Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто, будучи богат, не заботится ни об отце, ни о матери, не заботится о них, постаревших, навсегда потерявших былые силы, — вот причина потери для теряющего.

Своим происхождением, богатствами, своею родословною гордится человек, он презирает ближних, — вот причина потери для теряющего.

Парабхава сутта. «Потеря»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Рыхлая земля крошилась до самых ворот семейного королевского кладбища. Весь дворец собрался здесь по утру, один лишь садовник стоял близко к потревоженной могиле с пробитой крышкой, вогнав лопату в землю и опершись о неё. Слуги шептались тихо за спиной короля, смешиваясь с шелестом новых листьев, только недавно вырвавшихся из пучков. Ыйин в ужасе держалась за руку супруга, глаза стекленели от осознания, что кто-то (или он всё сделал сам?) в тени ночи незаметно забрал тело покойного сына. Сонджо сдерживал ярость, пытаясь собрать по осколкам понимание, однако вечный гул позади отвлекал.       — Разойтись всем! — рявкнул он, обернувшись резко к слугам, свысока бросив взгляд; в дрожи они умолкли, поклонились и поскорее разошлись по дорожкам, не смея открывать рта, пока не исчезли с глаз короля.       — Что же творится… — прошептала Ыйин, поднимая теперь уж взгляд на старшего сына, Кванхэ.       Он стоял рядом с дядей Саном, изрядно старым и седым в свои сорок весен, и неотрывно, тоскливо смотрел на вырытую яму. Всё это не казалось делом рук человека, ведь кто сможет вручную раскопать могилу и остаться незамеченным на территории? Догадки зародились во всех ещё в день похоронной церемонии, слова мастера Нань-мо-лао не могли оставить никого равнодушным. Кванхэ достал из-за халата сложенный в несколько раз пергамент с чернильным рисунком: бледнолицый, высокий и стройный, холодной притяжимости кровопийца с красными глазами. Именно таким его описывала уже мёртвая стража.       Кровопийца. Это его рук дело.       Сонджо вырвал из рук старшего сына пергамент, грозно заглядывая ему в глаза.       — Его нужно разыскать и как можно скорее. А ты, — он ткнул в грудь Кванхэ пальцем, ещё сильнее гневаясь, — туда не пойдёшь. Хватит с тебя военных приключений. Ты мой наследник, и…       — Отец! — Кванхэ сделал шаг вперёд, наступая на достоинство короля. — Я наследник! Я будущий король! Да как будущий король может отвернуться от родины, как может трусом сидеть во дворце и не суметь даже брата родного защитить! Скажите мне, как, отец? Скажите! — он перешёл на крик, и некоторые слуги повыглядывали из-за углов, вслушиваясь, чтобы потом разнести слух по всей столице. — Неужто я должен торчать во дворце, потому что вам так угодно? Причём тут вы, когда есть народ? Народ — моя будущая сила, я должен уметь сражаться за него!       — Закрой рот. Ни тебе, ни кому-либо ещё я не позволю из дворца вступать в бой с кровопийцей. Единственный, кто станет возглавлять это, — Сан. Гвардия под его началом. Я не позволю ещё одному моему отпрыску, особенно наследнику, умереть или обратиться в… отребье дьявола.       — Сонджо, — вмешалась Ыйин негромко.       — Отец!       — Друг, — примирительно отделил враждующих, встав между ними. Они с королём пересеклись взглядами, как мечами — так же звонко и остро, — ты переступаешь черту.       — Тебе стоит задуматься над тем, против кого выступаешь, пока я не надумал приготовить и для тебя комнату в темнице.       Сонджо развернулся, вырвав рукав халата из женской руки, и промаршировал к выходу с семейного кладбища, исчезая в цветении ежесезонных растений и бутонов. Сан тяжело взглянул на Ыйин, пытаясь найти в ней сопротивление, увидеть поддержку, перевёл взгляд на Кванхэ. Он раздражён; его буйное молодое сердце ещё не покинула тяга к ярким и взрывным эмоциям, но он сдерживал их, как подобало взрослому мужчине. Вдруг в напряжённых глазах мелькнул испуг, и он дёрнул головой в сторону матери.       — Мама!       Не выдержав душевных мук и ссор в семье, Ыйин с тяжестью упала на землю; упала бы, если бы старший сын не успел подхватить её, не дав бессознательной голове коснуться камней. Сан опустился на колени рядом. Духи гор наслали болезнь на бедную женщину, делая её бледнее самого чистого и свежего пергамента; Кванхэ коснулся руками её холодных щёк и приказал подслушивающим слугам поскорее отнести мать во дворец и позвать лекаря Ён Кисуна.       Сан встал и взглянул в сторону горизонта над городом, откуда солнце совсем недавно вылезло, просыпаясь. Горные духи наслали болезнь или нечто… иное?

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Шинк. Шинк. Шинк.       Буря надвигалась на столицу грозным шатром из тёмных облаков, предвещающим не только возобновившуюся метель, застилающую окна и двери, но и неспокойствие морских и океанских вод, топящих корабли. Большая тень легла на дома, заставляя зажигать свечи даже в разгар дня, и трепетный огонёк колыхался, то освещая ребристый пергамент в полной мере, то стесняясь обжечь пальцы — совсем как любопытный ребёнок.       Холодные дубовые пальцы медленно из затвердевшего древа становились гибкими молодыми веточками. Заточенные ножницы в ладони Чонвона разрезали края, формируя красивое кружево с аккуратными отверстиями, вензелями, словно на платье опытного портного. Мандала вырезалась медленно и трепетно, Хисын любил наблюдать за этим. На шатком стуле посреди кухни сидел юноша, нелепо управляясь с иголкой и блестящей нитью, дополняя на изношенном халате орнамент из весенних цветов. Оранжевая нить утопала внутрь грубой ткани, выныривала наружу, медленно обрисовывая очертания лилии.       Шинк. Шинк. Шинк.       Мокрые чёрные прядки спадали на пол вороньими перьями. Затылок теперь не увлажнялся каплями с длинных волос, красные набухшие уши показались из-под шевелюры, проявились брови и глаза засверкали в свете свечи. Этого будет достаточно, чтобы открыть глаза и сделать его привычным для жителей, ведь обросшими ходили лишь отшельники с нищетой, у которых не хватало монет на цирюльников.       — Теперь ты хоть похож на человека…       Чонвон обернулся, его собранные в низкий хвост волосы растрепались, а лента съехала вниз. Конечно, не совсем привычно видеть короткостриженных юношей, ведь он вырос среди королевской семьи, где длинный волос — признак королевской или высшей крови. Харуа улыбнулся ему и показал вышитую лилию — первая его попытка в вышивании иглой, и вышло весьма недурно. Чонвон улыбнулся ему в ответ и кивнул.       — Покажи мандалу, — прошептал негромко любопытный Харуа, присаживаясь рядом с Чонвоном, с другой стороны прибитого к окну стола. Ножницы в пальцах слегка дрогнули, но он продолжил медленную кропотливую работу над разогревом рук. — В чём её смысл?..       — Мандала символизирует среду обитания божеств, чистые земли Будд. Мандала — это то, что находится вне нашего мира, — негромкий голос Хисын привлёк к себе. Харуа любопытно уставился на убирающегося вампира. — Человеческое начало есть центр мандалы, а всё вокруг, исходящее из неё, является нашей жизнью, бедами, горестями и радостями. Всё вокруг — это Вселенная, окружающая нас и делающая из нас тех, кем мы являемся. Мы не должны плавать где-то в стороне, где-то внутри лепестков и завитков, мы должны стремиться к тому, чтобы стать центром нашей жизни.       — Центр жизни… — повторил тихо Чонвон и кивнул, смотря на маленькое солнце в центре круглого пергамента, который ещё предстояло обойти с помощью острия.       — Хисын-хён, ты уже стал центром своей жизни?       Вампир замер, держа перед собой метлу и молчаливо рассматривая красный дуб на полу. Этот вопрос слишком сложен и слишком прост одновременно; медленно выписывая учения новой религии, он проходил через каждый трактат самостоятельно, испытывал его на других людях, пронизывая их тела идеологиями учения, видя результат: совсем неуравновешенный, шаткий. Чтобы в полной мере понять свои писания и их принадлежность бытию, необходимо распространить учение среди народа, увидеть совершенствование и прогресс.       С улицы донеслась приглушённая ругань двух солдат, ворвавшихся без разрешения в дом ради обыска. Кажется, в городе происходило что-то странное…       Чонвон медленно поднял голову и уставился в завешенное окно.       — Нет. Сейчас центр моей жизни — это мой сын.       Ситуация в столице накалялась. Гвардия распылилась по всем улицам, ничто больше не проходило без проверок, законы ожесточились и обросли терновником, а каждый отдельно взятый страж теперь похож скорее на сооружение из крови и шипов, чем на обычного человека. Все лавки долго и нудно проверялись на легальную торговлю, все оранжереи обыскивались даже в самых дальних углах, в домах теперь всегда читали на одну молитву больше — лишь бы к ним не нагрянули гвардейцы, решив, что их неправильный взгляд — осквернение королевского дитя.       Харуа, вышедший в один день за провизией в дорогу, закупился тыквой, редькой и кабаньим мясом, которое завернули в листья лопуха, перевязывая крепкой верёвкой из бамбука. И в тот день он застал ужасающую сцену, и его внутренний волк выл, в глазах рябило от несправедливости и от того, что внутри сражалось две стороны: бросить слабого ради семьи или предать семью ради справедливости.       Гвардеец в красном халате стучал копьём по земле, перевернув корзинку с морковью и капустой, пока перед ним дрожала молодая мать с совсем крошечным ребёнком, плачущем на руках. Ему от силы двое весен, с пухлых уст едва срывались понятные фразы, но одних эмоций и мокрых глаз хватало, чтобы понять — он страшно напуган и отчаян, а мама теперь не казалась ему самой сильной в мире.       — У нас есть ордер на обыск вашего жилья, дамочка! Неужто вы что-то скрываете? Поди, хранится у вас какой-то секрет, нарушающий закон империи, верно?       — Ну куда там! — бедная девушка дрожала и заходилась рыданиями, закрывая в объятиях маленького первенца. — Нечего мне скрывать! Но ваши крики, ваша грубость — моя мама совсем сейчас больна, вы же сгубите её здоровье, доведёте до смерти! Да разве за этим вас отправил король! Чтобы вы губили ваш народ? Мы каемся, каемся! Мне так жаль дитя короля… я же сама мать!       — Матерью вы стали отнюдь не давно, вашему питомцу не более трёх весен! — настаивал на грубости гвардеец. — Но где вы были, когда шла молва о демоне…       — Так я ж сама была глупым ребёнком, господин! Куда мне — до дел королевской семьи! Мой муж погиб на войне, его тело забрал океан, мы все пострадали, все отдали что-то взамен на свободу…       — Отставить! Впускайте внутрь, иначе я…!       Шерсть начала разрывать шею и руки, а рот налился зверской слюной, но из-за угла дома вылетел седовласый мужчина — кажется, отец бедной девушки и дед ребёнка, — мгновенно закрывая собой обе жизни. Тогда Харуа почувствовал острый запах опасности и сумел сделать выбор, скрываясь в темноте переулка, и быстрым шагом, скрывая голову под полем ката, направился к их угловому дальнему дому.       Хисын вплетал красные ленты в косу Чонвона, когда Харуа вернулся домой, плотно закрывая входную дверь и стирая слёзы, наполненные тяжестью войны, с лица. Последние минуты перед самыми тяжёлыми днями ощущались так скоротечно; ладони постоянно пытались несвоевольно продлить касания и объятия, глаза сталкивались чаще друг с другом, вместо бессвязных разговоров царило молчание, в которое невозможно вставить ни одного слова — слишком мало времени. Тёмно-синий халат с белой подкладкой заструился на свету, когда они выбрались во внутренний двор, где уже ждал сытый и готовый Осень.       Чонвону не нужна еда. Ему не нужна вода. Ему нужно кровопролитие за все те года, проведённые в мучениях.       Вместе с тучами, повисшими над столицей, наступила и ночь. Осень горделиво и медленно цокал копытами по ровным дорогам, размахивая шелковистым хвостом, на его лоснящейся шерсти блестели лучи луны, отражались покачивающиеся фонари. Тёмно-синий халат струился горным ручьём. Чёрный жемчуг звенел, бусы блестели, привлекая взгляды. Граждане выбирались на улицы, смотрели опасливо в окна, шептались, слух о возвращении блудного сына подтвердился. Мёртвая кровь ещё не пробудилась в нём, только лишь впитывалась в дрожащие напряжённые мышцы. Тени, сгустившиеся на земле, расступались в стороны.       Луна освещала своё дитя, Начало жизни. Кончики чёрных волос загорелись белым, словно вкрапления небесных звёзд, а глаза его напитались водой, подобно ведьминским стёклам, отображающим души. Из-за углов и переулков повыглядывали мёртвые тела. Их безжизненные глаза провожали удаляющуюся ко дворцу фигуру; люди расступились пугливо, замечая рядом с собой появляющихся кровопийц. Тёмно-синий цветок, раскачивающийся на груди, работал гипнотическим маятником для таких же холодных и неживых.       В ледяных руках некоторых качались керосиновые фонари, на них слетались во тьме ночной светлячки и мотыльки. Большие белые пушистые бабочки садились на плечи и спины мертвецов, на их чёрные одежды, обращая из темноты в свет — фату предвестников переворота. Словно чувствуя надвигающуюся опасность, Чонвон загорелся невиданным для себя желанием убить — его взгляд оглаживал изогнутые крыши дворцового города, горящего впереди. Карие глаза становились рубиновыми, то и дело сверкая в контрасте бледного лица и лунноночных волос. Гвардейцы в уважительном поклоне опускали мечи, упирались копьями в землю, склоняли головы.       Двинувшись вперёд, на каменную площадь дворца, Чонвон сильнее оттянул гриву, чувствуя, как рассекающий северный ветер окутал его полностью, пробираясь под шерстяную одежду. Снежная пыль поднималась от непогоды, вороны в округе кричали, оглушая только что проснувшихся людей, которые с испугом выглядывали из окон домов. Спрятавшаяся внутри гадального дома ясновидица опустила последнюю горящую свечу в вино, роняя воск на пол; её рука безвольно рухнула на подлокотник кресла-качалки, душа навсегда выбралась в свободу горных хребтов, забирая с собой вьющийся дым.       Когда Чонвон верхом на Осени добрался ворот дворца, он притормозил, вскидывая голову; блеск хвоста отразился клинком в глазах стражи, точно так же, как и синие впадины под веками, как потемневшие вены на щеках и шее, как чернеющие паутины на кистях: молодых, бледных и аккуратных. Чонвон взмахнул рукой, рассыпая высушенные хлопья вербены — её запах мгновенно смешался с морозом холодов, отрезвляя от гипноза стражу. Пальцы обожглись и покрылись пузырями, но это стоило звона отворившихся ворот. Осень ступил внутрь пустой просторной площади важной поступью, вороша снег, и вслед за ним — мертвецы. Бледные, иссиня-серые, с покрасневшими глазами, с потресканными губами, с сухой шелушащейся кожей. Моль на одежде трясла крыльями и шевелила ребристыми усами, мотыльки взлетали и вновь садились на плечи, голову, путались в длинных волосах.       Король Сонджо, державший руку на черенке меча, то ли с гордостью, то ли с ненавистью смотрел на сына через дворцовое окно второго этажа, испепеляя злобным взглядом. Между ними было расстояние, соразмерное с несколько прудов, но они чётко видели друг друга.       Стража очнулась. Гремя копьями, они рванули внутрь, чтобы остановить мёртворождённых, но и этому не бывать: сломанные кости давно срослись, разум и интеллект поражали учёных, лишь лёгкая вуаль первородной природной агрессии окутывала их, позволяя клыками вгрызаться в шеи, лица, руки. Сушёная вербена рассыпáлась по снегу, втаптываемая грубой подошвой солдатских лодок. Осень прошёл заледеневший пруд по каменному мосту, приближаясь к сооружениям королевских покоев, и подобрался к самой лестнице, ведущей к благородным большим дверям покоев короля. Чонвон с тоской осмотрел дверную раму; а когда-то в неё добродушный шаман вкладывал ветвь, оберегающую младенца от демонических сил.       Уберегла ли?       С кладбищ начал доноситься хруст вперемешку с воем. Упыри стаями покидали свои могилы, испачканные в грязи и снеге, с переломанными черепами, грудными клетками и ногами. Те, кому обрезали стопы, с тяжестью ползли, шипя по-змеиному. Они врывались в дома людей без разбора. Слышались крики и вопли женщин, которые пытались спасти своих отважных мужей и беззащитных детей; всполохи раздора наполнили воздух кровью, гниющими телами, соком молодых младенческих тел.       Убить.       Голос доходил до его ушей симфонией, родной и близкой.       Убить — единственное истинное пожелание.       Чонвон никогда не смог бы никого убить. Но раз папа очень нуждался в этом, он не мог отказать.       Во дворце холодно и тихо. Идя по коридорам пустующего родного дома, Чонвон хромал; каменные слабые ноги едва давали ему быстро передвигаться, выпитой крови не хватало, чтобы судороги прекратили втягивать его голени и плечи. Из тьмы коридора навстречу к нему выбежала испуганная мама — весь дворец стоял на ушах. У стен были уши и рты, и именно благодаря им Кванхэ и Сан отправились по следу в розыск кровопийцы и вора-щенка. Подбежав ближе, Ыйин увидела на лице сына синие нити, в глазах кровь. Её ресницы наполнились слезами, а руки задрожали в страхе.       — Убийца… — сквозь зубы просвистела мама, глядя на мёртвый след от сына; над ним издевалась сама судьба.       Убийца. Что ж. Будет так, как она того желает.       За окнами, на морозной улице, мелькнули огни факелов и блески мечей. Чонвон чуть не сделал твёрдый шаг вперёд, обходя мать, когда услышал за спиной шелест дорогого халата, пока не услышал знакомый тяжёлый шаг.       Жизненная энергия Чонвона слишком сильна, чтобы остальные мертвецы прекратили ему подчиняться. Сила Ци. Да, всё как твердил Хисын. Он в очередной раз оказался прав.       — Если ты хочешь, чтобы я сохранил тебе жизнь, отец, — медленно произнёс Чонвон, не оборачиваясь. Его всё ещё холодный, ледяной взгляд направлен вперёд, на продолжающийся долгий коридор; в нём невозможно не узнать королевского сына: все повадки, поведение, характер… Ыйин рухнула на колени, закрывая лицо руками и подавляя крик, — откажись от престола прямо сейчас.       Плач усилился от доносящихся криков; полководца королевской армии, появившегося в коридоре, вытолкнули из соседней комнаты и схватили за грудки, вцепляясь клыками в пульсирующую пахучую артерию. Брызги, вязкая бордовая кровь на белоснежном мраморе и громкий крик служанок — им тоже недолго осталось, каждой из них. И старым, прошедшим сквозь время, наполненное сладострастными обсуждениями демонического дитя, и молоденьким, поддерживающим со жгучим интересом все сплетни и легенды.       Вампиры — армия, которая пойдёт за новым будущим. За новым королём.       — Решил избавиться от отца, сын мой? — только и ответил Сонджо, доставая меч.       Король напал. Чонвон увернулся от атаки, но завязалась бойня. Стража напала на армию вампиров и упырей, которая умело отразила атаку клыками и когтями, а также брошенными мечами и кинжалами, и тут же избавилась от солдат, украшая землю алым цветом. Мертвецы медленно сбредались внутрь дворца, окружая короля и его дитя.       Чонвон не испытал ни сочувствия, ни сострадания, ни жалости, когда увидел, как вытаращились отцовские глаза, как изо рта хлынула кровь, как его собственный меч проткнул грудную клетку рядом с горячим бьющимся сердцем. На королевскую душу набросилось пять вампиров, терзая его тело; лицо Чонвона не дрогнуло и при пронзительном женском крике умирающей матери. Он безвольно стоял в хаосе жестокости и убийств, опустошённым взглядом следя за дёргающейся в агонии Ыйин, и единственное, что вышло из-под контроля, — тонкая солёная слеза, скатившаяся по морозной щеке.       Убийца. Всё, что говорили ему родные, стало правдой. Они хотели демона, они его получили.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Кванхэ непривычно спустя столько времени вновь покидать родной дворец, ещё и с грузом ответственности — от исхода зависело всё. Перед глазами мерещился лик мёртвого брата, появившегося, как снег в апреле, на пороге их дома. Фантомные отцовские руки до боли сжимали плечи, в ушах шипел говор угроз и приказов не покидать стены дворца, отказаться от воинских учений и служения. Пробираясь сквозь разруху и хаос улиц, Кванхэ вышел на большую площадь, недалеко журчала река; здесь они столкнулись с дядей Саном лицом к лицу, врезавшись лбами до блестящих огней перед глазами.       — Вы… дядя… — выдох-вдох. До чего же больно.       — Ты не можешь идти один. Не в твоих силах мстить за Чонвона!                     Хисын видел, как люди старательно охраняли свои земли, боясь нового нападения и ещё больших потерь, как отчаянно они защищались и отбивались от кровопийц, доселе живя в нестабильных условиях на одной территории. Он наблюдал, как многие жители ходили и истекали кровью, подбивались под двери, подставляли головы и плечи под когти и клыки, защищая ближних. Сердце сжалось, когда он увидел маленькую девочку, которой нет и пяти лет, что старательно ковыляла на хромой ножке, пытаясь перебежать через улицу и не оказаться убитой. Он видел женщин, что оплакивали своих сыновей и мужей, их трупы на кровавых сугробах, медленно исчезающие под снегопадом.       И всё это он наблюдал на окраине. Там, где нападений меньше всего. Что же тогда происходило в сердце столицы? Что происходило во дворце?       — Хён, пора.       Хруст костей, рык и грубый удар о землю. Кровавая шерсть наполнила кожу, заострённые зубы блеснули белой юностью в чёрной пасти. Молодой волк схватился зубами за подол длинного халата и потянул на себя, уводя подальше в лес, на север, к самому Пхеньяну — туда, откуда им легче будет добраться до границы с китайским народом и навсегда забыть о горести и бедах.       Северный ветер разносил волчий вой по нагим кронам деревьев, покрытых снегом. Густой лес, где росли ели с острыми острыми шипами — за ним начинались земли многочисленных провинций и городов под правительством всеми известного короля. Короля, что не знал покоя. Короля, что не знал пощады. Короля, что любил внушать страх и величие. В книге пророчеств, которая скрыта от простых людских глаз, хранилась одна таинственная глава. В главе есть одно странное сказание, которое передавалось из поколения в поколение, и каждое поколение видело в нём собственную угрозу. Угрозу существования. Угрозу бытия. Угрозу веры и правды. Каждое поколение остерегалось сказания, словно жаркого огня, которое, как кажется, могло растопить земли Чосона.

Пробьёт он час в полночный звон, Под кровью — луна во весь небосклон. Ветра замрут — не дышит дол, Склонилась тень на мрачный престол.

Час сей — не гибель, не жизнь, а граница, Где брат на брата в ночи обернётся птицей. Меч, что был кровью великой омыт, В чёрную сталь до рассвета зарыт.

Он — отрада и боль, он — начало пути, Он — дитя тьмы, что свету спасти. Когда земля в белизне задохнётся, Тот, кто спал, навсегда пробудится.

      Морозный ветер начинал окутывать ещё сильнее, когда они вышли на центральную поляну, полностью покрытую мраком, только подсвеченный небосвод раскрывал им путь, горящая яркая звезда указывала дорогу. Волк оставлял глубокие следы в сугробах, время от времени отряхивая густую шерсть. Запахивая сильнее меховой халат, Хисын ступал за ним, передвигаясь не менее быстро, белым пятном перемещаясь по залитой светом долине без единого мерцающего огня.       — Вот они.       Кванхэ и Сан остановились у спуска к равнине, где тёплыми днями паслись табуны фермерских лошадей, где резвились крохотные рыжие лисы, где бегали зайцы, догоняя маму-зайчиху, где время от времени пробегали стаи горных волков. Сейчас же синицы барахтались в снегу, чтобы потом подняться на высокие кроны деревьев и прижаться друг к дружке внутри уютного гнезда.       Страх окутал всё тело, заставляя ноги прирасти к холодной земле. Кванхэ гулко сглотнул и достал из ножен военный меч. Обхватив рукоять, он услышал громкий, надрывный плач Ыйин как наяву, умоляющую остановиться. Почувствовал, как она упала на колени перед мёртвым сыном, умоляя сделать всё, что душе угодно, лишь бы тот одумался и не посылал проклятия на весь их род. Пальцы задрожали ещё сильнее, когда они спустились вниз, скользя по льду и мокрому снегу; когда он увидел налитые кровью волчьи глаза и тьму бледного лица, полупрозрачной фигурой замершей на фоне широкого небосвода.       — Сначала стоит разобраться с волком. Потом — с упырём, — отрезвлял голос Сана.       Бусы его ката звякнули при движении, и одеревеневшие ноги Кванхэ понеслись вслед.       Животное подходило ближе и ближе, и, когда осталась всего пара шагов, всего секунда до столкновения, оно сделало рывок, вскидывая хлопья снега, вгрызаясь пастью в руку, увернувшись от меча. Челюсти сомкнулись на запястье, кровь брызнула на язык, волк нырнул в снег и отбежал вбок, агрессивно рыча. Кванхэ взмахнул рукой и задел клинком одну из лап зверя, почувствовал мгновенно одолевшую слабость. Пользуясь моментом, Сан развернулся и поймал животное в поле зрения, но страх окутал его пуще прежнего, когда он увидел летящего к ним упыря.       Кванхэ рванул вперёд, закрывая собой дядю, не давая клыкам сомкнуться, и отбил мечом атаку, не успев поранить нечисть; наверняка подземные силы наделяли его тело громадной мощью. Сброшенный балласт в виде сумок позволял мертвецу передвигаться ещё быстрее, совсем мимолётно появляясь на глазах. Харуа не нравился расклад: враги вдвоём переключились на Хисына. Он набросился тут же на Сана, вгрызаясь острыми клыками прямо в голень, полностью прокусывая, разжёвывая до кости и пронзительного крика боли, из глаз потекли слёзы. Туман — от осознания ускользнул момент, когда волчья пасть разорвала глотку.       Фонтан крови окропил снег, раскалывая взор Кванхэ надвое. Слёзная пелена от страха, ярости и мороза возбудила во всём нутре абсолютную ненависть.       Наследный принц ухватил покрепче черенок меча и побежал прямо на волка, вонзая клинок аккурат в спину, прокручивая, чтобы доставить максимум боли от режущего лезвия, разрубающего мясо, мышцы, вены и трубы. Волк протяжно завыл и отпустил горло дяди, его жёлтые глаза покрылись белой пеленой, склизкой и мутной, словно третье веко.       Кровь на снегу смешалась, огромные лужи отражали в себе полноликую луну. В одной из луж, откуда вытекала тонкая струя, маленькой слезой скатываясь с сугроба вниз, отразились стоящие друг напротив друга враги: человек и вампир, чьи взгляды пересеклись, подобно клинкам. Брат и отец. Два незнакомца, которых связывал близкий человек. Абсолютно непоколебимое лицо с округлёнными оленьими глазами, такими беззащитными и наивными, но внутри скрывался холод множества изморозей. В них Кванхэ с ужасом и презрением видел отчётливое отражение младшего брата.       Хисын почувствовал холод в животе.       Действительно ли Чонвон так близок им обоим?

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Снег хрустел под тяжёлыми шагами. Кровь родной семьи не отмыть с ладоней, они навечно запомнят каждую пролитую каплю. Это клеймо, которое вечность будет с ним, будет его тенью и его солнцем, будет его прошлым, которое невозможно смыть водой или стереть временем.       Чонвон ступал по снегу при утренней заре, шёлк его волос измазан грязью и хлопьями снега, его некогда чистые одежды теперь напоминали лишь тряпьё, изорванное гражданами и особенно живучими стражниками. Один из них сумел пронзить плечо остриём копья до того, как его горло наполнила собственная кровь, но за несколько часов организм Чонвона перестал испускать кровь наружу, а рана затянулась; он уже не человек. И никогда больше им не станет.       Изуродованное тело дяди Сана лежало на хрустящем блестящем снегу, перламутрово переливающемся даже в кровавой подпитке. Горло растерзано зубами, халат и рубаха разорваны в клочья чёрными волчьими когтями, иссиня-серая кожа покрыта тёмными пятнами, похожими на кляксы от темперы. Кат отброшен в сторону и унесён алчным ветром, припорошен снегом. Чонвон неотрывно смотрел на мёртвое тело дяди; его первого и единственного лучшего друга, которых больше у него не будет в этой жизни. Единственный и неповторимый; человек, который нашёл в нём сияние, вопреки каждому жителю империи.       Сияние.       Дядя Сан сиял ярче всех тех людей, которых Чонвон встречал за свою короткую жизнь. И он никогда не отворачивался от него, никогда не прекращал сиять, стоило им взглянуть друг на друга. Единственная в мире улыбка, обращённая к нему, принадлежала дяде. Мёртвому дяде, чья шея вывернута, а душа навеки покинута.       Рядом лежало тело нагого юноши с пробитой грудной клеткой насквозь. Чонвон узнал его. Не узнать его невозможно.       Ещё две слезы непроизвольно скатились по его лицу, вслед за ними ещё — остатки его человеческой детской души оплакивали самых близких. Внутри разгорался холодный огонь горечи, и он накрыл лицо холодными каменными ладонями, стирая водопад слёз.       Потери. Их всех ждут потери.       В эту ночь изменилась раз и навсегда история империи. В эту ночь Чонвон сделал решающий шаг, который повернул судьбы абсолютно всех жителей. Но ему оставалось сделать кое-что ещё, ведь его миссия на этом не окончена; где-то там, за морем, в котором кишела рыба и гнили на дне трупы морских судов, процветал японский остров, и где-то внутри прекрасно жил и воспевал мир регент, забравший месяц назад то, что принадлежало только ему — единственному в своём роде королевскому дитя, в чьих жилах теперь текла вампирская, заражённая кровь.       Сегодня, двадцатого апреля тысяча пятьсот девяносто восьмого года, когда горные духи наслали на империю Чосон зимние бури, Чонвон наконец-то вернёт миру справедливость.