Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто в этом мире вредит живым существам, один раз или дважды рождённым, в ком нет к ним сострадания, — в том ты признай презренного.

Кто, просимый научить доброму, поучает дурному, кто советует другим лживость и изворотливость, — в нём, кто бы он ни был, ты признай презренного.

Кто, не будучи благословенным, тщится представить из себя благословенного, тот есть только тать во всех мирах и в мире Брахмы: тот — самый гнусный из всех презренных; всех тех, о ком говорил я здесь, считай ты презренными!

Васала сутта. «Презренный»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Подснежники впервые прорастали сквозь снежную пыль, не припорошенные порохом обугленных трупов. Ханян совсем изменился: теперь прежде загнанные и бесправные восторжествовали, подчинили себе все людские души, заставляя пресмыкаться и бояться каждого шороха. Отныне люди и нечисть смешались воедино.       Сначала никто не мог поверить в то, что короля больше нет, как и всей его семьи. Детей разорвали в клочья, выпили всю их кровь. Слуги и служанки разбежались врассыпную, спасая свои шкуры, пытаясь найти укрытие в родительских домах. Один вид неглубоких темнеющих укусов мог заставить всю семью отвернуться от родного человека: от жены, мужа, матери, дитя — укус значил обречение. Порок. Заражение потусторонним ядом, подземным проклятьем. Потом, спустя несколько тихих и подавленных месяцев, когда королевский дворец превратился в угрюмые и наводящие ужас руины, возведённые в пепелище, люди стали собираться в домах на тайные вечерия, захлопывая все окна и двери, переговариваясь шёпотом или письмами. Мелькающие на улицах безжизненные глаза вампиров, заявляющих о правах, оставляли в душах беззащитных лишь тревогу, тоску и страх. Никто больше не смел заявлять себя кандидатом на престол; как только дворец опустел и упыри снова наполнили кладбища, никакой человек не рискнул войти туда.       Кроме одного.       Измазанный кровью тысяч людей, лекарь Ён Кисун стоял перед полуразрушенными раскрытыми вратами Кёнбоккуна, опрокидывая голову, чтобы увидеть, как небесный свод распростёрся над руинами. Мёртвые тела солдат лежали здесь и там, нанизанные на копья или с прогрызенной шеей. После апрельского снегопада всё стало оттаивать, превращая дороги в грязь. Всё, что у него осталось от прошлой жизни, — воспоминания о взращенных королевских детях, каждый из которых уже мёртв. Каждая жизнь, которую он встретил одним из первых, погибла в стенах дворца или за его пределами — там, где никому уже не будет до них дела.       Трясущиеся пальцы Кисуна подняли лежащую на грязном полу зала сухую ветку вербены и вместили её стебель в щель дворцовых ворот, совсем как тогда, когда родился Чонвон. Теперь они будут навсегда запечатаны, а трупы внутри будут гнить, пока его собственное проклятье не снимется горечью вины.       Народ гневался. Внутри каждого дома строились планы по отвоеванию территории. На войне погибло много мужей и сыновей, еды не хватало. Под рукой мертвецов возобновилась в скором времени рыночная торговля. Лавки поджигали, дома резали ножами, закладывали порох в телеги, рубили животных и домашний скот, в продукты добавляли вербену; вампиры должны были знать, что им здесь не рады. Отныне каждая вода и провизия проверялись дотошно. Перед тем, как выпить воду, мужчины проверяли её чистоту — слухи гласили, что в попытке обратить всю империю мертвецы добавляли собственную заражённую кровь в продукты. Вербену стали выращивать дома, оранжереи и поля наполнились цветами, из них научились варить варенье, отвары, соки, щепотку трухи добавляли во все блюда, даже в рис и чай.       Нередко вампиры умирали. Многие из них, сохранив душевную милость и доброту, уверяли, что пускай понадобится много лет для того, чтобы их приняли, всё наладится. Мило-наивные мёртвые девушки и юноши общались с детьми, пережившими войну, принимали от них редкие угощения, но немногие после них выживали: родители пользовались собственным детьми, добавляя в тесто угощений перемолотую вербену. Её запах стал узнаваем мертвецам. Спустя многочисленные «несчастные» случаи они перестали верить даже невинным детям. Даже младенцы внушали недоверие, потому что за каждым из них стояли гневные, ненавидящие родители.       За закрытыми стенами рождались и младенцы запретного союза. Обладающие иммунитетом ко многим болезням, гораздо более сильные, чем обычные дети, они практически не выделялись, но оберегов не носили. Рождались и дети вампиров. Всегда мёртвые. Их тела хоронили спустя месяцы, когда понимание, что маленькое тело не вырастет и не откроет глаза, приходило в голову вместе со сгнившим телом.       Когда даже разбои и агрессия не заставили мертвецов уйти, народ решил действовать по-другому.       Прошло полгода. Началась осень, лавки на возобновившем работу рынке ломились от свежих овощей, фруктов, круп и початков. Крупные туши домашнего скота продавались за считанные секунды, но начались кражи; люди стали отбирать у других пропитание, одежду, украшения. Дворец по-прежнему пустовал, короля не было, никто не мог осудить воришек и грабителей, насильников и детоубийц, теперь никого не напугать петлёй на шее. Торговцы стали просить втридорога, зная, что у бедных жителей нет выбора — близилась голодная зима. Отвлекшись от проблемных мертвецов, люди решили зажить богато путём обмана. Всё себе — ничего другим. Родились преступные группировки, набирающие к себе умелых воинов. Никто теперь не боялся гнева короля или наказания, и тогда народ решил устраивать самосуд; огромные мужи вылавливали воров и убийц, нередко применяли грубую силу или засаживали в шеи ножи, если повезёт — в колени или живот, чтобы отвести на эшафот, на справедливость перед нацией. Женщин хватала болезнь: все они боялись, что война возвращалась.       Дети росли в обиде и злости.       В один момент преступления стали прекращаться, и благодарность этому — люди ахнули, когда увидели на центральной площади Ханяна мертвеца, а за ним, на виселицах, трепыхалась знаменитая на всю столицу группировка преступных лиц. Красные тигры с исполосованными животами и спинами стояли на табуретах, задрав голову, чтобы давление верёвки не мешало дышать. Связанные за спинами запястья никак не помогали, мышцы сводились судорогами.       Главаря держали за волосы, колени его стёрлись о пол. Люди собирались, поражённые увиденным. Что они задумали? Он за них? Или против них?       — И чего вы уставились, трусы? Только и можете, как ненавистью всех губить. Ненавидеть всех — легче простого, это первобытный инстинкт, от которого каждый из нас отказывается, стоит увидеть прекрасные глаза матери! Стоит нам почувствовать любовь! Но вы предали своих матерей. Каждый из вас, — вещал кровопийца, крепкая хватка на волосах не смягчалась. — Как вы теперь можете звать себя людьми? Ведь люди — это те, кто появился благодаря матери, те, кто верен ей, кто хранит о ней память и любовь до конца дней своих. А вы! Готовы учить своих детей ненависти, чтобы… что?       — Сказал тот, из-за кого вся империя на грани распада, — грубо усмехнулся из толпы мужик. — Японцы захватят нас в два счёта!       — Вот именно!       — Я ли собственноручно убил вашего короля? Я только явился из гор, и что я вижу! — громогласно заявил мертвец. Его диалект и правда был горным.       — Твои сородичи!       — А эти — ваши, — мертвец дёрнул рукой, и глава Красных тигров застонал от боли. Один его глаз был закрыт, кровь стекала по лицу, рот заткнут тряпкой, грубо связанной на затылке. — Что же, стоит ли мне относиться к вам всем так же, как к этим падалям? Они ведь такие же люди! Ваши сородичи! Так держите его!       Мужчина столкнул главаря с подиума, и тело, повязанное путами, рухнуло в грязь и пыль, никто не посмел его словить, только брезгливо отпрянули. Болезненный стон разнёсся по округе вместе со столпом пыли. Мертвец презренно осмотрел всех и хмыкнул; женщины прижали ладони ко ртам, мужчины закрыли их телами, пряча от увечий и страха воспоминаний о войне.       — И что же? Почему не заботитесь о нём?       — Не все мы как они! Мы не убиваем детей и не обворовываем стариков! Наши руки чисты!       — Да? — мертвец вскинул брови и вытянул перед собой руки. Люди испуганно отошли, поддаваясь подсознательным страхам. — Так и мои тоже чисты. Ни капельки крови. Ах, вот оно что… — он заметил на ребре ладони кровь главаря, смешанную с грязью, и публично слизал её, острые клыки блеснули сталью.       — Сумасшедший псих!       — О, всего лишь ваш спаситель, неблагодарные вы твари.       Табуреты рухнули по одному, предсмертное кряхтенье и синие лица — зрелище давно забытое, возвращающее воспоминаниями ко дням, когда король ещё был жив. Люди начали переговариваться шёпотом, так тихо, что острый слух мертвеца не мог уловить сквозь стонущий ветер. С главарём стоило разобраться иначе; спустившись с висельницы и схватив его за волосы, мужчина разрезал ему шею, кровь брызнула широким мазком под ноги жителям, медленно оседая буквами, впитываясь в землю. В лужах крови отражались солнечные лучи и имя нового короля.       — Я Ким Ёнджэ. И теперь восточный дворец короля принадлежит мне.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1600

      Начало семнадцатого столетия для всего Ханяна стало пришествием новой эры. Кроме нового короля, они обзавелись и новыми законами, которые запрещали умерщвление не только человеческого дитя, но и вампирского. Теперь вампиры могли смотреть свысока на равных правах, так же полноценно работать и вести хозяйство, не боясь, что посреди ночи им грозила опасность. Полукровным детям больше не угрожало остаться с родителем-одиночкой.       Основной резиденцией короля назначили Чхандоккун — восточный дворец. Множество безработных вампиров нашли себе пристанище внутри стен, как прислуга, потому что их дома были разгромлены, разрушены или подожжены. В протуманенной бедствиями и горем империи учёные умы могли лишь думать только об одном: о выживании. Вампиры совсем неотличимы от людей; они так же боялись кровопролитий, смерти близких, трупов детей. Они любили и ненавидели с такой же силой, противостояли несправедливости, защищали свои дома. Чтобы появилась возможность заняться процветанием и развитием империи, люди и вампиры должны позабыть о вражде, раны войны должны зажить, цели должны стать возвышенными; когда перед человеком цель не умереть от голода, он не придёт к тому, чтобы придумать чертёж колеса или противоядие.       Убийства не прекращались вплоть до дня, когда на публичной казни сожгли заживо первого вампира по приказу короля.       Серьёзность и суровость правил стали понятны абсолютно всем. Преступления прекратились. Дети начали спокойно спать по ночам, домашний скот прекратил выть и в страхе сновать по двору, мечи всё реже доставались из ножен, хранились на стенах, нависая над домашним мемориалом.       Никто не знал, что у нового короля был сын. Солнечный свет в неясной, пасмурной погоде, нависшей над Ханяном. Его пристанищем стала чудом уцелевшее здание королевских архивов с библиотекой, в которой хранились все старинные и ценные фолианты, мысли погибших поэтов и летописцев, стихотворения, легенды и рассказы. Одной из любимых историй стала «Демон, что жаждет женщин короля» — совершенно не детское, вульгарное чтиво, но оно отдавалось нежностью в его душе, словно что-то родное. Автором значился некий Чхве Сан; его роспись чернилами на кожаном переплёте выглядела роскошно, упёрто, своевольно.       О существовании Сону знали лишь слуги при дворе и лекарь. От звания обычного придворного врача за заслуги перед королевской семьёй Ёнджэ хотел повысить звание лекаря до своей десницы. Загнанный жизнью Кисун лишь метался из угла в угол, отрицая новое звание и категорически отказываясь от него. Он считал, что не достоин более служить королю, что его место предначертано на землях кладбища. Спустя долгие споры, собравшись на очередной разговор в кабинете короля, где на стене висел прочный флаг, а под ним скрестились мечи, Кисун и Ёнджэ сошлись на золотой середине: он станет бессмертным учителем Сону и научит его всему, что знал сам, чтобы отогнать все мечтательные мысли о поэзии.       — Вся твоя жизнь должна быть посвящена моему сыну, чтобы его ум не переходил за разум, — Ёнджэ, смотря в посеревшее окно, убрал руки за спину. Кисун преклонял голову и смиренно слушал. — Поэзия сейчас никому не нужна. Люди едва выживают, им нужны силы, им нужны лекари и целители. Только когда наше тёмное имя будет очищено, когда люди поймут, что мёртвые руки способны спасать, тогда настанут светлые времена.       — Я вас понял, господин.       — Ёнджэ, — он скривился, поправляя лекаря. — Титулы мне не к лицу. Я всё такой же житель империи, как и все вы.       Сону никогда в жизни не обладал правом иметь наставника. С отцом они прожили в горах всю жизнь, сколько он вообще себя помнил, и сейчас для него настоящее чудо — дорастать последние года юношества в холодном, просторном дворце, следуя учениям лекаря Ёна. Они никогда не выбирались наружу, ведь, по словам отца, именно там его будут ждать беды и несчастья; огромная столица после войны, населённая людьми и вампирами, которые питали ненависть друг к другу — совсем не то место, к которому он привык за четырнадцать лет вдали от цивилизации.       Ёнджэ начал налаживать связь с соседскими империями. Первым делом он отослал письмо преемнику бывшего японского сёгуном, Иэясу Токугава; новый сёгун принял предложение о перемирии и предложил положить начало новых торговых путей. Второе письмо Ёнджэ отписал китайскому императору, Чжу Ицзюню, но получил совершенно не тот ответ, на который рассчитывал; десница императора прислала известие. После победы в войне, когда китайские флоты вернулись из корейской империи, император внезапно потерял интерес к управлению, перестал являться на утренние собрания. Он нередко отказывался принимать министров или участвовать в церемониях, так что сейчас многие дожидаются аудиенции уже который месяц безуспешно. Часто император затворялся и не выходил вообще, он отказался даже присутствовать на похоронах своей матери.       Ёнджэ отослал ответное письмо, что готов ждать аудиенцию столько, сколько потребует время. Корейский народ погибал от голода, численность населения сократилась вдвое, даже если казалось, что на улицах всё как прежде; немногие могли возродиться из мёртвых, редкость — а они потеряли так много людей, что даже редкость стала встречаться всюду.       Иногда Кисун приносил во дворец мёртвую пташку, лягушку или раненого зайца. Он звал Сону к себе в лечебницу при дворе, где хранились все его отвары, целебные мази и сборы травяных букетов, где сушились чертополох, бамбук. На огромном листе лопуха Кисун аккуратно помещал мёртвое животное, чтобы показать юноше суть природы или как стоит заботиться о ещё живой, но искалеченной жизни. Сону поначалу боялся прикасаться к любому животному и лишь наблюдал со стороны; за тем, как лекарь вырезал рыбий пузырь или доставал сердце; за тем, как кормил животное травой, обмазывал рану мазью с куркумой и проводил небольшую операцию.       — А ему не больно? — Сону в этот раз сидел ближе, чем обычно, и смотрел, как быстрыми движениями Кисун зашивал с помощью иглы и бамбуковой нити кожу на лапке.       — Больновато. Но не так, как могло быть. Трава мать-и-мачехи, которую он съел, убирает некоторую боль…       Попросив придержать рвущегося зайца, Кисун выпрямился и осмотрел почти готовый шов. Сону неумело, но крепко держал животное. Слишком крепко. Хруст заставил мурашки пройти по серой коже, и Сону отпрянул, прижав руки к груди. Лапка зайца расслабилась, и лекарь перевёл взгляд со своего труда на сломанную шею животного. Юношеские пальцы совсем не приспособлены к мелкому труду, он не умел расчитывать силу, но это не вызывало злости. Кисун освободил иглу и оставил бамбуковую нить в заячьей лапе.       — Он же… Он…       — Да, умер, Сону-ши.       — Из-за меня…       — Такое случается, — Кисун завернул труп в листья лопуха, перевязывая толстой верёвкой. — Все мы смертны и чему быть, того не миновать. Заяц умирает, становится удобрением для земли, откуда потом растёт прекрасная зелёная трава. И её едят другие зайцы. Это почти как преподношение своей семье.       Сону всё равно расстроен. Он попросил похоронить животное и ушёл в свою спальню, ещё не зная, что за обещанием выполнить просьбу Кисун сварит из зайца суп.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598. Апрель

      Тёмный плащ помогал скрывать кожу от сменяющегося воздуха. Осень послушно и неспешно продвигался сквозь леса, долины, пробирался обходными путями у подножья гор, иногда переходил на бег, когда сил много и впереди хорошая дорога, не протоптанная никем. Ветер всегда сбивал с головы капюшон, ласкал холодом открытую шею, местами перевязанную толстой бамбуковой тканью. Осень очень полюбил галоп по полям, когда весенние цветы и трава щекотали голени, когда копыта разрыхляли землю, когда грива развевалась по ветру, а пушные ресницы трепыхали.       На нередких перевалах Чонвон давал ему побольше яблок. Часто его перекусами была полевая трава, дикие яблоки, которые долго хранились в седловой сумке, иногда морковь и даже сахар, когда им удавалось добраться до поселения и получить немного воды и пропитания взамен на работу; никаких сбережений у него с собой и в помине не было. Каждый хозяин двора или дома поражался бесстрашием и трудолюбием юноши, многие пытались выведать, откуда же он такой молодой явился, некоторые обманывали доверие и, предлагая ночлег, дожидались сна и спокойствия, чтобы позвать старейшину и словить беглеца.       У таких хозяев Чонвон не стыдился своровать на одно яблоко больше или прихватить деревянную бутыль с водой, сбегая в ночь на Осени.       Сначала им встретилась провинция Кёнгидо. Большинство городов построены на равнинах, но если идти по прямой, то можно наткнуться и на горы — так написано в карте, которую время от времени проверял Чонвон, однако в основном он доверял ориентирам местных жителей; уж кому, а им точно известно, как перемещаться по родным землям. Осень рыл ямки копытами на рисовых полях, пока Чонвон наблюдал из-под тени капюшона за трудной работой мужчин и женщин. Немногие из них выглядели дружелюбно, но оно, наверное, и справедливо; копытами Осень только разрушал линию растущего риса.       — Здравствуйте, госпожа. Далеко ли до Пхеньяна? — спросил Чонвон у старушки, когда наступил май.       Деревья расцвели. От апрельского снега не осталось ни следа, но голод всё ещё шёл по пятам за жителями. Не хватало продовольствия, сельское хозяйство с трудом восстанавливалось.       Старушка вытерла грязные руки и вскинула ладонью.       — Да как же! Ты уже здесь! Какова твоя фамилия, дружок? Наверняка южанин? Приезжий?       — Пхеньян, — прошептал Чонвон себе под нос, осматриваясь.       Город, совершенно ничем не отличающийся от всех тех, через которые он проходил всю неделю. Изогнутые черепичные крыши с росписью речного дракона, танцующие уцелевшие фонари, лягушки и черепахи в пруду. На заборах стояли маленькие часовенки с каменными подсвечниками, тут и там сновали кошки, почти все — чёрные. Амулет на груди пригрелся, оснащая теплом даже поверх бамбуковых перевязок. Конь шагнул вперёд, норовясь снова отправиться в путешествие, как старушка ухватила юношу за руку, задирая длинный рукав плаща. Рука перевязана так, что не видно кожи. Чонвон вновь перевёл взгляд на незнакомку.       — Юноша, куда держите путь? Откуда вы? Больно молодо выглядите, небось сбежали из дома!       — У меня нет дома, госпожа. Неоткуда сбегать. Подскажите, как добраться до империи Мин?       — До империи Мин? — она изумлённо вскинула брови. — Да как туда ж добраться! Неужто совсем негожий! Воришка поди или бандит, — прокричала она, хватая палку, которой полола водные грядки.       Чонвон дёрнул Осень за гриву. Осень зашёлся галопом, оставляя старуху позади. И пускай её крики заставили соседей повысовываться из домов, чтобы поглядеть на странного путника в плаще, скрывающего свои имя и род, словно прокажённый. Конечно, скачущий конь в столице принёс бы ещё больше проблем — улочки не такие большие, людей много, да и телег запряжённых хоть отбавляй, а тут галоп, да такой, что приходилось капюшон рукой придерживать. Завернув в более тихий угол, где построили колодец, на соседстве пивнушки и рыбного рынка, Чонвон остановил Осень и накормил его сладким яблоком за отвагу и послушание.       — Странник.       Чонвон никак не отреагировал. Сильнее подвязал седельные сумки, закрепил лучше ворот плаща, продев иглу. Обмотал нижнюю часть лица бамбуковой вязью. Вряд ли где-то, кроме столицы, его знали воочию, все его черты и взгляды, но имя… ему стоило придумать себе новое. Абсолютно точно.       — Эй, странник. Куда путь держишь? Я могу подсказать, меня не интересует отлов беглецов.       Чонвон посильнее запахнул плащ, скрывая силуэт, и потянул коня вбок, чтобы развернуться к очередному зеваке лицом. Чужестранец. На голове закреплена сияющая золотая корона с висящими бусами, в длинный хвост вплетён золотой дождь из кристаллов. Чужестранная одежда: длинный китайский халат с красным воротником, тёмно-синие подолы с рисунком речного змея. В тонкой белоснежной руке веер, прошитый камнями и узорами. Он улыбнулся глазами, а рот остался несгибаем.       — Молчун. Слышал, ты собирался в империю Мин. Птицы очень громко поют… — небольшой ветер от веера крутил передние пряди, свисающие вдоль лица. — Чтобы добраться до него, тебе нужно ещё неделю идти на Север, к Пхёнандо, и оттуда — к границе между Чосоном и империей Мин. Но это сейчас совсем трудно… к сожалению, через границу перейти ты не сможешь.       — Почему? — тихо спросил Чонвон.       — Что говоришь? — а сквозь повязку-то совсем не слышно.       — Почему не перейти через границу?       — Император Ваньли издал приказ никого не впускать без его согласия, а сам он… совершенно не участвует в жизни империи, — незнакомец замолчал. Его свечение странно наблюдать между таверной и рыбным рынком. Чонвона волновало другое. Если не получится пересечь границу, то как действовать? Хён не мог ошибиться. — Но я могу помочь. Конечно, услуга за услугу…       — Мне это не интересно.       — Я догадывался, что ты скажешь это. Но у тебя нет выбора. Либо так, либо ты возвращаешься туда, откуда пришёл. А есть ли тебе куда вернуться?       Осень махнул хвостом, отгоняя от бедра прилипчивых мошек.       — Нет. Мне некуда идти.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1600. Сентябрь

      Долгими вечерами в библиотеке, когда восходила луна и добрые люди столицы засыпали, Сону перелистывал страницы рассказов, поэм и собраний поэзии, впитывая в себя каждое слово, бережно выписанное на пергаменте, оторванное от чистого сердца. Каждый автор делился мыслями с другими, сокровенными, тайными, хранящимися только в голове, куда никому чужому нет дороги.       Сону знал о запрете отца, но всё равно пытался под пламенем свеч что-то писать. Встречая рассвет всё в той же библиотеке, он смотрел на россыпь росы на подоконнике и писал:

Слышал — ночью сильный ливень шумел.

Вышел — вce цветы гранатa раскрылись.

Блистает завeca из капель хрустальныx

Ha веткax над лотосовым прудом.

И следa нe осталось от мыслей печальныx.

Отпустилa тоскa, нa душe светлo.

      Пергамент с тонким, заострённым, но несколько неряшливым детским почерком впитал в себя каждое слово. Испытывая трепет, Сону аккуратно вложил свою поэзию в кожаный кармашек обложки «Демона, что жаждет женщин короля», запечатывая лентой — почти единственное прекрасное, что осталось в сером Ханяне. Выходить в город ему запрещено, но гулять по владениям — нет, и в свободное от учений время Сону прогуливался, сложив руки за спиной, по ещё цветущему саду, останавливался у пруда, чтобы словить на тонкие пальцы дружелюбных обольстительных стрекоз. На плечи и голову садились крошечные птицы, совсем не боясь холода кожи.       Сону был к животным ближе, чем к людям, и хотел бы разучить певчий язык. Его лилово-небесный халат шелестел и журчал, когда он вприпрыжку гулял и напевал песни, известные ему с раннего детства, ещё с того времени, когда мама была жива. Он гулял, влюбляясь в жизнь и цветы, успокоенный тем, что новеллу, спрятанную под подушкой, никто не сумеет найти.       В один из дней сентября отец вызвал его в свой кабинет и швырнул с хлопком книгу на стол. Кожаная обложка разошлась, раскрывая первые страницы, написанные от руки. Сону чувствовал себя провинившимся, хотя совершенно ничего запретного не делал, он следовал лишь зову своих желаний.       — Что это?       Ёнджэ вытащил из обложки пергамент со стихотворением. Сону стиснул челюсть, острые клыки впились в нижнюю губу. Он не смел поднимать взгляда на разъярённое лицо отца, от напряжения мышцы начинали сокращаться ещё быстрее, сердце билось так сильно, что столкновение с костями стало осязаемым. Кровь, выпитая несколько дней назад, добытая с помощью добровольцев, приливала к щекам.       — Я повторяю: что это, Сону? Я закрывал глаза на то, что ты читаешь ерунду в библиотеке, но вот это? Я запретил тебе даже думать об этом! Ты должен исполнять свою миссию Чосона! Показать людям, что ты не жалкий кровосос, не упырь с кладбища, а такой же житель! Ты кореец в первую очередь, а всё остальное…       — Но я даже не выхожу в город, — осмелился возразить Сону, хотя его голос не звучал уверенно, и он по-прежнему сжимался. — Люди даже не знают о моём существовании.       — И не узнают, пока ты не будешь им полезен! А ты не станешь полезен, пока занимаешься дурью! — Ёнджэ со злости разорвал пергамент со стихотворением сына и намеревался взяться за новеллу, чтобы наказать, но Сону оказался чуть проворнее и стащил её со стола, прижимая к груди.       — Я не хочу быть полезным людям, не хочу их лечить! Я хочу их развлекать, отец! Вы ничего не понимаете! Какое счастье может быть без танцев, без стихов, без музыки? Мы сами здесь тухнем! Если бы не библиотека, я бы впал в беспамятство в своих покоях! Выжил бы из ума!       — Закрой рот! Быстро отдай мне эту дрянь!       — Нет!       Сону оскалился, ревностно сжимая новеллу, его клыки опасно щёлкнули о нижний ряд зубов. Секунда — и он вылетел из кабинета, уносясь по коридорам дворца с неуловимой скоростью, прекрасно зная, что его сумеет догнать кто угодно. Ему нужно убегать, пока не поздно, больше находиться под суровостью отца он не намерен. Он уверен, что стихи сумеют вернуть счастье людям, что именно в них хранится вся любовь, хранятся честность и свобода! Именно в танцах, поэзии, песнях и музыке хранятся ключи к процветанию, но никак не в тяжком рабском труде!       Сону выбрался в цветущий двор, но ныне это ощущалось совсем по-иному. Сильный тёплый ветер взлохматил волосы, собранные в низкий хвост до лопаток, ноги унесли его за пределы — никакой охраны. Сердце оглушительно билось в груди, словно живое, настоящее. Город выглядел так же, каким он его видел отрывками, когда переезжал из дома в горах в столицу. Но теперь всё ближе, до всего можно дотронуться, с каждым можно поговорить. Подбежав к ошеломлённой девице, стоящей на улице с деревянным тазом, полным мокрого белья, он загнанно улыбнулся.       Пощёчина. То, чего он не ожидал. Боль, мир немного покосился. Рядом возник мужчина, закрывающий девушку.       — Кто такой?       — Я… я… — Сону проглотил язык, не способный собрать предложение воедино. — Я хотел… стихотворение прочесть. Я его сам написал! Я просто хотел…       — Возвращайся в преисподнюю, кровосос, — презренно ответил мужчина, увидев клыки. — Туда, откуда пришёл. А нас не трожь со своими стихами. Стихи… — усмешка, он загнал дочь в ханок и покачал головой, заходя следом. — Небось проклятья.       Сону встал, выдерживая десятки взглядов. Острый слух уловил перемещение рядом, в переулке точно были прислужники отца, поэтому он побежал дальше, игнорируя центральную площадь, где так хотел выступить однажды со своим собранием сочинений. Когда-то обязательно… Стирая ноги о землю, он бежал, прижимая к груди «Демона, что жаждет женщин короля», и думал только о том, что возвращаться во дворец бессмысленно. Гиблое место, из которого нет выхода. Он виделся людям лишь тенью, мелькающей на улицах. Иногда приходилось менять путь, потому что посланных слуг за ним слишком много, девушки гораздо быстрее и проворнее, они перекрывали ему путь так, что приходилось драться, используя подручные средства: бочку с вином или загон с козами — отворять ворота и давать волю сбежать.       Времени прошло много, когда Сону добежал до края столицы по северному берегу реки. Сначала был пустырь, закончились дома, а потом он добрался до палаточного городка — поселения отшельников, которые то прибывали, то отбывали от столицы. Подходить близко не стоило, слишком опасно и неизвестно, и Сону рухнул возле забытого колодца без воды, сев в ещё зелёную траву, наконец-то выдыхая. Куда идти дальше? Вся столица прознает о его побеге, а дальше — весь Чосон. Отец просто так не оставит всё, иначе его миссия не будет выполнена и всё его существование станет бессмысленным, и если бессмысленно прожить девяносто лет не так страшно, то они обречены на бессмертные страдания.       — Эй, бегляк, — позвал его отшельник. С бородой, длинными волосами, густыми бровями, загорелый; не старик, но и не юноша. Нищенские одежды не притягали. — Что, столица выплюнула тебя?       — …Вроде того.       — Иди к нам. Мы тут все такие.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598. Май

      Вдали от суши холоднее. Несмотря на яркое солнце и благоприятные условия, море накрыл туман, оседая влажностью на коже, ветер задувал в уши, алые фонари, свисающие с вогнутой крыши, кружились и звенели крохотными колокольчиками. Вечерело, время близилось к ужину; Осень отдыхал в одном из хранилищ, отведённом для припасов, пока Чонвон лежал на мешках в винной, укачиваемый мирным плаванием корабля по мирным водам жёлтого моря. Бочки с водой и рисовым вином плотно стояли у стены, тонкий аромат витал в воздухе, совершенно неразличимый обычными людьми.       Он совершенно не выходил весь день. Когда дверь отворилась, даже не открыл глаз, продолжая лежать в неизменном положении.       — Шиди, прошу вас присоединиться к столу.       Голос незнакомца мягок и настойчив. Комната по-прежнему размеренно качалась, а мужчина всё ещё обслуживался веером, звенели бусы.       — А-Чен приготовил для всех нас сельдь и треску, — продолжил он. — Он будет крайне благодарен, если милый чужестранец присядет со всеми. Вы нас не стесните, не принимайте ужин как преподношение или долг.       — Я не голоден.       — И всё же я настою на своём.       Ветер ласковый и тёплый, трепал щёки и лохматил волосы. Среди разодетых чужестранцев на ярком корабле, плывущим в порт Цзинаня, чёрное пятно длинного плаща выделялось и притягивало взгляды. Юноши и девушки переговаривались и шептались, строя вид, что совершенно об обыденных вещах, но не забывали поглядывать на тайного гостя. Квадратный низкий стол ломился от угощений и рыбы, по пузатым чашкам разливали рисовое вино. На барабане с росписью рыб кои и фейерверков сидел тонкий юноша в белом одеянии, словно парящий в воздухе; его волосы, собранные в высокий хвост, подхватывались ветром, золотые ленты отражали блеск воды. Прекрасное звучание флейты в его искусных ладонях, плотно сжатые губы и сосредоточенно закрытые тигровые глаза.       — А-Юн, спускайся и поешь.       Игра прекратилась. Юноша открыл глаза, полные детского блеска и озорства, и ловко спрыгнул с барабана, врезаясь случайным движением в мальчика, спешащего добавить на стол последние яства. Негромкое «Упс», и он уже вовлечённо сидел за столом между симпатичной девушкой и свободным местом. Все здесь сидели в особенном порядке. Чонвону выделили одно, между господином чужестранцем и картографом, который даже сейчас отмечал что-то на пергаменте с островами.       А-Юн, как его звали остальные, сидел напротив, положив узкий, острый подбородок на замок из рук. Все заняли места, на пустое наконец-то уселся мальчишка не сильно старше музыканта, чуть более скромный и кроткий, с подстриженными до плеч волосами и умелыми руками — именно он всё приготовил и накрыл.       — Что же, друзья, — чужестранец поднял чашу с рисовым вином над головой, корона на его голове забликовала в закате. — Мы завершили наш визит в Пхеньян успешно. Конечно, последствия войны отразились на всех нас. Многочисленные смерти, потери, убытки — империям ещё множество лет придётся восстанавливаться. Но важно одно: победа. Наши дражайшие друзья и союзники одержали победу. Общими усилиями мы добились справедливости, наши дома приняли несчастных беженцев и сирот, спасающихся в течение многих лет.       — Вот же правда! — девушка, не менее прекрасная, чем все остальные, с угольными волосами, вдетыми в пряди золотыми бабочками из перьев и шёлка. Её голос звонкий и мелодичный, он точно подошёл бы в созвучие с флейтой. — Столько жизней брошено в море! А искусству боя обучены лишь единицы. Вот вы, шаое, тоже ведь спешите из Пхеньяна не просто так? Ваш конь — просто золото.       — А-Тин, не стоит смущать нашего друга, — чужестранец улыбнулся, прикрыв губы чашей с вином, и махнул веером. Аромат жареной рыбы смешался с солью моря. — Предлагаю всем подкрепиться. Мы прибудем в Чжифу к рассвету.       Чонвон обошёлся пустой тарелкой, лишь выпив глоток вина. Его бесстыдные пустые глаза следили за любопытным А-Юном и остальными подростками, которые со всех сторон обтекали его немым вниманием. Палочки стучали звонко, вся рыба закончилась первой. От взглядов Чонвон не избавился, только больше привлёк равнодушием к ужину. Чужестранец слегка наклонился к нему, бусы зазвенели у уха.       — Шиди, попробуйте треску.       — Я не голоден.       — Вы обидите А-Чена.       — Дечжун-сюн, не мучайте бедного гостя! — А-Тин улыбнулась и раскрыла свой веер, украшенный ручным шитьём. Лилии и золотые рыбки. — Вот скажите, шаое, вы какой-нибудь важный беглец, верно? Натворили бед королевской семье и бежите только после войны? А может, вы… — она прикрыла лицо веером и игриво стрельнула глазками. Красная подводка изумительно блестела.       — А-Тин, прояви уважение.       — Дечжун-сюн!       — Дечжун-сюн, — включился в разговор А-Юн, провернув в пальцах флейту. Висящая с инструмента кисточка задела плечо сидящего рядом А-Чена. — А ведь правда, из-за чего может бежать шаое после войны? Почему же он не бежал раньше? Ещё такой хороший, чистый скакун у него, ни единого изъяна.       — Меня в Чосоне больше ничего не держит, — сам за себя ответил Чонвон. Дечжун сомкнул губы и слегка улыбнулся, как наставник, гордый тем, что его ученик сумел поставить обидчиков на место. — Я шёл из Ханяна. Королевскую семью убили упыри и вампиры, теперь в столице просто хаос и разруха. Мой дом уничтожен, сёстры и братья убиты, мать и отец тоже. И дядя. И Харуа-ши.       — Ши, — повторил А-Юн, встретившись красноречивыми взглядами с А-Тин. — Как зовут вас, шаое?       Чонвон устал и чувствовал сонливость, поэтому выбрал оставить подростков без ответа и встал, отряхивая плащ, спрятанный под ним халат и прилипшие к телу повязки. Его длинные волосы, собранные в пучок на затылке с помощью палочки, давно нуждались в бане или речке, но их небольшой корабль не оснащён такими богатствами. А-Юн, вскочив с места, с озорной улыбкой вернулся на барабан, доставая флейту и вновь настраиваясь на лад моря, а А-Тин, встав и раскрыв веер, затанцевала, напевая известный с детства мотив, гуляющий по всему берегу жёлтого моря от Чжифу до Пекина. Дечжун встал, бросив последний взгляд в сторону закрытой двери винной, и стал тихо аплодировать в ритм мягких умелых шажков. К А-Тин присоединились другие девушки и юноши, и все они запели под мелодию флейты, отдыхая перед коротким сном.

Печально там иволга — птица поет,

Спустясь на терновник колючий.

Вослед за Мугуном из нас кто уйдёт?

Янь Синь, колесничий могучий!

Но этот Янь Синь ведь у нас –

Первейший из сотен мужей.

В могилу свою заглянул –

И в ужасе он задрожал!

Увы! О лазурные вы небеса!

Ведь гибнет так воинов наших краса,

Когда бы могли, то за выкуп таких,

Мы жизни бы отдали сотен других…

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1600. Сентябрь

      Клыки — порок.       Возле восточного дворца собирался народ — обычные люди, которым нечего терять: женщины, оставшиеся без детей и мужей, старики, сироты. Цветные халаты давно утратили свою красоту и светлость, окрасились в тень и пыль пасмурных дней. Увядающие раньше деревьев. Они кричали и просили самопровозглашённого короля выйти и поговорить, как человек с человеком, пусть никто не произносил эти слова искренне. Просьбы сменить власть тщетны.       — Ваше Величество, просим, власть должна быть сменяема! Люди живут и умирают — эта ноша для них, не для вас! — сладкие речи должны были растопить сердце и затмить ум. — Мы наделим наших братьев всем, что только понадобится! Оставим вам поля, поможем чем сможем!       — Разделим страну! Для вас и для нас! Никаких войн!       — Просим, Ваше Величество!       Кисун закрывал все окна и запирал двери. Прислуга продолжала сновать по городу бесцельно, пытаясь отследить сбежавшего сына. Тёмные длинные волосы обтекали их тощие серые фигуры, впалые щёки пугали гуляющих детей, они казались чудовищами, сбежавшими из леса, чтобы отведать кусок горячей плоти. Мешающиеся запахи людей, пряностей, домашнего скота и цветочной пыльцы запутывали, приводили не туда. Возвращаться с пустыми руками никто из них не смел.       Выйти на аудиенцию с королём не вышло. Половину населения накрыла болезнь; люди пытались работать, как раньше, но каждый выход из дома означал встречу хотя бы с одним мертвецом. В один момент вся столица поняла одно: мертвецы теперь действительно часть их жизни. Вероятно, навсегда. Сколько бы они ни боролись, сколько бы ни отрицали, гневались и торговались с судьбой, теперь всё изменилось. Их дети будут расти бок о бок с бессмертными тварями, прочесть помыслы которых невозможно. Многие пытались утешить себя тем, что закон писан всем, и если уж смерть случится от рук или клыков, то умирать убийце прилюдно казнью.       Добавлялись новые правила, ограничивающие возможности и желания мертвецов. Воскрешать никого не позволялось без решения самого человека. Если уж и семья против, значит, их решение будет учтено — традиции и семейные ценности крайне важны как для живых людей, так и для мёртвых, всех их связывает привязанность к родине, патриотизм и забота о ближних. Кровь животных под строжайшим запретом — слухи о том, что животная кровь подпитывала первобытные инстинкты, быстро разлетелись; кто-то даже говорил, что все, кто станет питаться кровью животных, вернутся на кладбище как упыри.       С пропитанием тяжело не только живым. Урожай после войны скудный, многие заболевали и умирали, даже не доживя до зимы, а что же будет зимой? В холоде и голоде вымрут многие, в том числе и уже мёртвые: достать добровольно кровь почти невозможно. Полукровки лишались живого родителя; голод истощал тело, высасывая всё до единой капли, и не всем было суждено вернуться в мир. И всё же участь лучше, чем у сирот, отец которых стал прахом для растущей травы, а матерь истерзали голодные кровопийцы.       Люди падали замертво на улицах. Сердца останавливались во время разговоров, работы, медленных прогулок и попыток поесть. Рядом с детьми и внуками, глядя в глаза любимым. Боль в груди заставляла ноги подкашиваться, хвататься за повозки, падать коленями в грязь, умолять спасти жизнь перед огромным страхом смерти. Не каждый вампир соглашался. Ещё меньше из них подвергались осуждению. Люди обретали покой и бессмертие, возвращались в семьи, встречали слезы горести и радости.       Семьи, куда вернулись близкие, писали письма и убирали из кухонь толчённую вербену.       Народ начал привыкать.       Сону слезящимися глазами смотрел снизу вверх на крупного бродягу, отшельника и богохульца, который сжимал его горло до хруста, зная, что отродье не умрёт, только испытает невыносимую боль, перед тем как вновь зализать раны, подобно псам. Все кости срастутся, мышцы запульсируют, сердце забьётся ещё сильнее от вкуса свежей крови. Задняя часть шеи больно и холодно прижималась к каменным кирпичам, из которых построили колодец. Кости за челюстью похрустывали костром.       — Пришёл к нам, чтобы найти лёгкое пропитание, да? Гонят из города?       — Кх… С… — он кривился, вцепляясь пальцами в запястье, сжимая со всей силой, чтобы оторвать от себя, но его вены прозрачно набухали, а лицо не могло покраснеть от напряжения. Больно. Силы не хватало. Клыки яростно тянулись к руке.       — Один щенок уже добрался до нас. Думал, что мы не заметим… после первого же костра стал едой нам всем, блохастая псина, — шипел он, слюна вытекала из рта, падая на грязную одежду. — Ну если вы уж выбрали гнить в бессмертии, так гните. Зачем вы кидаетесь на людей? Ешьте летучих мышей и оленей из леса, у них ведь потрясающая кровь. Ешьте кишки коров… но нет, надо же, — причитал он, сжимая руку сильнее.       Вторая рука оттолкнула деревянную крышку колодца, под которой пауки сплели маленькое царство; мелкая живность противно поползла на свет, пропадая в увядающей осенней траве. Слёзы текли по худым высушенным щекам, глаза сияли, как две чаши тёмного вина. Силой мужчина поднял его в воздух, словно пух, и столкнул в длинный подземный туннель, в котором вода высохла ещё много лет назад, когда война вошла на корейские земли. Ошеломительный грохот и хруст костей донёсся до самого верха, и перед тем, как затворить крышку вечного гроба, мужчина заглянул внутрь и ухмыльнулся.       — Запомни моё имя. Пак Инчжун. Оно должно преследовать тебя до конца существования человечества, отродье.       Лунный свет померк. Сону, лёжа на холодном влажном полу, полном насекомых, со сломанными костями и вонзённым в бедро штыком, истекал бледной, прозрачной кровью и прижимал собой историю в кожаной обложке. Она навсегда принадлежит ему.       — Такое случается, — говорил Кисун. — Все мы смертны и чему быть, того не миновать. Заяц умирает, становится удобрением для земли, откуда потом растёт прекрасная зелёная трава. И её едят другие зайцы. Это почти как преподношение своей семье.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598. Май

      Чёрный клыкастый кот на пергаменте стал частью королевства золотых кошек. Чужой среди своих и свой среди чужих — такой же и одновременно совершенно другой. Он гость в королевстве, где ему не стоит долго оставаться. Пророчество медленно сбывалось, а следующие несколько страниц показывали лишь отдельные места, где коту придётся жить, и ничего больше за ними. На пергаменте лишь нарисованы чернилами знаки, персонажи, решётки и лужи, кристаллы, но ни одна из вещей не становилась понятной.

В горах, где молчит небеса тишина, Забудет свой путь одинокий кот. Под кронами слов, где утихла война, Учитель — стрела, а наставник — время.

Жизнь — это цикл. В ней нет вины. Но в сердце покоя нет долгие весны. Когда прорастёт из земли мята вновь, Пробудится пламя — как свет, но не гнев.

Тот, кто сгорел, не приносит беды — Он в шаге от боли дарует мечты. И в дне, что настанет без крика и сеч, Он светом коснётся. Игра стоит свеч

      Пророчество он всегда носил за поясом, под плащом и халатом, и книга отлично прилегала к его впалому, твёрдому животу. Ночью не спал; песни юношей и девиц продлились недолго, мелодия флейты угасла, корабль продолжил покачиваться плавно и нести их в страну поднебесных гор и боевых учений, песен и храмов, над которыми в небе блестит чешуя речных змеев. Страна пергамента и пороха. Он лежал на мешках и смотрел в потолок, даже не пытаясь представить себе место, в которое плыл корабль. Это что-то за пределами его тела и мыслей. Он знал, чего ему ждать: долгих годов работы и служения. Ему придётся начинать с начала, чтобы добраться до своих целей. И пройдёт много, много лет.       Обитатели корабля проснулись чуть раньше рассвета, когда порт уже виднелся на горизонте. Мелодия флейты снова залила воздух, и он вышел уже сам. Воздух стал прозрачнее, звуки — чётче. Перед носом корабля расстилался горящий алым, оранжевым, жёлтым порт; позолоченные изогнутые крыши, летящие бумажные фонари, лодки, блуждающие огоньки. Рассвет разрывал горизонт, отражаясь в воде, полностью копируя Чжифу.       Дечжун подошёл к юноше и положил ладонь на плечо. Тот не шелохнулся.       — Совсем скоро ты сойдёшь на берег. Тебя там уже ждут.       Знает.       — Спасибо.       А-Чен сегодня не стал ничего готовить. А-Юн и А-Тин позавтракают уже дома, Дечжун пропускал утренние приёмы пищи и лишь выпивал чашу воды из горных источников, чтобы восполнить силы и утолить жажду после сна. Негромкие разговоры возобновились, одиночки сидели по бокам и наслаждались блеском воды, съедающей дно корабля.       У причала их встретили рабочие в тёмных невзрачных халатах. И она.       Веер с росписью горного дракона; толстая, густая и тёмная коса спускалась с плеча; голова и плетение украшены майскими нежно-розовыми цветами; лицо свежее и юное, совсем уж молодое, окрашенное в персиковые цвета, что цветущая вишня. Её длинный ханьфу переливался жемчужинами, на рукавах вышиты цветы вишни насыщенным розово-рыжим.       Дечжун спустился с корабля вместе со своим гостем, и она прикрыла лицо веером, хитро щурясь. За ней в одно мгновенье погасли все огни порта, встречающие свет солнца. Луч попал на одну сторону лица, подсвечивая яркий янтарный глаз.       — Добро пожаловать в Чжифу, Дечжун-сюн.       — Мэймэй, мой друг нуждается в приюте, судьба сделала его сиротой и теперь он вынужден скитаться со своим конём. Окажи мне услугу. Я подарю тебе двух милейших служанок, с которыми ты сможешь играть в го, — Дечжун улыбнулся обольстительно и настойчиво. — Научи ему всему, что знаешь, Кики.       Девушка усмехнулась и перевела взгляд на незнакомца.       — Как тебя зовут, шиди?       — Ян.       — Океан… или Солнце, — произнесла она. — Вода спадёт — и камни обнажатся. Ты ведь совсем не похож. Цветущий сад тебе больше к лицу. Зови меня отныне шифу.       Ян поднял подбородок, вслушиваясь в звуки утра и ржание проснувшегося Осени.       — Как скажете, шифу.