — дело нехудое. Но наверняка помимо чистого мяса необходимо давать что-то ещё, только вот это уже волк будет искать себе самостоятельно, ведь Хисын совсем не смыслит в животных; один только Осень каких ученических мучений ему стоил, пока был жеребёнком.       Хисын оставил лук с колчаном в сарае, отмыл стрелу от крови косули и отправился в дом. Совсем скоро заря растопит холод ночи, проснутся жители, пойдут на рынок торговать, работать, покупать; дети начнут бегать по улицам, в особенности бедняки, которым нужно подзаработать. В дневное время он никогда не показывался на улице, скрывался, и его домик на днях признали нежилым. Что будут делать с этим — малоизвестно, но то, что совсем скоро сюда нагрянут воришки — без обсуждений.       В доме тихо. Хисын осмотрелся вокруг, снял обувь и заглянул в угол — туда, где постелил старый плед, сформировав лежанку. Пустой. Сбежать не могла псина, потому что камень у двери не был сдвинут, а все окна до сих пор закрыты и целы — увидел ещё с улицы. Значит, блуждала тварь по дому в поисках местечка потеплее. Однако Хисын только дошёл до дверей в спальню, как услышал шорох позади и обернулся, глаза вцепились в фигуру низкорослого голого юноши, сжавшегося под взглядом мертвеца. Он на голову ниже, доходил до плеча, невинные боязливые глаза следили за каждым движением, и будь у него уши, он бы их прижал к голове так сильно, что они бы слились с волосами.       — Воришка?       Никаких посторонних запахов. Всё тот же кроваво-противный шлейф страха, усталости и голода, что появился с прибытием плешивой лесной псины. Чтобы убедиться в неприятных догадках, Хисын подошёл близко, вплотную, и скривился, когда запах вонзился ему в нос. Он прикрыл его рукой, пусть помогло не очень.       — Волк.       — …Я Харуа.                     Признаться, он впервые касался целой чистой и сухой одежды. Один из поношенных домашних халатов ему велик, но, так как в своей бессмертной жизни Хисын больше не собирался носить эти тряпки, принялось решение укоротить штанины по росту садовыми ножницами, тщательно вымытыми и заточенными. Серая невзрачная ткань, немного грубая, натирающая кожу — но самая лучшая в глазах волчонка. Харуа сидел смирно под светом горящей лампы, пока мужчина нитью вытягивал спрятавшегося клеща, которого не заметил ранее.       Они оба смотрели на то, как ещё один паразит горел заживо дотла.       — Теперь уж не знаю, давать тебе мясо сырым или снова придётся готовить.       — Я… — юноша ковырял ступнёй дощатый пол, смущённо смотря вниз, склонив поражённо головёшку. — Мне привычнее есть готовые блюда, но если вы не можете, я могу съесть и просто кусок мяса. У вас… есть перепелиные яйца?       — А они тебе зачем? — шикнул Хисын, приподнимая ткань с окон и выглядывая на улицу. Пока ещё тихо, небо только-только светлело.       — Да незачем! Правда, незачем! — запротестовал юнец, размахивая руками. — Хватит и мяса. Вы и так слишком много для меня сделали, я обязан вам жизнью. Я ничего не смог сделать для своего друга в тот день, но обещаю, что исполню всё. Карма всегда настигает нас…       — Не существует никакой кармы, волчонок, — Хисын задёрнул обратно штору. — Тебе-то уж точно опасаться нечего. Жди здесь. Я разделаю косулю и принесу сюда один кусок. Приготовлю что-то.       Харуа очень сильно напоминал ему кое-кого. И, выйдя во двор с тревогой на плечах, он смог наконец-то выдохнуть и перестать грузить мысли кровавым этюдом, впитавшимся в руки. Так, по крайней мере, ему казалось первые секунды на свежем холодном воздухе, когда ветер всполошил волосы и распутал ленту, и она улетела за края города, навсегда исчезая в лесу. Взяв с собой большой заточенный топор, Хисын возвратился к брошенному замёрзшему телу косули, присаживаясь на устойчивое бревно и принимаясь за разделку.       Хрясь! Хрясь! Копыта откинулись в сторону.       Харуа. Японец, будь он неладен. Воины притащили на суднах перевёртышей, заражённых людей, а возможно, приволокли грязнокровных псов; слышал он, что волки нападали на охотников, лесников и иногда даже на гвардейцев, и не все из них выходили целыми из жестокой битвы человека и природы. И всё-таки… японец же. Значит, чужеземец и прибыл в их края через море, на плаву. Маленький совсем. Неизвестно, как долго он уже снуёт в этих краях.       Хрясь! Хрясь! Бёдра отделены от таза, хрящи все срезаны, кровь ручьём и вонью стекала в землю. Хисын заприметил вдали силуэт вампира, наблюдающего за ним, и только склонился сильнее, закрывая лицо волосами; знал, что постоит-постоит — и уйдёт.       Харуа. Молодой юноша, совсем ещё невинный и обречённый на тяжёлую судьбу. Разум твердил, что ему не стоило помогать, не стоило затаскивать блохастую псину в дом и отмывать, одно лишь его сердце молило об обратном, и теперь оно же страдало, обманутое внешностью. В моменте Хисын воткнул нож в грудную клетку животного, чтобы разделать на две части, и уронил голову, жмурясь и гневаясь на самого себя. Дурак, дурак! Ничему его жизнь не учила ни при живости, ни при смерти!       Хрясь! Хрясь! Хрясь! Голова отделена, брюхо вспорото. Внутренности можно тоже приготовить, мальчишка не будет против; а если будет, то придётся ему поголодать денёк-другой! Не королевская столовая!       Чонвон.       Рука дрогнула, выронив нож. Чонвон… Его милый Чонвон. Как же Харуа с ним схож.       Лужа крови на земле задрожала, в ней появился светлый проблеск, заглатываемый жадностью вонючей жижи. Хисын моргнул и в ужасе уставился на свою ладонь: в неё с глаз упала слеза, чистая и искренняя, смазывая грязь и очищая, собирая в себя всю ненависть и боль мира. Только сейчас к нему пришло осознание того, что, скорее всего, с Чонвоном им больше не встретиться; как только он выберется, как только энергия Ци пробудится в нём, Хисыну будет суждено навсегда бежать отсюда. Не хотелось, чтобы Чонвон воочию видел его распятие перед ликом столицы, как он сгорает от заживо от душистости вербены.       Хисын не признавался себе, что плакать не постыдно; и всё равно слёзы беспрерывно падали на землю.       Вампир, следящий за ним с улицы, опустил смиренно голову и ушёл, не выдерживая болезненной ауры.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      В тарелке дымилась жидкая похлёбка из мяса, грибов, лесных пахучих трав. Хисын вымыл в бочке ковш и накрыл котелок крышкой, чтобы тепло блюда сохранилось подольше. Уже давно рассвело, по улицам громыхали повозки с лошадьми, бегали дети, женщины развешивали ткани на сушку и беседовали через дома друг с другом, перебивая общий шум. Хисын прижался бедром к кухонному столу, смотря вниз; сидящий на шерстяной подстилке волчонок за обе щёки уплетал похлёбку, игнорируя болящий живот. Он почти не жевал, только лишь проглатывал, и Хисын в какой-то момент подошёл и похлопал юношу по спине, заставляя замереть и закашлять, потому что в горле застрял особо большой кусок оленины.       — Не торопись. Никто у тебя еду не заберёт.       — Я… — кашель. Хисын закатил глаза раздражённо и подал юноше тряпку, чтобы вытер замызганный рот, — знаю… Просто… Очень хочется есть.       — Будешь глотать и не жевать — болезнь хватит. Помяни моё слово. Лечение выпросишь у горных духов.       Харуа проследил печально за тем, как мужчина ушёл в чёрную мглу спальни и исчез в ней, а сам заглянул в наполовину опустошённую тарелку и вздохнул, чувствуя тяжесть внутри, словно еда не хотела приниматься. Такое бывало, когда он слишком быстро ел, но в стае носом не ведут — нужно ухватить кусок побольше первее, чем его отберёт кто-то сильнее. Губа дёрнулась непроизвольно, когда он подумал о стае. Перед глазами возник высокий яркий огонь, а в ушах завыли истошно волки, чья шерсть горела вместе с кожей, а глаза таяли от огня. Харуа, зыркнув в темноту спальни, вытянул руку и подтянул рукав халата, смотря на старый ожог, покрывший рябью кожу. Клеймовое воспоминание о злополучном дне войны, когда он стал вожаком своей стаи. И единственным её членом.       Заострённые зубы стали тщательнее вгрызаться в мясо, разрывая на волокна, а Харуа уже не торопился, постоянно прокручивая в голове слова старшего. Его волновала дальнейшая судьба. Он уверен, что долго не сможет греть бок мертвецу, когда-то ему придётся снова сновать по улицам бродягой или, чего хуже, его убьют. Надеяться на бесконечную милость не приходилось, и если ему хотелось выжить в тяжёлом мире, ему нужно пойти на уступки, прогнуться, предложить многое для выживания. Харуа думал о том, что мог бы обменять свои верность и преданность на кров и пропитание — естественно, в добыче которого он станет принимать непосредственное участие, а также научится самостоятельно готовить. Не без помощи старшего.       К сожалению, он остался один, и теперь никто не мог подсказать ему, как правильно выживать. Родная страна, в которой каждый житель говорил о любви к родине, о заботе власти, бросила его на произвол судьбы вместе с семьёй, заботясь лишь о собственном благополучии надутых животов и украшенных мехами шей. А он, уроженец страны восхода, теперь старался не сгнить живьём на чужестранных улицах, постоянно выслушивая гневные и оскорбительные слова в свой адрес. И он не мог винить люд — они правильно гнали его палками от своих домов, ведь он расхищал чужое добро; но должна ли быть обида на родину так сильна, если его учили обратному?..       Харуа содрогнулся над пустой плошкой, накрыл лицо руками и тихо заплакал, стыдливо прячась от мира. Пусть каждый дух смотрит на его спину, на подрагивающие плечи, и думает, что он лишь заходится в безудержном смехе. Однако не удалось духам долго пронаблюдать — плечи скрылись за тёплым пледом, и Харуа запрокинул голову. Рассвет облегал возвышающуюся фигуру мертвеца, делая лицо ещё серее, мрачнее, суровее.       — Слезами беде не помочь. А вот хороший сон избавит тебя от мук жизни. Займи мой мат, мне от него пока никакого проку.       Харуа взялся за рукав халата и заметил, как Хисын перевёл взгляд на его ладонь, а затем заглянул в юношеское, почти что взрослое лицо, окаймлённое голодом.       — Господин, позвольте мне прислуживать вам. Я могу…       — Нет, — строго отказал Хисын, убирая руку, будто ошпарившись о бутон вербены.       Мертвец смирил гостя взглядом, забрал пустую плошку и присел возле бочки с водой, вымывая в ней посуду. А как бы холодно ни звучал отказ, Харуа не отчаялся, лишь сильнее стиснул в ладонях край стола и упёрся ногами в пол — высокий, худой и целеустремлённый, рано повзрослевший юноша.       — Я должен, господин. Я не могу принять вашу милость задаром. В стае… уже в стае меня научили платить за добро.       — Нет.       Хисын рассерженно, сдерживая эмоции из последних сил, обогнул мальчишку и снова скрылся в спальне, и задвижная дверь хлопнула, ударившись о противоположный стык стены. Харуа вновь затрясся, даже укрытый пледом, и опёрся спиной о край стола, сгорбившись, как старик. Бесформенная куча на голове ещё сильнее спуталась, накрывая часть шеи и плечи, закрывая уши и глаза. От уязвимости хотелось сбежать, но вновь прорубать путь волчьей стороне он не позволил. Ему хотелось быть человеком как можно дольше.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      — Ты говорил о своём друге.       Прошло несколько дней. Они мало разговаривали, практически не пересекались, только когда приходил момент приёма пищи. Харуа не жаловался ни на условия, ни на голод, даже если ужин или обед наступал с опозданием. Ему раньше и не снились спокойные и скучные будни, и он благодарен судьбе за то, что она свела его с таким прекрасным человеком. Харуа не считал, что Хисын другой; он всё ещё человек. Просто мёртвый. Живые люди ему нравились всё меньше.       Сейчас Хисын снова готовил. На столе стояли две глубокие чаши, наполненные тёмно-красным насыщенным чаем. Им Харуа утолялся, пока принюхивался к ярому запаху обеда, пытаясь утолить сосущий голод.       — М… да.       — Что же с ним стряслось?       — Умер, — казалось, от такой откровенности Хисын даже не шелохнулся. Он продолжил, как ни в чём не бывало, размешивать в котелке мясо с овощами. Харуа неловко поёрзал, смотря на кольцевые узоры деревянного стола и предаваясь воспоминаниям. — Мне стоило заступиться за него ещё в первый день нашей встречи. Я знал о том, что его бил отец, я уже долгое время наблюдал за ними, но… я тогда испугался. Я думал, что если мы будем встречаться чаще, то ему будет плохо. Но… — он обнял себя, чувствуя всеобъемлющий холод, — мне не стоило поджимать хвост. Если бы я тогда заступился за него, возможно, сейчас Чонвон не лежал бы в могиле.

Чонвон.

      Рука дрогнула, деревянная ложка ударила по котелку. Он слишком резко обернулся, волосы рассыпались по плечам и спине, а глаза замерцали в тёплой полутьме кухни с завешанными окнами. Даже разномастный шум улицы стих. Харуа сжался от взгляда, стыдливо пряча его. Кажется, его история чем-то задела господина — наверняка он считал его слабаком и трусом.       — Ты сказал Чонвон? Кюн Чонвон? Королевское дитя?       Харуа крупно задрожал всем телом. Его сейчас убьют, убьют!       — Я… я… господин…       Харуа слез со стула и зашагал прочь, не поворачиваясь спиной к опасности. Воздух вокруг ощутимо сгущался, оседал на коже, и юноша пригнулся, инстинктивно признавая лидерство, подавимый чужим авторитетом и силой. Его слух напрягся, улавливая самые тонкие шорохи и шелесты, глаза вцепились в подрагивающие руки мертвеца. Всё его тело дрожало от сокращающихся мышц.       — Чонвон был твоим другом? — Хисын в мгновение оказался близко, схватив юношу за плечи. Харуа сглотнул и задрал голову, едва не скуля от страха, от нещадно бьющегося сердца у горла, забитого тяжёлым комом. — Когда? Когда это было?       — Когда… — Харуа вдохнул ртом воздух. — Когда… м-м…       Он зажевал губу, опуская голову и съёживаясь, вжимая её в плечи. Хисыну пришлось сделать усилие над собой и оторвать окоченевшие пальцы от юношеских плеч, давая больше воздуха и свободы загнанному зверью. Чонвон… Хисын посмотрел на зашторенное окно, а после исчез в темноте спальной комнаты, выискивая пергамент с чернильным портретом мальчишки, трепетно и бережно хранящимся. Он сложил его в дубовый ящик, спрятав в двойное дно, чтобы ни одна тварь людская не отобрала. Хисын достал портрет и тихо прикрыл ящик, всматриваясь в родные черты, навсегда запечатанные на грубоватом листе. Вместо бесконечной смерти в его глазах вспыхнула нежность; мертвец коснулся пальцами щеки изображённого и едва ли не почувствовал мягкость живой королевской кожи.       Харуа блеснул глазами в темноте и издалека увидел пергамент. Знакомые очертания и линии возродили в памяти свежий лик друга, запертого в четырёх стенах ненависти и несправедливости.       — Господин… — шёпот; Харуа без разрешения вошёл в спальню и встал позади мертвеца, больше не чувствуя опасность, чужие эмоции прекратили представлять собою ураган. — Чонвон… вы тоже знали его, верно? Он был вам дорог?       Хисын моргнул и оторвался от портрета с глубочайшей тоской на лице, выражающей всю ту скорбь, которую мог выдержать мир. Они встретились взглядами, и Харуа не удержал тяжести чувств, опустил глаза и сочувственно подумал о том, что, наверное, они всё же в чём-то сходились…                     — Когда японские войска покинули Ханян, везде говорили о возвращении королевских детей в дом родной, и праздник цвёл на улицах. Тогда я часто стал проводить время возле дворца, прятался в кустах и резвился, ожидая момента, когда всё же смогу увидеть воочию одного из детей. И увидел…       Ткань с окна в спальне прибита за угол наверх. Через бумагу совсем ничего не видно, однако в этом есть свои плюсы — их тоже никто не видел. На футонах сидели Хисын и Харуа; сжалившись и всё же проникшись историей волчонка, хозяин дома явил спальное место приёмного сына, позволив гостю расположиться на нём, пусть оно немного маловато в рост. Из пузатой вазы стройнился свежий стебель вербены — несмотря на свою опасность, она всегда напоминала Хисыну о их последних минутах с Чонвоном.       Сейчас Хисын держал в руках свой старый халат, который по воле сердечной отдал юноше. Теперь же ему не страшно потратить время и силы, чтобы вышить с помощью нитей и иглы исключительную символику, что будет украшать друга его сына. Используя жёлтые нити, он медленно и старательно вдевал тонкую блестящую иглу в ткань на рукавах, вышивая кольцо вокруг запястья — лиственный орнамент, напоминающий о лесе.       — Это так печально… — Харуа лёг на футон, поджав ноги на боку и вытянув руку под головой. Его глаза пересчитывали завитки на подоле халата. — Мой отец никогда не смел лупить меня. До конца своей жизни… никто в семье и в стае не кидался на своих, даже не думал об этом; оно грешно. Но сколько боли получил Чонвон…       Хисын как никто другой помнил, как относились к Чонвону. Сын демона, нечистый дух, связующий с загробным миром, покрытый лапками хиганбаны. Несчастное дитя было обречено на бесконечную тоску с самого рождения. Каждая малейшая оплошность просачивалась сквозь рты прислуги, впитываясь в стены дворца, распространяясь вслед по всей столице и дальше. Все грехи мироздания сваливались на душу невинного, несправедливо осужденного мальчишки.       — Господин, — Хисын перестал шить и поднял голову со вздёрнутой бровью. Харуа помялся, сел и вытащил из кармана штанин свернутый в несколько раз пергамент. Выпрямил его и выставил на свет, обтекающий деревянные половицы. Мужчина, задержав взгляд на чёрных глазах с длинными ресницами, удостоил внимания пергамент. — Это ведь вы. Вас ищут. Но всё ещё не поймали. Не думаю, что никто не знает о вашем местонахождении.       — …Ты прав, дитя, — Хисын отвернулся к свету, возобновляя вышивку. Розыскной лист, сорванный с доски объявлений, его ничуть не беспокоил. — Несмотря на верность королю, гвардия по-прежнему питает к погибшему ребёнку плачевные мысли. Они тайно рады его смерти, ведь никто больше не будет смотреть на них так проникновенно, так умно, так… — его руки остановились, когда игла проткнула палец; потекла бледная, едва ли не прозрачная жидкость, уже давно не похожая на кровь. — Даже казнь дезертиров не повлияла на мнение о нём. Что уж говорить… Этого стоило ожидать.       — Вы были там? В ту ночь?       — Был. Я не мог допустить его смерти. Но… — вытерев проткнутый палец о футон, Хисын снова принялся вышивать листья. Деревья за окном шатались, отбрасывая подвижные тени, — я не всесилен. Однако я сумел дать ему шанс вернуться к жизни. Столь эгоистично я поступил тогда, признаю, вернув его в мир, полный страданий и несправедливости. Но ничего уж не поделаешь.              Вышивка была закончена через полчаса: кольца листьев на запястьях, силуэт волчьей морды на груди. Хисын рассматривал ворот халата, размышляя над ещё каким-нибудь украшением, а Харуа лежал на спине и смотрел в потолок, на пересечения деревянных брусьев, над которыми плитками выложен хлопок. Его волосы лохмами свисали вдоль лица; ему стоило навестить цирюльника.       — Говорите, Чонвон может вернуться к жизни? — задумчиво пробормотал Харуа, продолжая рассматривать потолок. — Почему же он тогда ещё не вернулся? Когда же это произойдёт?       — Должно было уже произойти. Боюсь… боюсь, что король осведомлён о некоторых вещах. Гробы заколачивают, заваливают камнями, прибивают мёртвых кольями, отрезают головы и ступни. Кто знает, что сотворили с… — Хисын сжал челюсти, жмурясь от едва ли не физической боли, нанесённой собственными предположениями.       — Я… — Харуа сел, встряхнув головой и сжав штанины в руках. — Господин, я знаю, как могу отблагодарить всех вас. Как могу попросить прощения.       — Хм…? — мужчина устало воткнул иглу в подушечку. С каждым днём его сил становилось всё меньше, из-за плохого питания мышцы болели, ссыхались, и для передвижения приходилось сильно стараться, превозмогая боль и судороги. Катастрофически не хватало крови.       — Я… я найду его могилу и помогу ему выбраться. И приведу его к нам. К нам! — вдруг воскликнул Харуа, повернувшись к Хисыну с горящими глазами. Давно они не горели так решительно, так ярко. Сейчас его горячее сердце полно надежды. — И… — он схватил ртом воздух, принюхиваясь к эмоциям мужчины, подползая неуверенно чуть ближе. — Я… добуду вам кровь. Вам двоим.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Меня объявляют виновным, хотя их грех гораздо хуже.       Из обречённо лежащих тел на сырой земле прорастали алые цветы, завитками тянущиеся к сердцевине. Темнота сменилась белым светом, настолько чистым и невинным, что вместо тревоги наступало спокойствие. Мужчина сидел на коленях среди поляны паучьей лилии, руки лежали покорно на ногах, а глаза закрылись, в мыслях медленно шепталась молитва об упокое. Ветер бережно развевал собранные в хвост волосы, обвязанная вокруг лента поддавалась игре, привлекая твоё внимание.       Руки ударились непроизвольно во что-то твёрдое в узком пространстве. Сердце билось так быстро, будто скорее отсчитывало свои последние удары, уставшее от постоянной работы; как каторжники рынка, проживающие от выходных до выходных. Кости ломались и срастались вновь воедино, пыль забивалась в ноздри, засоряя горло, вгрызаясь в лёгкие, опухшие и надутые. Конечности пульсировали, дрожали, мышцы вдавливались в кости, принося неимоверную боль. Из ушей текла кровь, впитываясь в доски под телом — звуков вдруг стало слишком много.       Шарканье. Тяжёлое частое дыхание. Шарк! Шарк! Шарк! Чих!

Просто убейте меня! Избавьте от этих мук!

      По доскам завозили тяжёлые камни. Сиплое быстрое дыхание стало ещё ближе, по крышке гроба стали царапать когтями. Судороги в руках снова принесли волну боли — сильный удар по крышке выломал её, доски превратились в щепки, вонзились занозами в кожу, от столкновения кости запястий хрустнули. Сквозь муки он зачерпнул сломанными кистями сырую рыхлую землю, выбираясь из дырки в гробу, вдыхая полной грудью свежий апрельский воздух. Его рот раскрылся от боли, но ни звука не вышло, и только кровавая слюна капнула на почву. Кровоточили в преддверии дёсны.       Харуа подбежал к Чонвону и обнюхал, убеждаясь в правдивости слов господина.       Он вернулся.                     Хисын сидел на тёмной кухне в ночи, рассматривая в страхе перед жизнью портрет сына, когда в дверь заскрежетали когтями. Он отворил без тени сомнения, и перед взором предстал измождённый, не способный самостоятельно передвигаться мертвец с иссиня-серой кожей, покрытой грязью, и не менее замаранный Харуа, несущий друга, как отключившегося пьяницу.       — Господин, он… держите, — шёпот опасливый.       Чонвона скорее занесли в спальню и уложили на футон, а Харуа, в жалостливом вое и полной темноте прихожей, вновь обратился в волка, отправляясь за исполнением второй части обещания — крови. Он изначально знал, куда пойдёт, побежит; план стоило осуществить в ночи, при людском сне, и пусть он крайне рискован, Харуа ни капли не сомневался; сейчас ему важнее принести пользу своему спасителю и другу, которого не сумел уберечь при жизни.       Грязные лапы неслись к другому краю деревни, где он бывал последний раз полторы недели назад. Уши прижимались к голове, на скорости ветер слишком мешал и отвлекал, дезориентируя. Ему удавалось не оставлять следов даже на влажной почве, он наловчился этому навыку, когда искал пропитание среди домашнего скота — его не должны выследить. Он подбирался всё ближе к домику, хозяева которых относились к собственным детям, как к кроликам. Дом этот ничем не отличался от остальных, такой же серенький и с изогнутой черепичной крышей, но Харуа точно его помнил, каждую деталь; он пробрался во внутренний двор, нашёл деревянное ведро и схватил зубами ручку, переставляя к помосту.       Все двери и окна заперты, чтобы ни один вор не сумел бесшумно пробраться внутрь, но Харуа знал лазейки — ещё давно, несколько месяцев тому назад, он вырыл себе нору под домом, где ночевал еженощно; это и поспособствовало тому, что он слышал каждый разговор, и уходить не хотелось, ведь его берлога располагалась аккурат под баней, где каждый вечер собиралось тепло, грелась вода. Однажды в особо сильную зимнюю стужу было настолько холодно, что он на свой страх и риск принялся тихо и медленно выталкивать доску пола, и через час ему удалось оторвать крепление и поднять половицу. За ней вторую и третью — и он пробирался внутрь бани с большим деревянным тазом, висящими халатами, лопуховыми коврами и жёсткими полотенцами.       Вот и теперь Харуа воспользовался своей норой и уже через мгновение оказался внутри. Он медленно и осторожно ступал по коридору, вслушиваясь в скрип половиц и избегая их. Прошёл, пригибаясь, мимо спальни хозяев — женщина и мужчина, спящие в раздельных футонах, ограждённые хлопчатобумажной стенкой, супруги. Но не они ему нужны. Харуа продолжал путь к дальней комнате, детской, где прошлой зимой родился четвёртый ребёнок. Именно он ему нужен.       Успешно миновав комнаты, Харуа пробрался в детскую годовалого ребёнка и встал у его ложа, выпрямившись и возвысившись над давно не спящей девочкой. Она лежала на спинке и заинтересованно, совсем бесстрашно смотрела на животное, даже радуясь его появлению; ей так не хватало любви и заботы, что она рада видеть даже дикого зверя, смотрящего на неё и только на неё, и это делало её счастливее. Девочка села, потянулась рукой к мокрому волчьему носу, сжала его и рассмеялась, лепеча неразборчиво на детском языке.       Харуа поднял голову и навострил уши, вслушиваясь в жизнь дома. Все по-прежнему спали.       Он отворил окно и, сцепив зубы на вороте под затылком, выбрался с девочкой на улицу, сразу же прячась внутри закрытого двора, куда не сумеет заглянуть ни одна заинтересованная душа. Ребёнок, заподозрив на интуитивном уровне опасность, уже начинал хныкать и шуметь, и Харуа сбросил девочку на землю, без тени жалости вонзившись острыми зубами ей в шею. Кровь брызнула, наполняя пасть, и он травил годовалое тело всячески, выжимая последние соки в ведро, наполняя его на четверть свежей, молодой кровью. Изуродованное высушенное тело он затолкал в нору и закрыл листьями лопуха.       Мертвец стоял у ворот дома, угрожающе и неотрывно смотря в глаза волку. Харуа, стискивая в пасти ручку ведра, смотрел в ответ и испытывал жуткую, заставляющую дрожать тревогу; опасность, опасность, опасность! Неподвижная фигура, несмыкающиеся веки, чувство западни и память о крайней скорости мертвичных тел. Вот-вот силуэт безумного кровопийцы сорвётся, и он приблизится с ужасающей гримасой, не давая воли к отступлению.       Харуа взвыл и рванул, перепрыгивая через забор и проносясь по улицам, чудом не позволив крови выплеснуться на дорогу. Мертвецов прибавилось; они встречались на пути, все как один зачарованные, убийственно пугающие. Никогда прежде Харуа не испытывал такой сильный страх при столкновении с существом; он считал, что его способно напугать только лишь природное явление, лишь потоп, смертельный ураган или пожар, охватывающий пёнг за пёнгом, но не человек.       Лапы несли вперёд. Неудачно наступил — передняя лапа подвернулась до писка, но он даже не успел упасть, заботясь лишь о том, чтобы ни одна капля крови не пролилась напрасно, истратилась в никуда. Он жалел, что ханоки располагались в разных частях столицы, но уже ничего не изменить. Он бежал, бежал, бежал — нёсся, в конце концов, лишь бы добраться до дома. Избегал каждого встречного, опасаясь за свои кровь и бьющееся жизнью сердце. Пасть стискивала повреждённую от зубов ручку ведра.       Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       Он уже видел нужный дом.       Добежав и едва не врезавшись, он заскрёб когтями по двери и затрясся от переполняемого страха. Он остановился. Его сейчас убьют.       Дверь отворилась, и Харуа влетел в дом, тут же оборачиваясь, ожидая увидеть мертвецов, толпой пытающихся ворваться в дом, уже видел их серые руки, цепляющиеся за косяк дверного проёма. Но нет. Все они остались через улицу, лишь наблюдая со стороны, завидуя столь прелестной добыче.       Когда дверь закрылась, Харуа наконец-то смог посмотреть на едва подвижного Хисына. Мужчина упирался рукой в закрытую дверь и смотрел на наполненное кровью ведро, и жидкость ещё не покрылась плёнкой. Аромат стоял невероятный: чистый, искренний, молодой, сладкий-сладкий. Хисын сглотнул и несдержанно потянулся к ведру, а Харуа поставил его на пол и скрылся в темноте комнат, прячась от мира.       Ох, подумал Хисын, это точно поможет Чонвону.       Чонвон всё так же лежал на футоне, смотря стеклянными глазами в потолок, едва шевелясь. Единственные его шевеления — судороги в ногах и руках, приносящие только боль, никакой радости жизни. Сев рядом, Хисын посадил сына и, придерживая его, наполнил ладонь питательной кровью ребёнка, поднося к губам. Только она наполнила рот Чонвона и впиталась в полость, смочила горло, он вновь вдохнул и будто ожил. Веки сомкнулись и разомкнулись обратно. Ещё несколько глотков наконец-то заставили его двигаться своевольно. А после, едва осознающий, Чонвон самостоятельно испил из ведра, наполняя организм кровью, смачивая мышцы, заставляя на полную работать сердце, прогонять чужую кровь по всему телу; щёки налились румянцем.       Чонвон, держась кровавыми руками за ведро, поднял слезливый взгляд на Хисына. О, он не смог воспротивиться желанию приластиться к руке, когда Хисын накрыл ладонью его запачканную щёку.       — Чонвон… — нежность и отцовская любовь переполняли его взгляд, — с возвращением домой.