Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Пусть он идёт своим путём, успокоенный, не отягощенный заботами, с утихшими чувствами, с окрепшею мудростью, не надменный, не жадный.

Все живые существа, которые только есть на свете, слабые и сильные, длинные и короткие, большие и средние, живые и мёртвые, великие и малые, видимые и невидимые, живущие близко и далеко, рождённые или только носимые в утробе — все они да будут счастливы!

Пусть никто не обманывает других, пусть никто и никогда не обижает других, пусть никто ни гневом, ни злобою не вредит другим.

Метта сутта. «Дружелюбие»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Земли империи Мин долгие года сами подвергались терзаниям с западной стороны мира. Рыба поменьше рассчитывала заполучить Тайвань, взять главенство, подчинить себе против воли. Новые морские пути привели колонизаторов к островам, и теперь их настойчивые, буйные, молодые натуры жаждали заполучить новые земли. Императоры активно проводили аудиенции с министрами и отказывали в торговых путях, запрещали экспорт дорогих шёлковых тканей и китайского чая. Сейчас всё обострилось: Тайвань в опасности, португальские колонизаторы уже заполонили Бхарат, пользуясь благами страны и экспортируя из неё чаи, ткани, фрукты. Японские пираты бомбили порты и топили китайские корабли. Японии всегда хотелось показать, что она гораздо сильнее и лучше из всех трёх восточных «братьев».       За десяток лет войны все три империи потерпели убытки. Множество смертей, голод, разруха, убийства и ненависть — и всё сохранялось внутри, как в коконе шелкопряда. Когда европейские колонизаторы стали посягать на территорию империи и захватывать её в районах побережья Гуандуна, Аомэни, на Тайване и в морских водах Юго-Востока, китайская армия пыталась дать им отпор. Новый император видел упадки страны, видел, как умирали люди; эта ноша оказалась ему не под силу, и он сдался, даже не попытавшись. Чиновники ничего не могли сделать. Они видели, как империя увядала на глазах, и спускали всё с рук, забываясь в публичных домах. Их дети тоже видели, что происходит. И понимали, что через несколько лет придётся бороться уже им…                     Девушка увлечённо забавлялась с серой кошкой. Она сидела терпеливо на камне внутри сада, пока неугомонная хозяйка прижимала палец к её милому носику, гладила за ушами и проводила раскрытой тонкой ладонью по пушистому полосатому хвосту. Кошка только моргала и равнодушно поглядывала вокруг.       — Сяотин, не надоело ещё?       Брат-двойняшка, появившийся на балконе второго этажа, стал величаво размахивать веером, подражая их общему дорогому другу. Его тёмные волосы с голубым отливом светились на солнце, небесные одежды пахли свежестью и горными просторами. Он упёрся локтями в деревянный блестящий забор, украшенный ручной резьбой, и дразняще улыбнулся.       — Юнцинь, тебе больше доставать некого? — она обернулась, грозно задирая голову. Майское солнце слепило.       В отчем доме очень тихо и мирно, в отличие от юго-восточных портов. Солнце светило им ярко и нежило в лучах. Возможно, оттого-то Юнцинь и размахивал веером так сильно, вовсе не из подражания, а из-за зноя. Но кому уж знать. Многие хотели быть похожи на Сяо Дечжуна.       — Я просил не звать меня так! — возмутился он крикливо. Серая кошка спрыгнула с камня и убежала по травянистой тропинке, скрываясь в цветах. Наверняка пошла просить у деда добавку свежей рыбы. Хозяйка проследила за ней и надулась ещё сильнее. — Сяотин, а, Сяотин, а не хочешь навестить Кики? Прошла уже неделя, мне всё интересно, как они там поживают.       — А ты всё суёшься в чужие жизни. Любопытство кошку сгубило, знаешь?       — Сяотин, тебе не идёт быть умной, — Юнцинь только широко зевнул, прикрыв рот веером, и уклонился от летящего в голову ореха. — Эй! Попасть ведь могла! Остался бы я без глаза!       — Лучше бы попала, да, кажется, какой-то прок от твоих занятий всё-таки есть. На войне не пропадёшь, — хмыкнула Сяотин, а у самой под сердцем заскребло. На мгновенье перед глазами предстала картина, как её вечно прыткий и назойливый двойняшка прощался с ней в обмундировании и с мечом в ножнах, обещая вернуться с победой. Дрожь по телу.       — Ты как хочешь, а я их навещу! И рыбы свежей принесу.       Юнцинь уже заходил в дом, когда Сяотин вышла из оцепенения, тут же второпях поднимаясь по ступенькам, взявшись за подолы роскошного халата.       — Ну уж нет! Рыба для моей кошки!

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598, Август

      Дни превратились в недели, недели — в месяцы.       Во внутреннем дворе цвели сады, изгибались изящные арки и темнились переходы, создающие спокойствие и уединение. Над цветами юлились бабочки-монархи и пчёлы, в зарослях травы бегали строи муравьёв. На контрасте выбивались тяжёлые тренировки. Шифу предпочитала существовать в полной гармонии с окружающей природой, тренировочный павильон размещён в тени древесных стен, каменные плиты служили отличной устойчивой опорой для прыжков.       Полупрозрачная кровь окропила землю. Неумелые руки едва держали длинную толстую палку, неудобные слои китайского халата путали тело, кожа всё чаще царапалась о камни и заживала дольше. Он лёг под солнцем, вытирая ладонью кровь у носа, пока Кики уткнула метровую палку в рыхлую землю между плитами, порхающи легко приземляясь перед поверженным учеником.       Он несчастный бессмертный, не умеющий драться, а она — его последняя надежда на выживание.       — Вставай, Ян, — её мягкий голос пронзил тишину и цветение сада. Кики подняла голову и прикрыла глаза, и ветер стал играть с её роскошным длинным хвостом, украшенным гребнем с камнями. — Ты должен научиться защищать себя. Нет ничего постыдного в слабости и неумении. Беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы. Порядок и беспорядок — это число; храбрость и трусость — это мощь; сила и слабость — это форма. То, что сейчас ты слаб, лишь показывает то, какой силой можешь обладать.       Солнечный луч скользнул по глазам. Ян поднялся с земли и взял в руки палку, уже изрядно избитую и повреждённую. Он терял равновесие, его движения были неуклюжими, но он старался изо всех сил. Кики тренировала, направляя каждое его движение, наставляя, как правильно ударять и защищаться. Она была строгим наставником, но в её глазах горела искра уверенности в ученике — никогда прежде она не видела очаг такой огромной силы. Ян повзрослел с первого дня, как оказался здесь. Несмотря на сложности в обучении, палка уже держалась твёрже, некоторые удары заставляли защищаться самой.       Каждое утро, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, Ян и Кики выходили на поляну, укрытую деревьями, чтобы начать утренние тренировки перед завтраком. Кики владела метровой палкой с мастерством, её движения точны и мощны, каждая атака и защита выполнялись с лёгкостью и грацией, как танец. Даже в длинном халате она могла ловко и чётко следовать техникам, выученным в её родном клане, не забытым даже после его полного уничтожения.       — Сегодня мы рассмотрим «Гнев хиганбаны», — Кики ловко и едва уловимо отбила удар Яна, и неожиданно волна его собственной силы вернулась ему в двойном размере, отбрасывая на землю. — Эта тактика быстрая, продвигает тебя вперёд и использует силу противника против него же. Этот подход часто подразумевает использование манёвра и тактик обхода, чтобы атаковать противника с неожиданной стороны или изнутри его обороны. Тебе стоит выучить это.       Ян послушно кивнул и встал.       — Хорошо, шифу.       Она показывала ему, как использовать энергию и движение противника против него самого, позволяя собственной силе работать в пользу. Она неуклонно требовала высшей точности и скорости в каждом движении. Как вампир, Ян обладал быстрой реакцией и невероятной силой, но понимание и завладевание навыком занимало много времени. Он одновременно был и самым лучшим, и самым худшим из всех учеников, которых она встречала. Кики научила его следить за дыханием противника, за его движениями, чувствовать его намерения, словно читая мысли.       Кики умело одурачивала Яна, уклоняясь от его атак и контратакуя с молниеносной скоростью. Она не только учила его различным ударным комбинациям, но и давала ценные советы о тактике и стратегии.       — Про тактику «Мягкий февраль» я расскажу явно позже, — вздохнула она, заметив, как Ян выдохся.       Послышались лёгкие звоны колокольчиков. Кики развернулась к холму, с которого вела тропинка от недалёкого города, и по ней солнечно шагали двойняшки. На поляну в тенистом уголке во дворе, окружённую высокими акациями и кедром, ворвалась заразительная энергия. Юнцинь и Сяотин яркие, как пёстрые бабочки; веера прыгали в руках, а смех разносился по полю от каждой шутки. Кики посмотрела на них, готовая выразить неодобрение, но их живописная красота и молодость успокоили её сердце. Невзирая на беззаботность, они увлечены искусством и музыкой, их яркость привносила немного радости в тяжёлые будни.       — И что же вы, пришли навестить?       — Да, шицзе! — Сяотин приветливо улыбнулась и помахала рукой. — Давно уж мы к вам не заходили.       — На прошлой неделе, — напомнила Кики, усмехнувшись свысока. — Позволю вам остаться понаблюдать за учением, а потом приглашу к столу.       Юнцинь и Сяотин не восприняли нравоучения всерьёз, как и обычно, и во время перерыва между упражнениями стали кружиться и пританцовывать, умело маша веерами, чтобы скрасить солнечный яркий день не менее яркими чувствами. Подул летний ветер, и вязь колокольчиков зазвенела на манер флейты, и Сяотин запела народную песню прибрежного города. Кики вела (лишь пыталась) серьёзную беседу с ними о том, насколько важны дисциплина и постоянная практика в искусствах ушу, но все слова утопали в песнях и смехе, и в итоге она только усмехнулась и опёрлась на свою палку, наблюдая лазурным журавлём. Она уравновешивала их беззаботные развлечения мудростью и терпением. Все они были одного возраста, но какая же пропасть.       — Не злитесь на них, шифу, — тихо проговорил Ян, забирая выбившиеся пряди волос за уши. Он был совсем потрёпанным, но всё ещё упорно стоял на ногах, хотя на щеке краснел продолговатый след от удара палкой. — В их возрасте многим хочется веселиться.       — Ты прав.       К обеду Кики пригласила всех к столу. Перед тем, как все сели, она отправила каждого вымыть руки чистой водой из источника, бьющего у входной двери. На столе простые, но изысканные угощения: ароматный чай из листьев с Горы Адептов, свежие фрукты и душистый рис, разнообразные овощи, заливные блюда из сои и морепродуктов.       — Наслаждайтесь.       — Это просто восхитительно, шицзе! Прошу прощения, могу ли я попросить вас о рецепте этого блюда с креветками? — восхищённо спросила Сяотин, пробуя салат из морепродуктов, вытягивая из миски кольцо кальмара.       — Конечно. Основной секрет в умеренном количестве перца и свежих травах. А Юнцинь, вы долго молчите. Вам не нравится моё угощение? — спросила она, поворачиваясь к другому гостю.       — О, наоборот, шицзе, ваше угощение превосходно. Просто я задумался кое о чём, — ответил Юнцинь, хлопая по груди своего халата. Его длинные ресницы были покрыты цветочной пыльцой, с ушей свисали блестящие лёгкие серёжки. — В какой форме шиди? Пару месяцев назад, когда мы вернулись из Пхеньяна, он выглядел гораздо лучше, — совершенно бестактно заявил Юнцинь, не обращая внимания на возмущённый взгляд сестры. — Вы его что, голодом морите, шицзе?       — Всё в порядке, не стоит переживать, — ответил Ян, касаясь чашки чая и отпивая.       Кики смерила его одобрительным взглядом, снова обольстительно улыбнулась и завлекла взгляды двух любопытных детишек.       — Это всё последствия войны. Долгие годы ужаса принесли страдания многим людям, и независимо от того, где она разгорается, её влияние распространяется далеко, — начала она. — Конфуций говорил: «Война — это пожарное зло, которое обычно разрушает тех, кто не участвует в ней». Мы должны стремиться к миру и справедливости, как ни сложно сохранять эти идеалы в такие времена. Цена войны слишком высока, и ради любви к миру и гармонии нам нужно стараться сохранить мирное решение конфликтов вместо проливания крови. Познание — это ключ к мудрости, и это то, о чём я мечтаю для империи Мин и всего мира.       Юнцинь и Сяотин переглянулись, предпочитая закончить обед в тишине.       Когда двойняшки простились с друзьями и ушли по холму к городу, в доме погасли свечи и закрылись окна, а на пустом обеденном столе появился стеклянный стакан. Острый клинок вскрыл вену, жидкая, бурная кровь наполнила стакан наполовину. Порез затянулся сам. Глаза блеснули во тьме.       — Тебе стоит быть аккуратнее с ними. Ли и Шэнь — дети ветреные, но внимательные.       — Извини, шифу. Я не хотел показаться грубым…       — Ты отлично держишься. Но всё же стоит обучиться аккуратности.       — Да, шифу.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1599, февраль

Праздник весны

Праздник фонарей

      На юго-западных островах военное положение нестабильно. Южные берега империи Мин в постоянном напряжении, даже холодные зимние воды смятенно бились об утёсы, волновали спрятанные в норах семейства птиц. Снег покрыл всю империю, усложняя жизнь не только воинам, но и мирным людям. Телеги всё тяжелее проезжали по проулкам, попадая в сугробы, заметало двери и окна. Ветра совсем нет, снегопад то прекращал, то шёл, и искренне радовались белому чуду только укутанные в множество слоёв дети и седовласые старики, выглядывая из окон.       Деревянные фигурки жёлтых собак сменились пузатыми свиньями. Повсюду на флажках, фонарях, лентах отпечатаны следы золотых копытец. Вдоль порта Чжифу уже продавали нефритовых свиней-копилок, бамбуковые побеги, медовые угощения, веера, пояса, украшения для волос. Ярмарки предлагали множество уникальных товаров, ручные работы местных мастеров: от фонарей и фигурок из бамбука до каллиграфий и игрушек. Также готовили с пылу с жару, прямо на виду у всех, разгоняя языки пламени до неба, разнообразные блюда и угощения; чугунные сковороды подбрасывали блюда, поглощённые огнём, устраивая захватывающее шоу, пробуждающее аппетит даже у больного или мёртвого. Зима сменялась весной, жители от мала до велика гуляли всю ночь, бодрствовали на улицах и дома, распевая песни и наливая полные чаши рисового вина. Праздничное застолье включало не один десяток блюд в каждом доме, даже там, где сама еда как целый праздник. Тосты, пожелания долголетия родителям и старшим в семье.       Жители активно принимали участие в празднике, украшая дома не только фонарями, но и картинными композициями из цветов, изображениями свиней и символов удачи. Чем дальше шло празднование, тем ярче и пестрее становились халаты, каждый желал добавить себе красок и узоров. Уличные шоу и представления разнообразны и захватывали воображение. На улицах видели выступления танцоров с веерами — изящество и артистизм; слушали игру струнных и флейты, любовались мастерством акробатов, прыгающих от одних рыжих крыш к другим, ныряющим в огненные кольца.       В рамках мастер-классов по изготовлению фонарей, каллиграфии, гончарному делу, резьбе по дереву, выделке кожи, изготовлению кукольного театра и традиционных музыкальных инструментов жители и чужестранцы участвовали в увлекательном процессе создания своих собственных украшений, привносили частичку своей творческой энергии в этот удивительный праздник. Большое количество озорных детей стремилось что-нибудь поделать умелыми ручками, глаза захватывали изготовления бумажных змеев из тонких листов бамбука, верёвке и устройства на металлической пружине и рычаге.       Разодетые в пёстрых и пушистых львов юноши выступали на центральной площади. Они прыгали по тонким жердям из кедра под восхищённые крики толпы, свистки и овации, в небе взрывались фейерверки рисунками красочных рыжих карпов, драконов, лотосов и свиней. Громкая музыка заставляла танцевать даже уставших стариков, наполняя их жизненной энергией. В Праздник Фонарей никто не думал о невзгодах, все жили так, словно каждый день — последний.       Когда салют отразился в клинке острого меча, Ян прервал тренировку, поднимая голову к небосводу. Чёрное звёздное небо окрасилось в алые и жёлтые оттенки, искры мерцали и потухали, взрывались новыми красками, переливались всеми оттенками. Кики, готовящаяся напасть, остановилась и вонзила кончик меча в землю, тоже обращая внимание на праздник.       Прошёл почти год. За это время прогресс овладел его телом и умениями, несмотря на длительность и трудность. Шифу с терпением и пониманием относилась к каждому провалу или ступору, направляя раз за разом, заставляя смотреть в глаза, когда хотелось увести взгляд в пол. Их стойкие и нелюдимые характеры союзничали, гармонично склеивались, не разрушали ничьи мысли и желания. Одна из тайн отшельничества Кики отзывалась в мёртвой душе Яна.       — Предлагаю на сегодня закончить, час быка, — хмыкнула шифу, снимая с кленового древка влажную тряпку и протирая клинок. Взрывы в небе отразились вновь, попадая на зазубрины. — Завтра будет день отдыха. Мне нужно будет наточить мечи и привести их в изначальный вид, иначе совсем скоро один из них разломится надвое. И ещё…       Шифу замолкла, обернувшись к ученику. Меч лежал на земле, а тонкие мертвенно-бледные ладони, отражающие цветные вспышки, накрывали уши, прижимались с силой. В тёмных глазах бликами и маслом светились небесные огни, плыли озёрные карпы. Шифу завела ученика в дом и закрыла двери; грохот фейерверков сменился успокаивающей тишиной. Напротив основного дома, если пройти по перекрёстку из брусчатки, располагалась деревянная купальня, защищённая от снега, ветров и дождей.       Они нечасто заходили в купальню вдвоём. Сегодняшняя ночь была особенной.       — Господин Ли Янмин и его жена Шэнь Сянцзян приглашают нас на праздничный ужин в кругу семьи завтрашним вечером, — шифу сняла верхний халат и сложила его на влажный от пара табурет, опускаясь на колени и вынимая из волос привычные украшения. Ян обратился к зеркалу, чтобы распустить высокий хвост. — Сяо-сюн передал нам пригласительное. Кажется, он замолвил за тебя слово перед господином.       — Не очень хочется идти. Я их совсем не знаю… — он оставил украшение на дощечке, где лежали полотенца. Недавно шифу принесла бутылку красного вина, наполненную свежей несвернувшейся кровью, и теперь их кожа долго будет румяниться в тепле.       — Господин Ли хочет познакомиться с тобой, А-Ян. Отказ ему будет равносилен оскорблению всего рода. Признаюсь, приглашение меня тоже не прельщает, я недаром отреклась от школ и орденов, чтобы жить в одиночку… — журчание воды, набирающейся в купальне, расслабляло и убаюкивало. — Я живу одна уже много лет. И прожила бы ещё столько же без визитов к чиновникам, только вот в этот раз позвали и меня. Хотя видеть хотят лишь тебя.       — Почему так? — Ян скользнул взглядом по отражению шифу, по её оголившейся спине, и продолжил раздеваться для купания. Книга пророчеств хранилась в потаённом месте дома, упрятанная от всех глаз.       — По городу ходят слухи с первого дня, как ты сошёл с корабля, А-Ян, — она поднялась, свечи обтекли светом её худощавое бледное тело, и вскоре вода поглотила его, скрывая поочерёдно длинные ноги, узкие бёдра, худые плечи. Положив затылок на край деревянного таза, Кики выдохнула и закрыла глаза. Тёмные волосы завились в воде. — За год они дошли не только до министров, но и до императора. Господин Ли и его жена — прямые нити господина императора и его глаза в Чжифу. Именно через них они хотят увидеть тебя.       Ян снял ало-чёрный халат, похожий на летнюю зарю, и опустился напротив шифу, медленно погружаясь в тёплую воду. Их худые острые колени касались друг друга в небольшом пространстве, но никто не чувствовал стеснения или стыда; Кики лишилась этого вместе со смертью клана, а Ян не обладал ими вовсе. Рисовая вода мягко впитывалась в кожу, смывая грязь, пыль, песок и развеянный порох фейерверков.       — А-Ян, — произнесла Кики с лёгким насмешливым тоном, повернув ученика к себе спиной, чтобы омыть его волосы. — Пусть волк будет сыт и овцы останутся целы. Давай будем осторожны и скромны во время нашего завтрашнего визита. Их мудрость и влияние простираются на весь Чжифу и дальше — за горы.       Ян молча кивнул, прикрывая глаза; её пальцы растирали рисовую воду по коже головы, гребень мягко расчёсывал длинные чёрные локоны, вычищая всю грязь, освобождая сознание.       — Знаешь, А-Ян, счастье идёт изнутри и преображает нас снаружи. Пусть эта рисовая вода промоет не только наше тело, но и душу. Так мы будем благословлены. Наши с тобой души давно нуждаются в благословении…       По мере того, как вода всё больше напитывала их тела, они начали ощущать силу окружающей зимней природы. В волнующем спокойствии они чувствовали, что связь с их погибшими предками и свежим духом этой земли стала особенно сильной. Ян коснулся ладонью кошачьего амулета, нагретого на впадине между ключиц, и выдохнул.       — Шифу, — вдруг позвал он, когда Кики омыла корни волос из ковша с тёплой водой, — почему вы носите украшения только из лотоса?       — Лотос символизирует чистоту и совершенство. Он рождается в грязи, но возвышается в красоте и смирении, — она достала стеклянную колбу с ароматным эфирным маслом, капая немного на мокрые ладони, растирая между пальцев и проходясь по блестящим влажным волосам. — Этот цветок близок мне. Я могу быть примером для других и вдохновлять их к лучшей стороне себя, как это делает он. Поэтому я согласилась приютить тебя. Право, ты мой первый ученик в этой жизни…       — Вы ведь принадлежали школе.       — И клану Небесного Лотоса.       Ян открыл глаза и посмотрел на украшения, лежащие рядом с кремово-розовым халатом.       — Поэтому лотос…       — …Да. Возможно.       Вода омывала их тела, полумрак освобождал голову от мыслей. Она выжала его волосы, промассировала голову маслами, подала полотенца. Наконец, купание было закончено, они вышли из воды, ощущая себя свежими и очищенными от невзгод. Надев халаты, проводящие их до сна, они вышли на холодную улицу, и ветер заиграл с мокрыми волосами. Они остановились на пересечении дорог, вновь отвлекшись на фейерверк, запускаемый далеко, над морем.       — Пусть этот год и новая луна приносят нам удачу и благословение, — прошептала Кики, поднимая руки к небу, ловя первый снег в новом, девяносто девятом году. — Мы готовы встретить вызовы и подарки, которые принесёт с собой новый год. Последний год тяжёлой эпохи.       Ян присоединился к шифу, и они стояли рука об руку, объединенные в стремлении и надеждах на лучшее будущее. С первого дня встречи они продолжали путь, покоряя горы и достигая новых вершин, каждый день проникая всё глубже в мудрость и красоту конфуцианских учений, доступных лишь избранным. Вместе они были не только учеником и учителем, но и друзьями, которые шли плечо к плечу, освещая светом огней друг друга.       Они подготовили себя к ужину с министром, который, без сомнения, изменит их жизни и оставит глубокий след на истории империи Мин.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      На следующий вечер повара при дворе Ли-Шэнь приготовили особенный ужин. Кусочки жареной утки по-пекински с хрустящими лепешками и соусом из бобов; роллы с различной начинкой, жареные до золотистой корочки; рисовая каша с морепродуктами и овощами; медово-глазированные кусочки цыплёнка с овощами и кунжутом; на десерт дыня, залитая карамелью и украшенная миндалём. Господин Ли и госпожа Шэнь уверены, что эти блюда отлично подойдут как для старожилов, так и для юношей.       Кики, будучи долгое время одинокой, не привыкла к подобным событиям, но она приняла приглашение как вызов судьбы и решила приложить все усилия, чтобы вечер не прошёл зря. Она облачилась в чёрный шёлковый халат, проверив перед этим, чтобы ни одной золотой нити в нём не было прошито; наглость — являться простаку в дом министра в цвете императорской крови. Шёлковая ткань украшена изящными вышивками в виде распустившихся цветов лотоса. Чёрный цвет и строгость отражали её образ жизни и чувство тайны, витающее вокруг, словно телесная аура.       Ян, руководствуясь привычными мыслями, выбрал халат, который сочетал практичность и комфорт. Он сочетал алый и чёрный — именно эти окрасы напоминали ему о том, кто он есть; о том, кто его отец.       Сяо Дечжун, облачённый в алый и золотой, встретил их врат дома, размахивая веером. Длинные серьги в его ушах звенели, словно птичья трель, такая одинокая в зимнее время. Они забрались за ним в колесницу, запряжённую приодетыми в праздничные простыни белыми лошадьми, и медленно отправились на север.       — Выглядите чересчур мрачно для такого яркого праздника, господа, — заметил Сяо. — Вам бы улыбнуться — одна только улыбка скрашивает весь мрак ваших нарядов.       — Сяо-сюн, тише едем — дальше будем, — Кики прикрыла своё лицо веером, оставив лишь изумительные яркие глаза, чтобы рассматривать бесстыдное, улыбчивое и расслабленное лицо, которое только сильнее просияло от её отказа.       Колесница, тщательно украшенная под стать празднику, медленно проезжала по узким улицам портового города. Вокруг всё кипело от праздничной суеты, воздух наполнен ароматами вечноцветущих лантаны и папайи, прекрасных цветов, которыми украшали изысканные дворцы и уличные торговые палатки. По дороге они обратили внимание на разнообразие купцов и торговцев, предлагающих свежие фрукты и редкие товары с дальних уголков империи, протягивая руки и угощения прямо к колеснице. Мимо них гуляли люди на ярко украшенных лошадях и верблюдах, возя восторженных праздником жителей города.       Вокруг звучали музыкальные инструменты, артисты выступали на улицах, радуя зрителей удивительными акробатическими номерами. Сяо Дечжун с изумлением впитывал всю эту красоту и разнообразие. Каждый год праздник становился всё колоритнее, человеческой фантазии не было границ.       Наконец, колесница прибыла во владения министров. Празднично украшенный дворцовый комплекс встретил гостей ослепительным блеском фейерверков, а слуги в праздничных, но всё ещё скромных костюмах поприветствовали, как и положено, с поклонами и коротким танцем, трепеща веерами в перьях. Владения Ли-Шэнь величественные и впечатляющие. Великий дом окружён высокими стенами с выточенными в них узорами перьев павлина — красота, благополучие, богатство и равновесие. Крытые внутренние дворы, павильоны и многочисленные покои, окружённые красивыми садами и водоёмами.       Служанки проводили троих гостей через каменное кольцо внутрь сада, проводили по ступеням ко главному входу, отворяя тяжёлые двери. В украшенном зале стояли деревянные столы, сундуки, шёлковые занавеси и ковры. Мебель украшена изысканными резьбой и эмалью. Обилие символов удачи, богатства и благополучия. Полотна живописи с павлинами на стенах содержали солнце, луну и звёзды.       Павлин где-то изображён с раскрытым хвостом, напоминающим солнце и его нисходящую светлую энергию. Павлин как символ солнечной энергии, духовности и величия, на другом холсте изображён в компании с месяцем или луной, создавая баланс между светом и тьмой. На других павлин, одуванчик и камелия символизировали Солнце-Луна-Звёзды и Долголетие-Богатство-Здоровье.       У входа в поместье располагались усыпальницы для павлинов, их длинные хвосты и изящное оперение — настоящее сокровище. Кроме них, во владениях выстроены сады с карпами, кошачьи комнаты и мосты, площадки с декоративными курами блестящего оперенья.       — Добро пожаловать, — господин Ли Янмин, с поседевшей бородой и длинными жёсткими волосами, украшенными гребнем с лазуритом, спускался вниз по ступеням, сложа руки в рукава перед собой. — Ян-гунцзы, госпожа Сюй Цзяци и Дечжун-гунцзы.       Кики лишь дёрнула уголками губ, скрываясь за веером, а вот Дечжун великодушно улыбнулся и поприветствовал почтенного министра. Следом за Янмином спустилась и его покорная жена, Шэнь Сянцзян, всегда молчаливая и скромная. Ян внимательно присмотрелся к ней. Такой была и его мама, Ыйин. Всё вокруг напоминало ему об отчем доме, который он покинул не при самых благоприятных обстоятельствах. В начале лестницы остался старик с белой сединой, глубокими морщинами и тростью в руке, выглядящий грозно и мрачно. Великий чань-буддист — Ли Чжи, известный как Ли Чжоу. Философ, историк, писатель и литературный критик со скандальной известностью, стремлением придерживаться и отстаивать установки и мнения, прямо противоречащие истинному буддизму. Противники называли его учение «безумным чань».       Юнцинь, озорник, вылетел на лестницу со второго этажа, миновав деда, и спустился вниз по перилам, ярко улыбаясь. На поясе праздничного халата с драконами висела украшенная белая флейта, скачущая при беге. Юнцинь сразу заметил интересную верёвку, которую Ян носил с собой на поясе, и его глаза засверкали.       — Что это такое? — с прищуром спросил он, и Дечжун махнул в него веером, отгоняя любопытного дракона. — Ну ладно вам, Сяо-сюн!       Сяотин тоже прибыла, в её волосы были вплетены алые нити, на халате пестрили крылья феникса. Восхитившись простым и изящным нарядом Кики, она не могла оторвать глаз от её халата, расходящегося к низу, словно настоящий водопад. Она очарована её красотой и изысканностью.       — Какое красивое одеяние, шицзе! — воскликнула она.       Кики с улыбкой поблагодарила девушку за комплимент. Она переглянулась с Яном и осталась довольной его естественностью и равнодушием, даже когда настырный Юнцинь полез едва ли не под халат. Министр одёрнул детей, приказав им вести себя соответственно статусу, и попросил сопроводить дорогих гостей в зал для деловых ужинов. Сейчас он был украшен руками умелых служанок фонарями, бумажными фигурами змеев и свиней. Кики стала интересоваться музыкальными интересами Юнциня, в то время как Ян внимательно слушал рассказы Сяотин о её танцах и пении и кивал, иногда задавая наводящие вопросы, заставляя говорить ещё больше; совершенно невзначай Кики поглядывала на главу рода, Ли Чжи, относящегося к гостям с настороженностью.       — Драгоценные гости, как вы проводите этот вечер? — спросил господин Ли, когда они присели за стол, поблагодарили поваров и принялись за кушанья. Всем подали вино, исключая детей. Юнцинь и Сяотин ревниво поглядывали на Яна, которому тоже досталось вино, хотя выглядел он совершенно молодо. — Надеюсь, вы наслаждаетесь праздником и блюдами, которые для вас были приготовлены.       — Действительно, это прекрасное мероприятие и, как всегда, еда на высшем уровне. Спасибо за ваше гостеприимство, — Дечжун кивнул, а Кики, осторожно знакомясь с едой, следила за всеми.       — Мы всегда рады принимать таких выдающихся личностей, как вы, — продолжал Янмин, время от времени возвращая взгляд на Яна, того самого гостя, которого он ждал увидеть долгое время. — Надеюсь, что наш вечер будет сопровождаться интересными разговорами и новыми знакомствами. С вами, Цзяци, мы познакомились сегодня.       — Спасибо, господин министр. Мы очень ценим ваше время и внимание, — согласилась она, и линия её челюсти заострилась. — Прошу, зовите меня Кики.       Между непринуждёнными разговорами и приятной обстановкой на ужине, тайна Кики и Яна оставалась невысказанной. Он ничего не ел и открывал рот только в том случае, когда к нему обращались напрямую, по большей части являясь слушателем. Лишнего ничего не говорил, отчего казался министру более лакомым кусочком. Ли Чжи тоже следил за ним. Следил и замечал длину его клыков. И хотя министры были заинтересованы в прошлом и происхождении Яна, они не знали наверняка, кем он являлся. Слухи пропитали стены их владений. Особенно жирным оказался слух о том, что Ян являлся Кюн Чонвоном. А его слава была весьма сомнительной, даже пугающей.       Ужин прошёл в атмосфере приятных разговоров, смеха и вежливости. Во время ужина гости предложили Кики и Яну рассказать о своих интересах и жизненном пути. Кики с улыбкой посмотрела в глаза Янмину, опустила плечи и сказала:       — Я всю свою жизнь посвятила изучению тайн природы и осознанию своего внутреннего мира. Любовь к природе и стремление к духовному просветлению вдохновляют меня на каждом шагу. Моя жизнь представляет собой стремление к гармонии и сопричастности с окружающими. После того, как моя жизнь в клане закончилась, я посвятила свою жизнь миру.       Её рука под столом, невидимая для наблюдателей, сжала ногу Яна. Он лишь вяло моргнул, удостаивая владельцев дома молчанием. Ему было сложно сходу придумать что-то подобное. Ли Янмин переглянулся с отцом и сделал собственные выводы в голове. В течение ужина разговоры становились всё более личными и открытыми. Сяо Дечжун старался быть искренним, рассказывал о своих впечатлениях от путешествий, своих достижениях и преодолённых трудностях, чем заинтересовал двойняшек — прежде они не слышали эти истории. Некоторые были связаны с их отцом, когда они были помоложе, и Ли Янмин даже несколько раз посмеялся.       По мере того, как ужин подходил к концу, Кики и Ян ощутили враждебность и подозрение, которые исходили от хозяев дома. Чувство непринятия, которое они нередко испытывали.       — Ян-гунцзы, почему же вы не попробовали ни одного блюда? Вы ведь знаете, что это неуважение к хозяину? — спросил, словно гром среди ясного неба, Ли Чжи. Его хриплый и сухой голос отзывался землетрясением.       — Я не хочу есть, — Ян не повёл и бровью. — Моё нежелание никак не связано с уважением.       — Господин Ли, вы ведь желали увидеть нашего дорогого гостя на сегодняшнем ужине. К чему же тогда упрёки за столом? — Сяо поднял чашу с пахучим рисовым вином, улыбаясь. Его палочки для волос из слоновой кости заиграли драгоценными камнями, свисающими вдоль. — Когда беда приходит, она затрагивает и пруд, и рыб. Виновных и невинных.       — И когда сын распутника возвращается, даже золото в его доме не меняется, — подтвердила Кики. Она коснулась губами чаши и опустила её на стол, и донья её глаз потеплели от гнева. Юнцинь и Сяотин переглянулись, чувствуя, что грядёт буря. — Вы были правы, когда сказали, что сегодняшняя наша встреча первая. Мне хотелось бы узнать: зачем же мы встретились? Зачем же вам в такой великий праздник видеть в своих владениях отшельника? Ваша любезность мила. Но это улыбка, за которой спрятан нож.       — Вот как, — улыбка Янмина дрогнула. Его жена занервничала за столом, не зная, куда себя деть. — Боюсь, что ваша клевета ни к чему не приведёт. И я…       — Клевета — дело нечестивых. То ли дело дворцы и богатства… Знаете, у всего есть глаза и уши, дорогой министр. Слышала я, что вы, старейшина Ли, использовали своё влияние, чтобы люди вашего окружения получали неправедные преимущества и благоприятные условия. Совершенно несправедливо. И не совпадает с теми заявлениями, которые ваша семья отдаёт ненасытной публике. Ведь все верят, что вы чисты и благородны, несёте мир в империю… Но стоит ли вспоминать о том, что старейшина Ли Чжи критиковал императора и поднимал восстание много лет тому назад?       Ли Чжи крайне напряжён, как и министр с женой. Юнцинь и Сяотин нахмурились, опасаясь оказаться между двух огней.       — Грязные чиновники — они как свиньи. Купаются в грязи и богаты ею, — Дечжун скрыл улыбку за веером и прищуром узких глаз.       — Довольно, — ответил Янмин. — Стража! Схватить гостей! Ни один человек не посмеет оклеветать мою семью.       Внезапно изящная обстановка ужинного зала превратилась в арену: Кики вынула из-за халата меч, наточенный днём перед визитом; Ян вынул свой и пригладил верёвку, рассчитывая на её помощь. Сяо хмыкнул, махнул веером, и из деревянных вставок выскочили острые лезвия, мерцая в свете свечей и масляных ламп. Вихрь искр и звон стали заполнили помещение налётом неистовой бури. Шэнь Сянцзянь увела детей поскорее и скрылась сама, Ли Чжи минул прибежавших стражников и скрылся в недрах дома, едва передвигаясь с помощью трости. Верёвка отлично помогла захватывать противников, связывала руки на мгновение и позволяла воткнуть меч в тело. Кровь лила фонтаном, обрызгивая лицо, и впервые за долгое время Ян попробовал свежую горячую кровь. Напитанную тренировками, плотными обедами, хорошим вином и любовью женщин.       Сяо запрыгнул на стол, переворачивая чаши с вином, его острый веер полоснул по лицу Ли Янмина, оставляя рваный порез на щеке и брови. Кровь залила глаз.       — Вода ушла, и камни стали явны? — улыбнулся он.       Стражники владений Ли-Шэнь, насквозь пронизанные жаждой власти и подкупленные деньгами, засевшие в убежище под крыльями власти, словно крысы в подвале, оборонялись, готовые использовать любые скользкие уловки, чтобы сохранить свои роскошь и место, даже когда перед ними сидели юные лица, едва увидевшие жизнь. Одно лишь слово сверху — и младенец обезглавлен.       Мгла ночи начала раскалываться от грома, свечи и масляные лампы потухали одна за одной, двери съехали, впуская сквозняк, ветер омывал полы и подолы. Гости в чёрных праздничных халатах стали неделимы с тенью, сверкая сталью мечей и мерцающими глазами, готовые возложить справедливость на этот давно мёртвый мир. Всё прибывающие стражники поднимали мечи и копья, острые и пугающие, словно когти хищника. Несмотря на силу отпора, учитель и ученик живучи и быстры; их тела и мышцы способны на большее, чем слабые человеческие.       Бой оказался ожесточённым — мечи звенели, капли крови разносились повсюду и воющие крики наполняли воздух. Стражники несли удары до последнего вздоха. Так продолжалось недолго; когда последний из наступающих стражников замертво упал, измученные гости отступили в тень и покинули владения, зная, что их дело только началось.       Ли Чжи смотрел им вслед из окна запертой спальни. Перед ним на столе лежало письмо, адресованное императору.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      На горе Тысячи Будд, за окраиной Чжифу, струилась мелодия флейты, луна начала свой путь по ночному небу, перемешиваясь со стадами звёзд. Юноша, чьи волосы тронула седина раньше уготованного часа, уединился на вершине горы, окружённый каменными путями и перегородками с часовенками для богов. Его мелодии — откровение, признание миру. Ветер ерошил срезанные до кончиков ушей волосы — протест всем людям, населяющим земли вокруг. Волосы — сила. Будь он бессилен!       Ночи полны тайны и чуда; звуки флейты, обращённые к самому космосу, наполняли воздух умиротворением. Путники, преодолевающие трудности на своём пути, пробирались в ночи по скалистым дорогам, останавливались и втыкали трости в землю, чтобы услышать эту волшебную музыку, доносящуюся словно из самого неба, как пение летающих китов. Они, встретившие чудо случайно в ночной тиши, слушали, зачарованные, и каждый из них чувствовал себя полным умиротворения.       Музыкант наслаждался тишиной и спокойствием ночного мира, который открывался перед ним просторами волнующихся от ветра деревьев. Павлиний шелест трепыхнул воздух, каменная крошка рассыпалась под ногами; евнух, взволнованный и измученный, воскликнул:       — Ваша милость, Шэнь Гуанчжуй, прибыло важное письмо!       Гуанчжуй прервался и поспешил прочесть письмо.       Звуки музыки гасли в сравнении с приглушённым стуком сердца, поскольку евнух передал ему новости о предстоящих угрозах для империи. Письмо от его хорошего друга, Сяо Дечжуна, в котором содержалось тревожное известие о подозрениях насчёт министров. Гуанчжуй в строгой растерянности читал письмо под светом луны.       — Завтра утром к нам прибудут гости из Чжифу. Шисюн рассчитывает на нас, — Гуанчжуй хмыкнул, рассматривая подпись внизу письма, украшенную линейным рисунком павлиньего пера. — Начинается охота на мертвецов.       Полы его халата тянулись сзади подобно павлиньему пёстрому хвосту. Вслед за евнухом Гуанчжуй поднимался по высеченным камням и ступеням вверх по горе, отдаляясь всё больше от уровня моря, способный дотронуться до облаков ладонями, загрести их пальцами и ощутить холодную влагу. Вдалеке, ближе к порту, видимым им лишь яркими рыжими мазками, в небе разразились фейерверки. Гора Тысячи Будд разделяла крупный город Чжифу и уезд Цися; а внутри кольчатых горных хребтов спрятались две многоуровневые деревушки и ещё несколько поселений, наполняющих равнину внутри кратера, окружая озеро.       Поднявшись к своему жилищу, Гуанчжуй вышел на деревянный мост сада, выглядывая на равнину. Времена менялись стремительно, но древние обычаи жили в сердцах. Вступая в священный праздник Фонарей, все жители были готовы к величественным торжествам. Стройные стены построек украшены ярко-красными баннерами и бумажными фонариками, расцветающими под лунным светом и рассыпающими сладкие сюрпризы. Мелодии наполняли воздух ароматом ладана и османтуса, сплетаясь в неповторимые звуки праздника. Яркость красок отражалась в небольшом озере, разделяющем два поселения. Жители ходили друг к другу в гости с подарками, перемещались по тропинкам от одной деревни к другой, дети громко кричали и смеялись.       Гуанчжуй сложил руки за спиной, чувствуя, как последние февральские ветры целовали его щёки.       Горные деревни окутывали завораживающие пейзажи, начиная с гористых тропинок, петляющих вдоль извилистых склонов и ведущих к древним многоуровневым платформам, заканчивая горными вершинами, укутанными в дымку. Как многочисленные яркие ювелирные камни, уютные домики восседали на пагорках, уводя взгляды в глубь зелёных долин. Многоуровневые рисовые сады высечены из камня и обрамлены деревом. Каждый уровень раскрашен в сочные оттенки красок, создавая мозаику радужных узоров. Местные ремесленники украсили платформы изящными статуями и подвесными башенками, сплетающими ветвистые лианы и изумительные цветы.       — Ваша милость, — евнух снова подал голос, — что нам нужно подготовить?       Огонь фейерверков отразился на бледном лице Гуанчжуя.       — Шисюн завтра на рассвете приведёт двоих друзей. Мы пересечёмся у подножия горы, возле туннеля для торговых повозок. Напиши письмо в гостевой дом. На время они сумеют дать приют для бегляков… — Гуанчжуй сощурился. — О дальнейшем пока думать не стоит.                     …А на рассвете полил мягкий дождь, омывая тёмные капюшоны плащей. Гуанчжуй встретил их вместе с заказной телегой, замаскированной под торговую, и они выбрались на свежий воздух. На щеках Гуанчжуя сквозь кожу виднелись фиолетово-лазурные вены, словно окрас павлиний, вызывая мало доверия.       — Поспели вовремя, — Гуанчжуй улыбнулся тигровыми проницательными глазами. — Отсюда пойдём пешком. Шисюн, и вы тоже.       Евнух возглавил их путь, Гуанчжуй стал замыкающим, оборачиваясь по сторонам и вслушиваясь в отдаляющуюся телегу. Путники тщательно ступали по дерновым тропам, окружённые мхом ущелья. Ночное небо покрывалось осколками рассвета, из туч разверзлись тихие дожди, превращая тропы в мутные потоки. Силуэты терялись во мраке.       Постоялый двор располагался немного в отдалении от деревень. Фонари у входных дверей приглашающе покачивались, они же висели скученно и вдоль перил деревянного моста. Ноги совсем промокли, хлопчатые носки неприятно холодили стопы, хлюпали. Ян смотрел под ноги, чувствуя капли дождя на щеках, и проверял время от времени сохранность книги пророчеств, привязанной к животу бамбуковой жёсткой верёвкой. Она сжимала до темнеющих полос кожу, но страх потери выше.       С потолка свисали бумажные рыбы, горящие изнутри, кружились веера с кисточками. На первом этаже расположили столовую, соединили длинные столы, чтобы организовать праздничные кушанья для чужестранцев и гостей. Всё совсем не так богато, как в порту. Посреди зала выстроена платформа для танцев, обвитая красными лентами с росписями защиты от злых духов, ищущих пристанище среди веселья, еды и толпы. Безликие и девятихвостые проныры обманывали владельцев, неутолимый голод жаждал сначала угощений, затем — людей.       Зайдя внутрь, Кики сняла капюшон, вдыхая ароматы яств, закрывая глаза и давая каплям дождя стечь по вискам. Мокрые пряди волос вензелями прилегли к коже.       — Добро пожаловать на постоялый двор Цзися, — произнёс Гуанчжуй сквозь мелодии флейт. — Шисюн, я запишу три комнаты на своё имя. В случае проблем…       — Одна комната, — вмешалась Кики, гордо и высоко задирая подбородок. — Шисюн уезжает обратно в Чжифу. А нам с Яном не стоит сейчас разделяться. И не волнуйтесь, у меня есть достаточно средств, чтобы оплатить комнаты.       Гуанчжуй взглянул на Дечжуна, а он только улыбнулся.       — Такой женщине не нужен рядом мужчина, чтобы принимать решения. Лучше быть сильным, чем красивым, не правда ли?       Дечжун прикусил кончик языка, почувствовав, как в ногу упёрся конец ножен, спрятанных под плащом. Он улыбнулся Кики мягко и совсем малость виновато. Они прошли вслед за Гуанчжуем до стола управляющего, который отдаст им комнату и назначит работницу для уборки спальных мест. Гуанчжуй оформил плату двухместной комнаты на неделю — этого им точно хватит, чтобы найти себе следующий, более долгий приют. Кики и Яну выдали на сегодняшний день две деревянные таблички для воды в купальне, лакированные и покрытые красным цветом: отвар с чёрным кунжутом. Затем, после недолгих раздумий, им выдали ещё одну табличку отвара с лотосом.       — Дорогие гости, вход в купальни доступен круглые сутки. В стоимость комнаты входит одна табличка в день на одного человека, — улыбчиво рассказал управляющий. — Ваша комната расположена на третьем этаже. Уж простите, у нас нет сопровождающих, вам придётся подняться самим. И ещё, — мужчина, всё по-прежнему бойкий и дружелюбный, спохватился, когда гости засобирались идти к лестнице, — сдайте оружие. Здесь запрещено им пользоваться.       Кики хмыкнула, развязала пояс плаща и отстегнула от тонкого таза ножны. Ян повторил за шифу.       — Вы всё делаете правильно, — Кики слабо улыбнулась, поднимая голову повыше и смотря свысока. — С мертвецами и бандитами лучше всего драться голыми руками, господин.       Управляющий поперхнулся, убирая оружие в деревянный отсек хранения, Дечжун негромко рассмеялся, прикрыв рот веером, а Гуанчжуй только поднял уголок губ, держа ладонь на повязанной флейте, смотря вслед удаляющимся гостям. Они вдвоём источали особенный острый аромат, отличающий их от живых людей. В них перемешались жизни и память других, впитываясь в кожу, насыщая глаза.       — Они справятся. Пусть всё успокоится в Чжифу, а потом они отправятся к старику Дуну. Я отослал письмо и ему тоже, — оповестил Сяо, когда они покинули постоялый двор, встав под навесом изогнутой крыши. В дождь алый свет и яркость фонарей сильно потухали и распылялись. — Присмотри за ними.       — Разумеется, — Гуанчжуй вытянул руку, собирая в ладони крохотное скопление небесных слёз. — Я помню про долг перед тобой.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Конец февраля сделался тёплым.       Утром Кики часто собирала себя и ученика, чтобы отправиться на прогулку по деревне, полной живописных зданий, украшенных домов, увитых ветвями зябких вишен и причудливыми фонарями, которые светили ночью и радовали глаз днём. Они посещали местный рынок, где торговцы предлагали разнообразные яркие угощения, игрушки и украшения, продавали рыбу и рис, цветы из оранжерей. Местные дети играли в «Поймай луну», догоняли друг друга, пели сказочные песни и считалочки.       К обеду они неспешно возвращались в постоялый двор, где их ждал обильный праздничный пир с изысканными блюдами, который оставался нетронутым — лишь воду и напитки они пробовали на кончике языка. Накануне заката гости поднимались на самую высокую точку в деревне, через рисовые сады, умощённые белыми камнями, чтобы потренироваться вдали от всех, пока многочисленные фонарики запускались в небо.       — Шифу, — на пути в постоялый двор позвал Ян. Кики повернула к нему голову. Они прогуливались по дороге, где бегали дети в сгущающихся сумерках под светом фонарей, ветер обдувал их халаты и волосы, играл и звенел украшениями. — Чем глубже в империю мы уходим, тем непонятнее мне язык.       — Всем нам, — признала она. — В каждой провинции говорят по-своему. Нам остаётся лишь свыкнуться. Ты прекрасно говоришь, и я тебя хорошо понимаю.       — Учился всю жизнь. В императорской семье невозможно оставаться без образования. И меня зовут не Ян…       Кики только улыбнулась, словно с её плеч сошло самое большое удручение. Ещё немного, и за её спиной распахнулись бы белоснежные крылья свободы.       — Тебя зовут Ян. А меня зовут Кики. И всё, что было раньше, осталось позади. Мне совсем неважно, чей ты сын и кто твой отец. Ты мой ученик. А я твой учитель — и это всё, что мы должны знать, — она помолчала. — Ну и, конечно, мы должны знать «Мягкий Февраль» и «Гнев Хиганбаны».       Она рассмеялась открыто и свободно, как умеют только бездомные странники; Ян улыбнулся ей и даже поддержал невинным смехом. Сейчас ему правда было смешно. И легко. Удивительное чувство. Не хотелось, чтобы оно когда-либо заканчивалось. Вечером они снова перед сном наведались в купальню. В ней царили спокойствие и гармония. Внутри густых красных стен, украшенных золотыми живописными рисунками, воздух наполнялся приятным ароматом трав и ароматических масел. Белый пар окутывал каждого вошедшего. Тяжёлые деревянные двери скрипели при входе и затем обнажали обширное пространство, полное тепла и пара.       Повсюду слышалось шептание воды: величественные фонтаны, водопады и небольшие сочащиеся ручьи. Древнейшие мраморные бассейны были освещены тысячами мягких свечей. Мастера-массажисты проводили возбуждение в расслабление. Люди отдыхали, разговаривали или просто наслаждались покоем, ощущая себя как зеркало, отражающее спокойствие удивительного места.       Небольшая деревянная ванна, отделанная от других стенами, позволяла обнажиться полностью и ступить в воду с отваром. Аромат чёрного волоса кукурузы оживлял кровь внутри тела, гонял по кругу, возрождая из мёртвых кого угодно. Ян чувствовал на себе взгляды и когда раздевался, обнажая бледные бёдра со впалыми мышцами ягодиц, и когда лежал, откинув голову на борт, и когда наконец покинул купальню, осушив тело и волосы полотенцем и надев спальный халат. Он задержался ненадолго в общем зале, с улицы через всегда открытые двери тянули холод и свежесть сквозняка; на столе угощений он нашёл красный чай.       На керамической чашке с кобальтовым орнаментом династии с речными драконами сомкнулись пальцы двух рук. Ян поднял голову и увидел невысокого юношу в сиреневом халате, лепестки пионов расходились по длинным рукавам, подвязанным лентами. Ленты были и здесь и там; его глаза были подведены, щёки нарумянены, от тела исходил мягкий аромат лаванды.       — Доброго вечера, молодой господин. Давно вы здесь гостите? Прошу, это ваша чашка, — уступил он, потянувшись за более вытянутой, продолговатой, и его блестящий взгляд зацепился за фруктовое вино, лёгкое и совсем не бьющее по голове. — Может, хотите составить мне компанию и выпить?       — Нет, спасибо. У меня уже есть друг, — ответил Ян, наливая себе чай, игнорируя красиво расставленную пирамиду из тростникового сахара.       — Разве для общения обязательно становиться друзьями? — юноша улыбнулся ещё ярче. — Меня зовут Чжон Ченлэ.       Ян не ответил. Никакого заманчивого предложения, никакого интереса — совсем никакой реакции, и это несколько огорчало. Казалось, что юноша привык заводить знакомства с пол-оборота, и все его собеседники были открыты для лёгких светских бесед, а сейчас легки только танцовщицы в середине зала. Ченлэ отпил фруктового вина, что растеклось его по языку, и попробовал снова:       — Предлагаю всё-таки сходить и прогуляться. На улице теплеет. Печально упускать такие дни.       — Спасибо, откажусь.       — Может, всё-таки…       Он не успел договорить. Ян спокойно забрал чашку с красным чаем, повернулся спиной и отправился к лестнице наверх, чтобы вернуться в комнату. Мокрые волосы были собраны в блестящий пучок, закреплённый обычной деревянной палочкой, без украшений и драгоценностей. Чёткая, уверенная, мягкая походка говорила о происхождении больше, чем что-либо другое. У Ченлэ на такие вещи заострён глаз. Несмотря на приобретённые мужественность и силу, он не утерял императорской крови.       Ченлэ, казалось, уверен, что в нём действительно всё ещё текла родная кровь, а не чужая.       Следующим вечером Кики отправилась в деревню в горах, чтобы договориться со знакомым Гуанчжуя насчёт следующего приюта и возможной работы. И охота на мертвеца продолжилась. Ченлэ, темпераментный юноша с хитрым мерцанием в лисьих глазах, подкрался к нему вновь. Светили фонари и свечи, но в его глазах мелькали тени хитрости. Он льстил, улыбался и подбирал слова, но каждый раз гость избегал беседы, словно ощущая ложь в каждом жесте. Ченлэ казалось, что дело в этом.       Лицо его искажалось от раздражения, когда он понимал, что хитрость не давала желаемых результатов, и старался не поддаваться эмоциям, чтобы господин не увидел на маленьком лице отражение гнева.       — Знаете, господин, — Ченлэ решил действовать прямо и навязался следом, идя нога в ногу за Яном, вдыхая ароматные масла при каждом движении, чувствуя дрожь по всему телу. — Я всё-таки рискну ещё раз настоять! Право, вы даже не умеете веселиться. Вы когда-нибудь играли в го?       — Нет.       — Огромное упущение! Не хотите ли вы заглянуть ко мне в комнату на часок-другой перед сном? Я слышал, что совсем скоро вы идёте дальше путешествовать. Думаю, что ваша сожительница не будет против, если вы…       — Нет.       — Милый господин, я настаиваю на игре в го. Когда ещё вы сумеете сыграть?       Ян вздохнул.       — Нет…       — Вот именно! — Ченлэ широко улыбнулся, словно игривый полумесяц, и решил действовать. Возможно, господином управляли вежливость и строгость должности, но он и не таких раскалывал. — Всего лишь партия.       — Понимаете ли, мне это не интересно.       — А что вам интересно?       — Читать, — признался спокойно Ян, поднявшись на третий этаж. До комнаты осталось не так много, и он даже не заботился о том, что сорванец узнает его место сна и защиты.       — Что вы любите читать?       — Книги. Но вы, вероятно, с таким не знакомы, — а этому он научился у драгоценной шифу.       Возможно, ещё немного — и у Ченлэ начнёт дергаться глаз. Тряхнув головой и заправив волосы за уши, он дошёл с господином до его комнаты и миловидно улыбнулся, пытаясь выловить возможность глаза в глаза.       — Давайте обсудим книги. Покажете ваши любимые?       Ян остановил ладонь на двери. Скрипы половиц и лёгкая музыка с первого этажа разбавляли напряжённую воцарившую тишину; если бы не они, Ченлэ бы подумал, что находится в опасности.       — Ладно. Покажу.       Ян сразу почувствовал, что этот гость особенный. В комнате отворены окна, футоны аккуратно собраны и заправлены, скромное расположение кедровых тумбочек и ящиков открывало больше места. Частью комнаты являлись и книги, которые на досуге прочёл Ян. Будучи ребёнком, он увлекался литературой не меньше, коллекция отца в домашней библиотеке включала произведения различных жанров, кроме того — лучший друг отца, дядя Сан, сам был писателем.       Яну больше всего понравились всего несколько из собраний.       «Ода о драконах, летящих в небо» — первая поэзия, первый памятник литературы, написанный хангылью. Она показалась ему одной из самых интересных и в плане истории, и в разнообразии событий. Ещё ему нравились все семь томов сочинений Чон Чхоля, и особенно стихотворение о старике и монахе. Пока они обсуждали книги — если совсем честно говорить, Ян рассказывал, а Ченлэ старательно делал вид, что слушал, — стали чуть ближе друг к другу. Ченлэ поместил ладонь на колено, сокрытое под халатом, и перевёл взгляд с книги на сосредоточенное лицо.       Горячий чай, смешанный с травами, распространял приятный аромат по комнате, а время замирало. В моменте, когда Ян закрыл книгу по философии — признаться, весьма скучную, — Ченлэ умело махнул рукавом и задул все свечи, погружая комнату во мрак. Лишь тонкий свет фонарей с улицы освещал их.       — Давайте теперь обсудим то, что интересно мне. Отплатите мне за моё умение слушать…       Ченлэ взялся за запястье Яна, смотря глаза в глаза, и приложил его безвольную ладонь сначала к скрытой под одеянием груди, затем ведя вниз, с трудом набирая и выдыхая воздух. Дрожь отозвалась в теле, овладела головой, охлаждая кожу за ушами и морозя затылок. Под пристальным взглядом он стал раздеваться, и только тогда, кажется, смутил владельца комнаты — когда сиреневая ткань с росписью пиона упала с плеч.       — Что вы делаете? Здесь нельзя спать.       Ченлэ рассмеялся.       — Вы забавный, милый господин, — прошептал он, думая, что от неловкости и смущения Ян стал шутить и дурачиться.       Халат расплылся по полу. Бледная кожа алела в интимном свете фонарей, редкие созвездия синяков расцветали на бёдрах и предплечьях. Юноша склонил голову, оставаясь на коленях перед Яном, сбрасывая последние слои. Соблазнительно провёл тонкими длинными пальцами с родинками по плоской груди. Глаза Яна опустились вслед за рукой к низу. Аккуратно выбритая лезвием кожа, маленькая розовая зацепка-царапинка у нежных пионовых складок. Не юноша, а дева. Грубые от мозолей пальцы надавили на пион, раскрывая лепестки.       По коже Яна прошлась дрожь. Что такое?       Дыхание замедлилось. Пальцы скользнули ниже, чувствуя горячее углубление, проваливаясь внутрь, обволакиваясь мягкими стенками. Ченлэ вздохнул, откинул голову и совсем тихо проскулил, не удерживая себя на коленях. Он переполз на бёдра Яна, завладевая его шеей и подбородком с помощью пальцев, притягивая к себе, обдавая мягким ароматом эфирного масла. Осторожно вытянул палочку из влажных волос, рассыпая их по чужим плечам.       — Ваш запах… сплошной дурман… — прошептал он, опускаясь, смотря в глаза. Робкие, едва понимающие, совершенно невинные и ни капли не взрослые.        Губы коснулись льда кожи, сцеловали девственный след с сухих обветренных, чувствуя кислоту красного чая. Сглотнув, Ченлэ притёрся ближе, закрыв глаза лишь тогда, когда на боках пригрелись холодные подрагивающие руки. Его пион раскрылся, глаза закатились, и он впервые узнал, каково это — растлевать неопытное дитя золотой крови. Неловкость и неумелость движений, холод тела. Ченлэ, пробравшись языком в рот, поздно осознал, с кем связался. Острые клыки поранили язык до крови.       Кровь.       Ян шумно выдохнул, примкнул носом к бьющейся вене на шее, толстой и живой, наполненной солнцем, беззаботностью, наслаждением от жизни, фруктами и вином, хорошими ужинами. Аромат стал острее, когда тонкие ладони упёрлись в плечи, а бёдра попытались съехать в сторону. Наслаждение от проникновения сменилось страхом. Хруст костей, писк — и темнота перед глазами. Клыки сомкнулись на вене, словно жвала. Свежесть. Сладость. Еда сама явилась к нему; бабочка-растлительница и паучий император.       Спустя четверть часа руки ослабли, упали. Тело обмякло, кожа посерела, румянец отлил от щёк. Голова откинулась назад, а сердце отчаянно пробило последние удары. Кровь полностью заменилась, даря силу и свободу новому телу, возвращая свет глазам и лёгкую природную красноту по-детски мягких щёк. Одинокая капля с губы упала на дощатый пол, превращаясь в лепесток пиона.       Цветок засох. А вместе с ним — и обман.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1599, март

      Покрытая подснежными цветами тропа вела к оттаивающим рисовым плантациям. Праздничные украшения уже сняли, жители встречали весну. Все готовились к возвращению работ в садах, к цветению деревьев и кустов, к пробуждению диких животных. Урожайные плантации домов огорожены верёвочной сеткой, чтобы капуста, растущая круглый год, не стала едой для диких лесных кабанов, чей рык слышен по ночам. Чёрные, как мрак, куры и петухи бегали по каменистым дорогам, хлопая большими крыльями; маленькие цыплята, покрытые ещё серым пушком, грелись о масляные лампы в курятниках. Лисы из горных чащ денно и нощно наблюдали за пташками, гуляющими по дворам, но заходить на людскую территорию не смели.       В самом дальнем домике жил старик по фамилии Дун. Он приближался к восьмидесяти летам, его подбородок всё ближе наклонялся к земле, а спину ласкало мартовское солнце. Когда Шэнь Гуанчжуй привёл своих друзей, старик убирал остатки снега из небольшого огорода, а облысевшая старая кошка сидела на деревянном табурете, укрывала лапы хвостом и время от времени хрипло голосила. В пристроенном к дому загоне мирно топтал землю Осень. Ян почувствовал тепло в груди и проверил наличие книги под одеждой.       — Старик Дун, — позвал его Гуанчжуй, — это те ребята, о которых я говорил. Кики и Ян.       — Кики-эр и Ян-эр, — повторил старик, улыбаясь совершенно мягко, словно его наконец-то навестили внуки. — Конечно. Молодые ребята, совсем юные дети… Младенческий румянец ещё не сошёл с щёк… Мой внук будет рад новой компании. Он совсем неразговорчив и не имеет друзей… А где А-Чжун?       Старик невинно осмотрел всех. Гуанчжуй не повёл бровью.       — Сяо-сюн вынужден сейчас заниматься «делами империи», — и только Кики почуяла скрытый смысл в этих словах; Дечжун вёл скрытую борьбу с озолочёнными панцирями министров. — Кики и Ян будут вам помогать в благодарность за приют. Верно ведь?       Сцепив острые зубы, Кики сжала в ладони рукав ученика.       — …Да.       — Конечно, Шэнь-сюн.       — Ян, наш гость из дальних земель, не так хорошо владеет здешним диалектом, ему по языку корейский и пекинский. Прошу вас не слишком отчитывать его. В конце концов, он не принадлежит нашим землям и огромное чудо, что понимает нас.       Старик улыбнулся, сжав в ладонях тяпку, и кивнул. Ему слишком много лет, чтобы злиться из-за человеческих особенностей и незнания. Ведь незнание не порок, порок — лишь лень. Внуком старика Дуна оказался уже знакомый повар с золотыми руками, которого на корабле все ласково окликали А-Чен — мальчик скульптурной внешности, умелый и трудолюбивый, а ещё стеснительный и скромный. По прошествии первой недели нового приюта оказалось, что они с Яном похожи и близки. Оттого жизнь стала ещё легче и спокойнее.       Под пасторальным небом деревни Сычен и Ян вместе пахали землю на рисовых полях в мартовскую дымку. Их работа была не проста — каждый удар лопаты в плодородную почву призывал её пробудиться после зимнего сна. Мудрые руки оберегали каждое зерно, каждую пылинку, готовясь к посадке деревьев. Здесь они ощущали пульс деревни. Все их усилия направлены в одну цель: создать благоприятные условия для роста риса, который будет представлять собой основу жизни и питание всех жителей этих мест.       Весна сопровождалась не только трудами на полях, но и заботой о домашнем скоте. После зимнего пасмурного периода курочки радостно выбирались из курятников на свет, расправляя перья и живо клюя зерно. На полях и лугах под деревней, расположенных на равнине перед горами, усыпанных цветами вишнёвых деревьев, гуляли свободно буйволы.       В деревнях и селениях, где жили люди, был слышен звон колокольчиков на ошейниках быков. Бык становился главным в деревенской весенней общине. Его глаза горели мудростью и решительностью, а рога символизировали мощь и неукротимость. Его задача — охранять землю и обеспечивать её плодородие. Как одна большая семья, люди глубоко уважали и заботились о своих животных. Владельцы готовили вкуснейшие корма, состоящие из злаков и трав. Каждый день люди проводили время с домашним скотом, гладя их мягкие шёрстки, прислушиваясь к их сердцебиению.       Ян и Сычен под наблюдением старика тщательно обрабатывали землю, чтобы подготовить её к посеву овощей, фруктов и злаков — обеспечить себя пищей на весь следующий год. Перед этим они проводили обряды и ритуалы, обходя гору Тысячи Будд, чтобы их урожай благословили.       Март сменился апрелем, наступило время для проведения праздников и обрядов. Жители деревни собирались вместе, чтобы поблагодарить небеса за благополучие. Они танцевали, пели песни и устраивали ритуалы, чтобы привлечь удачу и защитить себя от неприятностей. Жители занимались ремёслами и рукоделием; Кики нашла себя в этом. Она создавала красивые предметы из керамики, ткани и дерева — не только способ выразить творческую натуру, но создание предметов для повседневного использования. Она выточила из дерева кошку и кота, покрасив одну в каштаново-красный, второго — в чёрный.       Первую звали Шаосин, в честь кошки старика Дуна, окрашенную с рождения под рисовое вино. Второго шифу назвала Чонвоном. Ян смутился от такого подарка и поставил его на самое видное место рядом со своим футоном. Иногда к ним заходил Сяо Дечжун, и в последний раз он, увидев сей подарок, рассмеялся. Исхудавший и бледно-серый от усталости.       К маю жители деревни любовались прекрасной природой вокруг. Они гуляли по полям и лесам, наслаждались ароматами цветов и слушали пение птиц. Гости деревни не сидели без дела ни дня. Весна была для них временем надежды, обновления и гармонии, веры в то, что плохое скоро кончится.       Старик Дун скончался к августу.       Сычен, обливаясь слезами, горестно просил душу умершего дедушки вернуться в тело. Его синий халат расплескался океаном возле футона мёртвого. После того как надежды на возвращение души уже не осталось, Сычен смог признаться самому себе, что дедушка, его единственная семья, действительно мёртв. Он пытался прикладывать ко рту и носу кусочек пряжи, волокна должны были вот-вот прийти в движение!.. Но нет.       Гуанчжуй взял на себя подготовку умершего к захоронению. Сначала он срезал все волосы с головы, умыл лицо, одел его в нечётные похоронные одежды — дедушка задолго готовился к последнему пути. Друзья и соседи приходили в дом усопшего и присоединяли собственные голоса к крикам и причитаниям, чтобы утешить несчастного юношу, особенно в день, когда дедушку Дуна поклали в гроб. У ног его возложили две свечи — те осветили его путь в ином мире; били в гонги и барабаны, чтобы создать ему хорошее настроение.       Гуанчжуй, простившись с дедушкой и отойдя на край верхнего уровня деревни, поддался чарам августовского ветра и прикрыл глаза, наблюдая за танцем лошадей в долине; они выглядели крохотными мошками, танцующими над травой. Сяо Дечжун не явился на похороны.       Сычен остался на попечении Цзяци и Яна. В первую ночь после похорон, затворив все двери и окна, потушив свечи, они сели за общий обеденный стол, и Кики разрезала свою ладонь над чашей воды. Юноша лицезрел белые пятна клыков, впивающиеся в нижнюю губу, и алые узоры крови, растворяющиеся в воде. Приняв тайну и побоявшись объятий смерти, он принял союз и приглашение в новую семью. В вампирский орден «Детей луны».

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1605, уезд Цися

      С мерцанием первого луча рассвета в году жёлтой свиньи началась новая эпоха. Плетение шёлка, выращивание риса и украшение дворов горшками с цветущими пионами стали неотъемлемой частью жизни поселений. Земледельцы упорно трудились на полях, торговцы суетились в узких улочках, а тишина буддийских храмов дарила прохладу в знойные послеполуденные часы. Однако даже в такой мирной обители не обошлось без тени драмы. Распри и тернии, проблемы с урожаем и несправедливость; лишь звуки монастырских колоколов и обряды на светлых лугах рядом с озером наполняли надеждой и верой.       Сменялись годы, проходили сезоны. Весна приносила свежесть, рост и возрождение; лето согревало солнцем, наполняло урожаем и активностью; осень окутывала землю тёплыми красками и падающими листьями; зима приносила покой и отдых, приглашая общину к спокойствию перед новым началом. Ян и Кики стали здесь родными; шифу снова чувствовала себя частью общества — это угнетало. Временами она уходила в горы или в лес, отрезая себя от людей, переживать сплочение для неё представлялось тяжёлым. Прошлое призраками и тёмными нитями тянуло назад…       Клан Небесного Лотоса расположен глубоко в гористой местности, где туманные вершины окутывал настойчивый туман и где тяжёлые ветви вековых деревьев напоминали о создании мира. Земельные угодья клана простирались вдоль извилистых рек, позволяя в гармонии с природой выращивать лекарственные ландыши, горный женьшень, шафран, ароматические лотосы и жасмин, которые служили основой для зелий и настоев, используемых в боевых и целебных целях, производимых на алхимическом столе.       Участники клана — отрада светлых душ, хранители старых мудростей и знаний об исцелении, медитации и искусствах войны. Здесь легионы воинов обучались мечу, монахи читали молитвы, мастера чая научились знать свою чашу и заваривать травяные настои, а ткачи шили халаты, украшая их умиротворяющими узорами лотосов.       В одну ночь сумрачный мрак поглотил земли клана Небесного Лотоса, и тени мертвецов проникли в священные владения, разрушая древние алтари и павильоны, где когда-то восходило солнце мира. Бледноликие, пугающие костлявыми силуэтами и острыми клыками, орудовали беспощадно, затмевали свет покоящихся звёзд, запугивая души собравшихся там жрецов и бойцов. Гарцующие армии Небесного Лотоса оказались неподготовлены к нападению, их мечи бессильно отскакивали от кровожадной брони вампиров.       Среди безумного хаоса одинокая девочка несла на хрупких плечах незримое бремя. Её имя было молитвой, прошептанной искристыми устами луны. Она была увлечённым танцем переплетённых космосов, исполненным горечи лицом, ставшим предвестником грядущей бури. Её вянущее существование было шёпотом. Один за другим грёзы осквернялись глубокими ранами, и вампирская кровь превращала сердце девочки в место тёмной бури.       Сила всего Небесного Лотоса заключилась в её теле, и эта девочка стала последней надеждой на спасение. Её воля была несокрушимой и в её глазах тлел огонь, способный поглотить весь мрак вокруг. Обернувшись на окраине, она отразила взглядом вспыхнувшие языки пламени и фигуры тёмных мертвецов. Кровь стекала по её лицу и между ног, заставляя дрожать и спотыкаться.       В этом всём больше не было смысла. Клан Небесного Лотоса мёртв. И мертвецы в нём тоже.       Иногда, сидя на краю сада за бамбуковым чайным столиком, она смотрела в закатную даль и думала о том, что однажды и в эту деревню нагрянет беда. В тысяча шестьсот пятом году деревня вновь встретила свой новый год — год деревянной змеи.       Ян и Сычен, желая прокатиться на лошадях, отправились на нижний уровень горной деревни, откуда вела дорога к равнине и где открывался удивительный вид на долину. Они дождались раннего утра, когда солнце вот-вот взойдёт, а трава ещё не сбросит росу, чтобы почувствовать единство с природой, услышать утренние песни лягушек и перепёлок. Ветер в волосах, звуки копыт и ржание. Лошади радостно бежали, неся всадников через долину. Постепенно юноши замедлили темп, когда приблизились к наиболее красивым местам, чтобы насладиться видами. Они остановились у живописной реки, где Осень и Зима — кобылка с белоснежной короткой шерстью с чёрными вкраплениями — обычно напивались, Сычен рассказывал о своих мечтах и планах, Ян слушал и кивал, а затем они менялись ролями. Они подшучивали друг над другом, играли, словно маленькие щенки, и были похожи столь же сильно, сколько отличны.       Ли Чжи умер три года тому назад. О Сяо Дечжуне не было ни одной вести. Ян давно уже не был глуп и прекрасно осознавал ситуацию, пусть и не мог понять, что чувствовала наставница. Гуанчжуй иногда навещал их и докладывал о состоянии в Чжифу, но много вестей никогда не приходило. Иногда вместо прямой встречи он посылал евнуха.       Цзяци, натирая клинок и следя за работой в их саду, вспоминала ненароком тот самый вечер, когда вернулась в покои постоялого двора и обнаружила холодное мёртвое тело, полностью обнажённое. Смерть от кровопотери. Сложно не сравнить ученика с потерями, которые понёс клан Небесного Лотоса.       Ян сам не ожидал того, что он сумеет успешно интегрироваться в общество людей. После своего прибытия в уезд он постепенно вживался в повседневную жизнь деревни. Его доброжелательность и терпеливый нрав помогли завоевать уважение жителей, а любовь к детям быстро сделала его связующей нитью молодых и старших поколений. Вечерами он проводил часы в чтении старинных китайских трактатов о воспитании и образовании Конфуция; читал новеллы, посвящённые этике и гармонии в обществе. Это вдохновение стало толчком к его решению стать человеком, который не только обучает, но и помогает детям найти своё место в мире…       Рассветное солнце окрашивало деревню мягкими золотистыми лучами. Ян шёл по каменной тропинке с плетёной корзиной, полной фруктов и сушёных трав. Рядом весело прыгал козлёнок Бай, задорно блея и принимая юношу за свою маму, что погибла во время родов, которые он принимал. Возле старого дуба, растущего у края деревни, уже собралась группа детей. Они валялись в траве, бегали друг за дружкой, играли с зелёными колосками и пытались ловить бабочек.       — Учитель Ян! — воскликнул самый младший, пятилетний Тяо, маша рукой так, что его соломенная шляпа слетела на землю.       — Тяо, ты забыл завязать ленту на шляпе, — улыбнулся Ян, поднимая её. — Иначе улетит, как журавль.       Дети окружили его, задавая вопросы о сегодняшнем уроке. Ян присел на корточки, чтобы быть на уровне их глаз. Малютки толкались, пытаясь встать ближе, и приходилось прибегать к некоторым хитростям, чтобы успокоить их.       — Сегодня я расскажу вам, как природа заботится о нас. А потом мы сделаем что-то особенное. В этом нам сегодня поможет недавно родившийся козлёнок Бай, познакомьтесь с ним, только ведите себя аккуратно и вежливо.       Дети с восторгом загалдели, а затем по одному, кланяясь вежливо козлёнку — учитель всегда говорил им относиться к животным, как к старейшинам, ведь они жили задолго до людей — а затем гладя по его мягкой шёрстке. Затем Ян достал из корзины маленькие деревянные фигурки животных и раздал каждому, предлагая угадать, какое из них больше всего помогает в деревенской жизни. Тяо, получивший козла, счастливо засмеялся и стал рассказывать, что его козлёнок Бай умеет всё на свете…              В другой день учитель назначил занятие в особенном месте. Деревянный павильон, в котором обычно собирались старейшины деревень и пили полуденный чай, стоял под тенью высоких деревьев. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя узоры на полу. На одном из столов лежала карта деревни, на которой Ян и дети отмечали местонахождение животных: где пасутся козы, где гнездятся птицы, где живёт старый рыжий волк, которого все звали Тяньгоу. И пусть учитель знал, что это обычный лесной зверь, дети свято верили, что это тот самый небесный пёс, который спустился, чтобы наблюдать за ними. У этого были свои плюсы: дети вели себя послушно и старались не пакостничать. Старались.       — Теперь представьте, что вам нужно заботиться о всей деревне, как об одном живом существе, — Ян начертил круг на карте, разделив его на части: вода, растения, животные, люди. — Что случится, если исчезнут деревья?       — Мы не сможем дышать! — выкрикнула Линь, поднимая руку.       — Верно. А если исчезнут животные?       — Нам нечего будет есть, — ответил Тяо, задумчиво глядя на свою деревянную фигурку козлёнка. — Но нам правда нужно их есть? Мы же можем питаться капустой и рисом!       — А как же твои любимые куриные лапки?       Тяо выпятил дрожащую губу, его глаза наполнились слезами, и оставшийся урок он просидел на коленях учителя, обнимая его за шею и пытаясь решить для себя, что ему важнее: жизнь курочек или их ножки. В конце занятия учитель узнал его самочувствие, собрал всех своих подопечных вместе и вывел их на поляну между селениями, где они тренировались рисовать птиц, сидящих на ветвях. Ян показывал, как правильно держать кисть, чтобы линии были плавными, как в природе. Кто-то свои рисунки решил забрать домой, чтобы поделиться с семьёй, а кто-то подарил рисунки учителю. Ян был тронут подарками.       Дома орден отстроил мастерскую для Яна, чтобы он мог держать там все свои материалы, рабочие принадлежности, корма, удобрения и учительский инвентарь. В ней всегда царил лёгкий беспорядок: корзины с травами, деревянные клетки, миски с водой для маленьких животных и лекарственные мази. Нередко он приносил именно сюда заболевших четвероногих друзей, занимался их лечением. Эту мастерскую видели и лесные птенчики, упавшие из гнёзд, и повредившие крылья птицы, и раненые лисы, и олени. Сегодня у них тоже был особенный гость. Дети собрались вокруг большого стола, где лежал журавль с перебинтованным крылом.       — Это А-Жу, — сказал Ян, осторожно меняя повязку. — Он пострадал во время бури, но теперь идёт на поправку.       — Можно его погладить? — спросила Линь, потянувшись к птице.       — Гладь аккуратно, — кивнул Ян. — Он всё ещё боится людей и может даже укусить. Но не потому что он злой. На самом деле у него чистое сердце.       — Учитель, а это правда, что он небесный адепт?       — Вполне возможно.       — Значит, он прилетел с Горы Адептов?       — Тогда он понимает, что мы говорим!       — Здравствуйте, господин адепт А-Жу! — негромко проговорили дети и поклонились животному.       Дети помогали ему растереть мазь из трав и приготовить тёплую воду для мытья лап журавля. Ян рассказывал, как важно заботиться о животных, и объяснял, как каждая трава помогает заживлять раны.       — У нас есть ответственность перед природой. Если мы будем заботиться о ней, она будет заботиться о нас, — говорил он, наблюдая, как Тяо бережно кормил А-Жу. Журавль клевал из миски в его руках червей и ягоды, и малыш старался не сильно громко смеяться, чтобы не напугать красивейшую птицу. Однако пришлось каждую минуту сменять кормильца, потому как нельзя было оставить кого-то в стороне; все желали покормить адепта с рук.       Иногда Ян позволял воспитанникам немного больше на занятиях и превращал их не в увлекательные уроки, а в наполненные играми и отдыхом посиделки. Но у всего была своя цель. В один вечер учитель вывел детей за собой на небольшую поляну за павильоном старейшин, где сидели двое женщин в уличных халатах и пили горный чай. Детям было поручено собрать сухие ветки, и они бегали между деревьев, подбирая с земли ветви, учась определять, какие из них подойдут для хвороста, а какие — нет. С их помощью учитель разжёг небольшой костёр.       Сёстры-близняшки Мэйлин и Мэйфен преподнесли учителю красивый венок из листьев и полевых цветов, по оттенкам похожий на его красно-синий халат.       — Учитель Ян, это для вас!       — Вы такие молодцы, — улыбнулся он, опускаясь на корточки и позволяя малышкам надеть венок ему на голову. Пришлось распустить волосы, чтобы венок держался, и деревянную палочку он заткнул за пояс. — Спасибо вам.       Они пели песни, которые выучили во время уроков, играли в игры (особенно в любимую «Поймай луну»), а затем уселись в круг. Ян рассказывал о древних созвездиях и животных, которых они изображают.       — Видите ту звезду? Это Волк. А рядом с ним — Заяц. Эти звёзды напоминают нам, что сила и ловкость всегда идут рядом.       Дети слушали, затаив дыхание. Козлёнок Бай устроился у ног Яна и задремал, освещённый отблесками костра. Старейшины негромко обсуждали способность иностранного гостя филигранно обращаться с малышами и учить их важным вещам, что было удивительно, ведь многие семьи нередко между собой обсуждали, какими неуправляемыми порой становились их чада. А здесь — словно другие лица! Конечно, некоторые родители задумывались о том, не скажется ли любовь к учителю негативно на семье: неужто они могут любить его больше?       За несколько дней до какого-то из праздников занятия всегда приобретали торжественную весёлую атмосферу. И ко дню летнего солнцестояния Ян решил провести урок, посвящённый изготовлению украшений. Дети собрались в павильоне, где учитель приготовил бамбуковые палочки, бумагу и краски.       — Мы сделаем фонари, которые вечером запустим в небо, — рассказал он, раздавая материалы.       Под его руководством дети рисовали животных, цветы и узоры на бумаге, а затем мастерили из них фонари. Ян помогал прикреплять бумагу к каркасам, объясняя, как закрепить их, чтобы они не порвались на ветру и не сгорели.       — Учитель Ян, а вы тоже сделаете фонарь? — спросил Тяо, случайно роняя кисточку из рук и пачкая пальчики в чёрной краске.       — Конечно, — ответил он, начиная рисовать журавля. — А вы запомните: каждый фонарь — это ваша мечта. И пусть она летит высоко.       Однако самым увлекательным научением среди всех детей прослыла лишь одна вещь, которую учитель устраивал лишь раз в несколько недель, и все ждали этих дней с нетерпением. В первый такой урок на рассвете учитель Ян собрал немного сонных, но воодушевлённых детей на окраине деревни. На поляне уже были установлены мишени из плетёной соломы, раскрашенные яркими кругами. Луки и стрелы лежали на траве, аккуратно разложенные в ряд.       — Сегодня мы поговорим о сосредоточении, терпении и точности, — сказал Ян, стоя перед учениками. На нём был лёгкий чёрно-алый халат, а длинные волосы он собрал в высокий узел, чтобы не мешали. — Лук и стрелы — это не просто оружие. Это продолжение вас самих.       Дети внимательно слушали, кто-то теребил край своей одежды от волнения.       — Сначала нужно понять, что цель — это не враг, а друг. Представьте, что вы не стреляете в неё, а соединяетесь с ней.       Ян взял самый большой, изящный лук и показал, как натянуть тетиву. Его движения были плавными, как у танцора. Дети тут же перебежали по бокам, склоняясь и раскрывая рты от того, как это красиво и величественно выглядело. Тетива сверкала росой в рассветных лучах. Тонкие пальцы играли с ней, словно со струной арфы, и в одно мгновение соскользнули, выпуская стрелу. Она прошла прямо в центр ближайшей мишени, вызвав восхищённые возгласы детей.       — Ого! Учитель Ян, вы настоящий мастер! — выкрикнул Тяо, широко раскрыв глаза.       Ян покачал головой.       — Мастерство — это не талант, а упорство. Вы тоже сможете этого добиться, если будете стараться. Возьмите по одному луку, стрелы я вам выдам.       Детки тут же сбежались к лежащим крохотным лукам, которые выглядели даже не втреть такими же изящными и поражающими, как у учителя, но они всё равно вызывали массу эмоций внутри. Несмотря на достаточное количество, они всё равно умудрились поссориться из-за цвета, формы и того, что кто-то первый увидел лежащий третий справа лук. Пришлось решать проблему проверенным способом: камень-ножницы-бумага.       Линь удалось попробовать первой. Ей Ян выделил красивую блестящую стрелу.       — Ты первая. Запомни: вставай прямо, ноги на ширине плеч, тело расслаблено. Дыши ровно. Смотри на цель, но не напрягай глаза.       Линь сделала шаг вперёд, держа лук так, как показал шифу. Её руки дрожали от волнения, но она старалась следовать указаниям. Ян подошёл ближе и помог ей правильно поставить руки.       — Не бойся. Лук — это твой друг. Почувствуй его вес, силу. Когда будешь готова, выпускай стрелу.       Линь глубоко вдохнула, натянула тетиву и выпустила её. Она попала в край мишени, но это вызвало радостные крики остальных детей. Попала с первого раза! Даже не мимо! Линь запрыгала с восторженным лицом, оборачиваясь к подружкам и крича, и Ян подумал, что устраивать подобные занятия на рассвете, когда половина деревни ещё спит — явно не лучшая идея.       — Отлично, — похвалил он. — Для первого раза это очень хорошо. Теперь попробуй ещё раз.       Постепенно каждый ребёнок получил возможность попробовать. Ян терпеливо объяснял каждому, как правильно держать лук, настраивать тетиву и выбирать момент для выстрела.       — Помните, не торопитесь, — говорил он. — Ваша цель сейчас всегда будет на месте. Главное — быть уверенными в своих действиях.       После нескольких попыток у детей стало получаться всё лучше. Ян похвалил Тяо за то, что он научился держать лук без дрожи, и он был готов уже бежать домой, чтобы рассказать родителям и бабушке о своих достижениях.       — А теперь попробуем усложнить задачу, — сказал Ян, отступив в сторону и подняв высоко над головой деревянный круг. — Представьте, что ваша цель движется.       Дети ахнули.       — Кто готов?       Линь, смелая и целеустремлённая девочка, первая подняла руку. Она выдохнула, сосредоточилась и выпустила стрелу, которая прошла через круг. Ян улыбнулся. Она напоминала ему шифу, такая же отверженная и сильная, наверняка она превратится в прекрасную независимую девушку, за которой будут бегать юноши с разбитыми сердцами. Или головами… учитывая её нрав…       Однако случались и неудачи. Спустя несколько месяцев после начала занятий с молодым иностранным учителем, родители некоторых детей начали замечать странные изменения в их поведении. Дети стали более независимыми, смелыми в своих суждениях и даже порой пренебрегали просьбами старших. Однажды мать маленькой Линь оказалась застигнутой врасплох словами дочери:       — Я люблю учителя Яна больше всех! Он самый добрый и мудрый. Почему ты не такая, мама?       Эти слова, хотя и были сказаны с детской наивностью и неполным пониманием, больно ранили женщину. Вскоре другие родители начали выражать беспокойство: дети стали говорить о том, что учитель Ян — их настоящий пример для подражания, а к родителям относились холоднее. Группа жителей собралась возле ордена, и Сычен, всегда встающий первее петухов, оповестил о собрании остальных домочадцев. Среди пришедших была мать Линь, сердитая и обеспокоенная. Разбираться со случившимся вышел сам Ян, вместе с ним на улицу выскочила старенькая кошка, а молодой пёс даже не осмелился лаять, увидев такую толпу.       — Доброго утра вам. Что стряслось?       — Учитель Ян, вы хороший человек, но вы отворачиваете наших детей от нас, — сказала мама Линь, пытаясь сдерживать слёзы.       — Они говорят, что вы лучше нас, своих родителей. Как мы можем позволить это продолжаться? — добавил отец Тяо, сжимая в руках плетёную шляпу.       Ян выслушал их молча, но нельзя было сказать точно, как он отнёсся к претензиям. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.       — Простите меня, — сказал он спокойно. — Это не то, чему я хотел научить их. Если вы позволите, я покажу, что наши занятия должны приводить к лучшему исходу. Я приглашаю вас на открытый урок, где сможет присутствовать каждый из вас и лично убедиться в том, какие методы я использую. И тогда вам легче будет решать, доверять мне или нет.       Решающее занятие проходило в привычном павильоне старейшин. Своим малышам родители ничего не рассказали, чтобы оставить немного таинственности, однако ближе к концу занятия тихо и незаметно появились в саду, ещё издалека услышав разговоры детей, похожие на перезвон музыкальных инструментов. Мальчики и девочки с энтузиазмом рисовали на больших листах бумаги, вырезали фигурки из бамбука и готовили маленькие поделки. Ян ходил у столов, помогая каждому по малейшей просьбе.       — Сегодняшний урок был посвящён благодарности, — сказал он, обращаясь к пришедшим родителям. Дети оторвались от поделок и замахали мамам и папам с улыбками, но остались сидеть на местах, потому как научились у учителя терпению и тому, что начатые дела стоило доводить до конца. — Кто может рассказать, за что он благодарен своим маме и папе?       Линь подняла руку первой.       — Я благодарна маме за то, что она всегда готовит мне самый вкусный суп, даже когда устала.       — А я — за то, что папа сделал мне игрушечный кораблик, — добавил Тяо.       — А моя мама всегда читает мне сказки перед сном!       — Я благодарна маме за то, что она всегда выслушивает меня, когда мне грустно, и помогает найти решение.       — Спасибо моему папе, что он всегда берёт меня на рыбалку и рассказывает интересные истории!       Ян улыбнулся.       — Это прекрасно. А теперь давайте напишем, что вы хотите сказать своим родителям, и сделаем подарки, чтобы показать свою любовь.       Дети с радостью приступили к работе. Они вырезали фигурки, складывали бумажных журавлей и писали на них: «Мама, я тебя люблю» или «Спасибо, папа». Ян объяснял, как важно помнить о своих корнях, уважать старших и выражать благодарность. Когда урок закончился, дети подошли к своим родителям с подарками и словами любви. Линь бросилась к матери с бумажным журавлём:       — Мама, это для тебя. Прости меня за то, что я обидела тебя. Я люблю тебя больше всех!       Уборка места, где проводилось занятие, почти всегда была поручена маленьким воспитанникам, чтобы привить им любовь к чистоте, но сегодня учитель разрешил бежать домой и провести время с родителями. В плетенную сумку он собирал материалы, мусор складывал в мешок, и совсем не ожидал, что родители вернутся. Его плечи напряглись. Не хотелось расставаться с малышами…       — Мы были неправы, — сказала мама Линь — Простите нас за недоверие.       — Это вы простите, — ответил Ян с облегчением. — Я должен был заранее объяснить, что ваши дети — это ваша гордость, и моя задача — помочь им стать лучшими не только для себя, но и для вас.       С этого дня родители стали более активно участвовать в уроках. Они помогали организовывать занятия и даже сами учились чему-то новому. Учитель получал повышенное жалование, его репутация только сильнее окрепла в их краях, а группы детей набирались стремительнее; до того, что весь день был забит занятиями не только среди малышей, но и среди растущих юношей и девиц, переходящих в возраст нежный и романтичный…       В один из дней года деревянной змеи в деревне появилась новая тень. Походка совершенно неизвестная, улыбка чужая, слова неместные и даже прищур глаз отдавал югом, чем-то тёплым и совсем не свойственным северным тропам. В горном уезде Цися, где все друг друга знали, здоровались и спрашивали о делах, новое лицо различимо даже на общей картине. Люди с подозрением смотрели в окна, дети прятались по дворам и огородам, собаки и кошки убегали с дорог, пропуская чужой след, остающийся на земле песочными часами.       Сычен тогда развешивал бельё на верёвке в саду их домика, под ногами гуляла Шаосин, Осень и Зима вместе пили воду, а совсем недавно нашедшая приют небольшая взрослая собака жёлтого с рыжим окраса и мохнатой попой гуляла под ногами. Она сразу нахохлилась и зарычала, облаивая незнакомца; его запах показался странным не только ей. Ветер подул сильнее, взлохматил волосы и донёс запах мяты, растущей всюду.       — Здравствуйте! Господин, может, вы поможете мне? Я странник, уже иду долго от Кайфына. Не подскажете, где можно остановиться? — мужчина, облачённый в тёмно-фиолетовый походный халат, с оружием на поясе, осмотрел владения семьи и заметил табличку памяти хозяина дома и старейшины деревни. — О… соболезную вашей утрате.       — Добрый видит добро, мудрец видит мудрость. Если человек способен довольствоваться собой, наслаждаться и оставаться спокойным, то что уже говорить о других людях? — Кики появилась словно из ниоткуда, выйдя из-за вывешенного белья, шепнула что-то негромко, и Сычен удалился в дом, запирая дверь. Зима беспокойно хлопнула хвостом себя по бедру и зафырчала. — Ваши соболезнования не вернут ему дедушку. Почему вы не остановились на постоялом дворе?       — Нет мест, госпожа.       — Правда ли? — она сама занялась развешиванием белья, но даже издалека видно, насколько черствы её руки. — Слишком уж много странников проходит через наши края. Следует от них избавиться.       Собака подтвердила её слова лаем. Путник несколько обомлел и напрягся, неловко смеясь.       — Что вы…       — Стоит отменить танцы в основном зале и прекратить подавать бесплатное вино, и тогда люди прекратят там засиживаться на долгие сроки, — пояснила она, выставляя гостя дураком. Он только выдохнул, убедившись, что первая мысль оказалась ложной. Кики улыбнулась. — Как ваше имя?       — О, Хуан Сюйси.       — Ручей благодати, — задумчиво произнесла она. — Небесное имя. Где ваш конь?       — Я пеший странник.       — Хотите сказать, что из самого Кайфына вы добрались до Цися пешком?       — И до Кайфына я добирался из Чэнду. Пешком. Я в пути уже пятый год, госпожа, — с лёгкой смущённой улыбкой ответил Сюйси, пожимая плечами.       Кики внимательно осмотрела его. Волосы чисты, но небрежно собраны в хвост, затянутый упругими лианами. Ножны клинка давно стёрлись и нуждались в замене. Халат был стар и изношен, а на поясе с другой стороны висел небольшой мешочек сбережений на чёрный день. Девушка подняла взгляд на его лицо и распрямила вывешенное хлопковое бельё с подушки, украшенное вышивкой. Какой странник носит золото на виду?       — Если вам нужен приют, мы можем предоставить одно спальное место, — сообщила Кики и прошептала лишь себе: — Совсем ненадолго.       Встретившись со внимательными глазами Яна в сопровождении Кики, Сюйси показалось, что там, в этих слегка недружелюбных глазах, что-то зыбко мерцало, словно угольки. Тем не менее Ян помог страннику обустроиться, предоставив ему комнату в сарае, рядом с затейливым пёсиком и двумя лошадьми.       Среди обыкновенных жителей уезда затесалась необыкновенная троица, живущая сама по себе, и их слава распространилась по всем поселениям, и все их знали. Кики, Ян и Сычен как-то в ночи собрались на кухне под сиянием свечей и решили, что странник нёс в себе что-то ложное, но что-то отдалённо напоминающее их самих, хотя они никак не могли найти ключ. Кики сразу расставила правила их дома. Она начала присматривать за странником, всучила ему книги Конфуция, который мог утешить и подсказать, а также дать советы и вожделенную мантру для успокоения души.       Сюйси выходил на прогулки и узнавал у других сельчан разногласные мнения насчёт жителей дальнего дома. О Яне всплывали легенды. От того, что он старался держаться обособленно и немногословно, ходили слухи, что он общался с духами или даже обладал даром ясновидения. Многие избегали его поначалу, и хоть он пугал большую часть деревни странными привычками, однако нашёл с ними общий язык, и даже дети перестали его бояться. Кики обладала репутацией трудолюбивой девушки, не боявшейся тяжёлой мужской работы, а Сычен был умелым поваром, нередко управляющим кухней по праздникам и ритуалам.       Ян прекрасно зарабатывал деньги в уезде. Он был умел в лечении и воспитании животных, и поэтому местные фермеры обращались к нему за помощью. Ян принимался за лечение лошадей, коров, собак и кошек; учил от мала до велика девочек и мальчиков стрельбе из лука, каллиграфии, уходу за коровами и быками, пастушеству и уходом за рисовыми плантациями и деревьями. За заслуги, трудолюбие и искренность (некоторые твердили о крайней прямолинейности) его уважали и очень ценили, дополняя, что его пугающий холодный взгляд в работе сменялся теплотой и заботой.       В старинном сундуке он хранил сбережения, почтительно разложенные по мешочкам, каждый из которых украшен вышитым цветком хиганбаны. Он давно знал, что жизнь здесь — это лишь одна из частей долгого жизненного пути, и его сокровенной мечтой оставалось вернуться в отчий дом и построить безопасное место для них с отцом. С Хисыном. По вечерам особенно трудных дней он не мог не предаваться воспоминаниям о детстве, пускай не таком беззаботном, но греющем сердце. Он смотрел на звёзды, мерцающие в небе, и вспоминал суровые глаза Хисына, которые смягчались каждый раз, стоило ему позаботиться о нём.       Ян скучал.       Вслед за летом шла осень. Его любимое время года. Она приносила с собой особые моменты и сохраняла драгоценные воспоминания. Уезд преображался красками, наполненный урожаем. Поля окутывало золотое море спелого зерна, звенящие звуки молотков наполняли воздух по вечерам. Женщины собирали полные кофы риса, хором распевая песни о труде и богатстве урожая. Мужчины разгружали тяжёлые кофы на складах, вычищали копыта скоту и лошадям, чинили и красили телеги. Юноши и девушки гуляли по узким улочкам, пели и танцевали, размахивая веерами, уединялись по тёмным октябрьским улочкам, а старцы вспоминали древние легенды и делали вид, что совсем не замечали юной глупой влюблённости своих выросших внуков.       Праздник Середины Осени жители отмечали обедом в саду, под взглядом полной луны. Они наслаждались пиром из сладких тыкв, фруктов и душистого чая в кругу семьи и друзей, над дворами простилались закреплённые тыквенные фонари и священнописания, отгоняющие духов, новое поколение детей носилось по тропам, играя с курами и зайцами. Сближали людей праздники, несмотря на все суровости природы, будь то дожди или прохладные ветры, войны или обман властей. Они воссоединяли души, стягивали вместе сердца и формировали совместные памятные моменты, чтобы всегда помнить, ради чего стоило сражаться.       Сюйси, прожив в деревне сначала с две недели, потом с месяц, прочувствовал свободу и жизнерадость каждой семьи, откладывая странничью жизнь на потом — когда надоест веселье соседей по красным ночам и когда он устанет от прекрасных видов долин и простирающихся плантаций с рисом. Сарай он достроил самостоятельно: выстроил себе комнатушку, вооружившись топором, и теперь не соседничал с собаками и конями. Стал помогать по хозяйству и работать на местном рынке, и дел у Сычена с Яном стало меньше, сил — больше, и теперь они могли свободное время потратить на себя.       Ян снова занялся тренировками и достал отложенный на года блестящий меч. На первой возрождённой практике во внутреннем дворе Кики почувствовала что-то родное и забытое за столько осеней. И сердце её забилось ярче, чем блеск карповой чешуи на свету.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1607, Чжифу

      Набеги маньчжуров начались после ослабления власти династии Мин — император ушёл в болезнь, министры до жадности загребали золото и устраивали своих родственников на службу, дети разбрасывались достоянием и отправлялись в путешествия. Маньчжуры начали активные военные действия на северных границах, медленно приближаясь к Пекину через провинции, деревни и города. Чжифу не стал исключением. Крупная армия из мёртвых и живых атаковала смертоносно и беспощадно; чем больше китайской крови уходило, тем сильнее они становились. Корейский король, утративший сына и веру в то, что их мёртвый народ сумеет заработать честь и признание, совершенно потерял голову. Его одержимость и тяга к мести возвелись в абсолют; собрав достаточно сил, он устроил праздник бывшим союзникам, сойдясь во мнении с северными жителями. Торговые пути до сих пор не налажены; люди вынуждены голодать, а голодали люди — голодали и вампиры. Империя Мин стала новым очагом вражды и голода, а японская империя воскресла в глазах корейцев.       Однажды утром, проснувшись и увидев солнечные лучи, украдкой проскользившие через тёмную ткань, Юнцинь понял, что больше не выйдет скитаться по углам трусливой мышью. Сегодня этот день; день, когда он, сын министра, едва не снятого с должности за непозволительную роскошь и обвинения в нарушении законов, отправится в битву вместе с другими юношами, с друзьями и незнакомцами, чтобы защитить родную землю от вторжения. Он проснулся не от пения птиц, а от взрывов в порту, такому далёкому от их владений, но дым виден уже здесь.       Он не напутствовался на встречу семье, зная, что на войну нужно уходить неожиданно, чтобы не беспокоить родных, чтобы не видеть их глаз и не смочь передумать. Годы тренировок отдавались в его двадцатичетырёхзимнем теле силой и мощью, но сердце под грудой брони билось, совсем как в детстве, когда глаза не знали слёз печали, а родители казались самыми сильными в мире. На кухне он увидел Сяотин; на глазах её уже туманились слёзы. Окружив ещё раз любовью и заботой, он поцеловал её в лоб, обещая вернуться живым.       Он вышел на улицу, в просторный двор с испуганными павлинами и птицами, и услышал шорохи позади. Отец и матерь вышли вслед, чтобы проводить его. Он видел трусость в глазах отца; провожая собственного сына на войну, он сам никогда не прикоснётся к оружию. Его жизнь важна. Важна, в отличие от жизни Юнциня. Янмин увидел, как сильно выросло его дитя. Все видели.       В снаряжении, в военной форме, его черты лица огрубели, высохли, глаза остыли, как раскалённая сталь, опущенная в ледяную воду.       — Сын мой, — сказал Янмин с укоризной и гордостью, — судьба мужчины заключается в служении своей родине и готовности отдать свою жизнь в защиту своего народа, но для твоей сестры судьба предписывает другой путь — рождать будущих защитников нашей земли. Мы в один голос с твоей матерью решили, что ей пора приступить к замужеству, это поможет нам укрепить наш род и обеспечить его продолжение в тяжёлые времена. Сделай нас гордыми, сын мой, и вернись к нам целым. К нам и к семье своей сестры.       В его словах звучали тяжесть грядущей войны и гордость за родную землю. Услышав слова отца, Ли Юнцинь стиснул зубы, глядя на несчастную и убитую горем Сяотин.       — Обещаю, отец, что расправлюсь с ними и вернусь, — чтобы расправиться с тобой.       Его сердце бешено колотилось, и в ушах звучала шёпотом древняя мудрость: «Судьба мужчины — отдать жизнь за свою землю». Но в момент, когда он смотрел в глаза своей матери, он чувствовал тревогу, которая была гораздо глубже, чем его обязанность служить родине. Ему было страшно. Смертельно страшно. Он боялся уйти, боялся видеть ужас на лице матери, понимая знак: он отправляется в безвозвратное опасное путешествие. Он не вернётся.       В Сяотин он видел его собственное отражение: бледное, напряжённое, полное страха. Его сестра встала ближе, обнимая его, прижимаясь к груди, и сердце Юнциня сжалось от горечи. Сяотин была его опорой, светом, вдохновением. Они были неделимы, не разлей вода, они нуждались друг в друге и чувствовали каждую царапину как собственную, рождённые вместе, держась за руки до появления на свет.       Юнцинь взял её руку в свою, чувствуя слабость и беспомощность.       — Пожалуйста, останься сильной, А-Тин. Я обещаю, что вернусь. Живым. Ты-то должна мне поверить. Мы встретимся снова. Но сначала я должен сделать то, что требуется. Я должен вернуть то, что принадлежит нам, — его голос дрогнул при этих словах, и слеза скатилась по щеке. Сяотин крепче сжала его руку, а затем тихо согласилась, но он видел, как слова ранили её сердце. — Не смей выходить замуж за того, кого ты не любишь, А-Тин. Иначе я убью их. Всех до одного.       — А-Юн, — Сяотин шмыгнула текущим носом и улыбнулась, захлёбываясь в слезах и виноватом смехе, — прости меня. Прости… я буду ждать. Я не разочарую тебя.       Собрав последнее мужество, Юнцинь напоследок обратился к матери, желая, чтобы его последние слова были сильными и заставили других сражаться. Они не должны помнить его жалким трусом.       — Мама, я обещаю, что вернусь. Ни за что не отдам свою жизнь напрасно, — он протянул руку к матери и посмотрел с любовью и сожалением. — Я уйду, но я вернусь, это я обещаю вам. Живым. И дед будет мной гордиться.       Чжифу тронулся от страха и беспокойства, когда воины маньчжурской армии, возглавляемой вампирскими солдатами, приближались к его стенам. Силы тьмы и зверства, закалённые десятилетиями, соединились с людской яростью, создавая армию, способную принести ужас и разрушение. Мертвящие взгляды, заряжённые страхом и ужасом, скользили над горожанами, предчувствуя страшные последствия их надвигающейся волны.       Цитадель Чжифу была подготовлена к обороне, но когда воины начали осаждать стены, жители поняли, что противостоять тёмным силам будет трудно. Вампирские боевые клинки чиркнули в свете дня, и кости затрещали от рёва смерти и разрушения. Местные солдаты сражались с отчаянием и стойкостью. В этот ужасный час, когда светлые силы начали крошиться перед страшной армией, горожане поняли, что им придётся объединиться и использовать все свои ресурсы, чтобы выжить.       Корейский народ, всегда бывший им другом, внезапно обрушился градом среди чистого неба. Клинки и клыки разрывали тела, кровь хлестала фонтаном, на тропах и дорогах появились лужи. Почти привычная картина, только вода совсем не дождевая… дети бегали и прятались по углам, едва стоя на трясущейся земле. Измазанные в чужой крови, дети чувствовали себя совершенно потерянными; они переступали через тела родителей, спасались от тёмных глаз мертвецов.       Дети, несмотря на свой нежный возраст, быстро находили укрытие от войны, словно пробудившиеся инстинкты выживания направляли. Они прятались в погребах, под столами или за стенами — лишь бы уйти от ужаса, который обрушивался на них. Старшие дети прятали в своих объятиях младших. Их глаза исполнены страха и непонимания, они не знали, каким образом мир, который они знали ранее, превратился в поле боя. В это страшное время они хотели бы находить утешение в объятиях своих родителей и тепле домашнего очага, но они должны справляться с испытаниями и трудностями, которые ставила перед ними война. В тишине, когда скрещение клинков замолкало, они выдыхали, не зная, когда вернётся опасность.       Юнцинь пережил первый десяток схваток с человеческими солдатами. Он боялся встретиться лицом к лицу с мертвецом; увидеть его полные смерти глаза, окровавленные клыки. Увидеть то, что остаётся после смерти, что ждёт тех, кто проклят жизнью, кого не принимают ни в один из миров. Юный воин бежал с горящими глазами по пустынной дороге Чжифу, залитой багряным светом заката. Его сердце билось так громко и быстро, что отдавалось в ушах. Плач младенца, разорвавший воздух, заставил остолбенеть. Если он ничего не предпримет, то клыки сомкнутся на невинной коже, чтобы иссушить сосуд.       Юнцинь бросился под обвал деревянного дома, находя ребёнка рядом с погибшей матерью. Она убита безжалостно, в ней больше нет крови; кровосос уже был здесь. Младенец не тронут, но его глаза полны страха, они косились и не видели спасения. Стоило ему сделать шаг, как рядом вырос вампир; с человеческими чертами, мягкими и румяными, только его глаза светились наполненным злом свечением. Рот весь в крови, как и шея, в плече торчала стрела. Одежды местные; Юнцинь с ужасом осознал, что вампиры есть и среди них. Он почувствовал, как самый большой страх охватил его до костей. Схватившись за обломки, мертвец закрыл своим телом младенца, неотрывно глядя в глаза; совсем как дикий пёс, укрывающий последнего щенка своей стаи. Рука с мечом дрогнула.       Юнцинь, что не так? Он чувствовал, как с неба, с самой яркой первой звезды, за ним наблюдал дед. И он был в ярости от промедления и сомнений.       — Уходи! — крик сбоку.       — Нет! Там ребёнок! Там…       — Это его ребёнок. Уходи.       Сяо Дечжун, пропитанный кровью и потом, с изрезанным лицом и едва живой, но воинствующе стоящий на ногах, тяжело дышал и тянул его от обломков, не давая убить вампира. Юнцинь не отбивался, следовал послушно, размышляя о ребёнке. Что значит — его ребёнок? У мёртвых рождаются дети? Слёзы скопились на ресницах, но он не дал им стечь. Мужчины не плачут.       — Как твои родные? Как А-Тин?       — Дома, Сяо-сюн, — они зашли за разрушенный дом, чтобы передохнуть. Юнцинь с тревогой смотрел на пропитанную кровью форму. Она запеклась и в когда-то роскошных волосах Дечжуна. — Надеюсь, что в безопасности…       — Это всё вина императора… — откинулся на деревянную стену. — Всё его беспечность. Он словно ушёл в свой мир и забыл, кем является. А-Юн, не знаю, как долго я проживу, но ты должен знать кое-что о своих родителях, — вздох, напитанный болью. — И о Яне. Много лет назад, в тот день, когда мы вместе отправились в Пхеньян, я повстречал там одного мужчину. Он сказал, что через неделю в Пхеньян явится его сын… императорское дитя, брошенное родными родителями, ведь они думали, что он — исчадие подземного мира. Но его душа настолько невинна, что чужда другим людям. И мужчина попросил его забрать, чтобы он не встретил свою смерть во второй раз.       Юнцинь моргнул, вслушиваясь тревожно в шорохи города.       — Во второй?       — Его уже пытались убить. Но он… — Дечжун протёр рукой лицо. — Я согласился. Этот мужчина дал мне хорошую сумму. И тогда мы забрали Яна. Который на самом деле Кюн Чонвон, сын прошлого короля. И твои родители охотятся за ним. И, кажется, они знают о том, что наш Ян не человек.       — Ничего не понимаю… — юноша выдохнул и вытянул устало ноги. — Это всё…       — Ты жил семь лет во лжи, как и твоя сестра, и вы думали, что мы вам враги.       — Я никогда так не думал! Только не вы, Сяо-сюн.       Он усмехнулся в ответ и слабо потрепал Юнциня по голове. Совсем как в прежние времена, когда А-Юну было шестнадцать, а ему — двадцать четыре. Сейчас же молодой огонь достиг его возраста, совсем взрослый и умелый, но в глазах — ничем не отличающийся от младенца.       — Отправляйся к Горе Тысячи Будд и найди там Шэнь Гуанчжуя, — Дечжун слабо улыбнулся. Юнцинь замер, словно телом ощущая, как сверху на него вот-вот обрушится волна осознания. — Старшему брату можно доверять.                     На Горе Тысячи Будд воздух стал теплее из-за огня и ужаса, обоснованного в портовом городе. И пусть их провинция огромна, расстилающаяся на десятки тысяч ли, но огонь быстр и хитёр. Хотя сердце Гуанчжуя уже не билось по-настоящему живо и его кровь соткана из десятков историй, но в душе всё ещё горел свет добра и заботы о людях, живущих в тени горы. Он часто прежде играл на флейте, чтобы убаюкать лес и поселения, дать покой детям и взрослым, забившимся в тёмных углах своих домов. Сейчас, взобравшись на вершину и скрестив ноги пред собой, он играл, чтобы утешить всех, кто находился в бедственном положении, волнуясь из-за войны.       Вдали от горной гряды бродили странники, покидая постоялый двор, оставляя позади радость и покой. Жители готовились к защите и атаке маньчжуров; Гуанчжуй играл с надеждой, что его мелодии достигнут сердец всех, кто испытывал страх и тоску.       Он думал о своих знакомых. О Цзяци, на плечи которой внезапно легла обязанность присматривать аж за тремя мужчинами, когда она, потерявшая в один момент всё, отреклась от любого союза; сейчас им угрожала та же участь, как и много лет назад, на закате её жизни. Вдыхая воздух во флейту, закрывая плотно глаза, он думал о том, как тяжело сейчас приходилось Сычену. Переживший смерть деда, а затем и собственную, он только недавно привык к ритму жизни, а сейчас вынужден думать о том, как успешнее выжить: умчать на Зиме или остаться защищать родной дом. Гуанчжуй не испытывал волнений только насчёт Яна. Ему исполнится зимой двадцать шесть — зрелость человеческая ближе, чем могло казаться, но в рядах мёртвых он совсем дитя.       Свист флейты прервался, когда на плечо легла рука евнуха.       — Ваша светлость, к вам пришли.       Гуанчжуй опустил инструмент, набрал мужества в грудь и обернулся. На подъёме ко спрятанному на вершине горы дому стоял уставший, нуждающийся в воде и еде воин. Юноша со спутанными волосами, мокрыми от крови, с порохом на одеждах и мозолями на руках.       — Шэнь Гуанчжуй.       На лице мужчины пролетела вороной тень.       — Ли Юнцинь, — прошептал он, — не думал, что дороги сведут нас. Но, право, дерево не сможет расти без корней, так и человек не может жить без своей семьи…       — Это правда? — на его лице отразились боль и несправедливость. — Всё, что мне рассказал Сяо-сюн…       — Смею предполагать, что правда лишь отчасти, шисюн любит приукрашивать незначительные беды, — ветер продел блестящими нитями ночи шёлк коротких волос. — Предлагаю тебе присесть в моей хижине и выпить со мной улуна.       Со стороны Чжифу донеслись грохоты взрывов. Горизонт алел не от мягкого осеннего солнца, а от огня, охватившего землю, дома, людей. Урожай, не до конца собранный на полях, стался никому не нужным. Жизнь важнее ячменя…       — Нам нужно уходить.       — Постой, Юнцинь. Воевать и бежать ты успеешь. Удели немного времени мне и чаю.       В глубине гор братья воссоединились в гнезде одинокого вампира, где тяжёлые ковры из ярких рододендронов и дубовых ветвей скрывали от опасности. Гуанчжуй, кладя в углистую глиняную печь горшок с водой, приготовил улун. Он тщательно выбирал листья, хранящие аромат скалистых склонов и туманов, и наполнял ими ёмкость. Он открыл покоящиеся сундуки и серебряные чайные посуды, и, нежно наливая терпкое светло-золотистое питьё, подал его Юнциню.       — Этот улун, — начал Гуанчжуй, словно передавая свои непостижимые знания, — вырос на гористых откосах, дышал влагой туманов и напитывался стихией камня. Пей его, сяоди, и он откроет тебе новые пути и знания в этой жизни. Он исцелит твои раны и заберёт переживания.       Юнцинь, углубившись в себя, выпил чай. Улун раскрывал перед ним просторы и молчание гор и ветров, лекарство от всепоглощающей скорби и борьбы. И пока исцеление омывало его, Гуанчжуй взял брата за запястье, стягивая военную форму. Порезы, ожоги, раны. Он омыл их водой, избавил от грязи и мягкими умелыми движениями втёр травяной бальзам из перечатки. Разломил надвое стебель чистотела, выдавливая жёлтую каплю, и коснулся, словно пером, всех ожогов, прижигая их.       — Гэгэ… — на пробу позвал Юнцинь и получил в ответ взгляд карих глаз с вкраплениями зелени. Как у мамы… — Почему вы…       Он замолк, и через выжданное время Гуанчжуй вновь опустил глаза.       — Почему я — что? Помогаю тебе? Бросил семью? Вампир? — хмыкнул он. — Хорошее это слово — вампир…       Холодный пот выступил на спине Юнциня. Евнух остался на улице на случай, если ситуация близ гор обострится и им придётся сражаться. Но пока в тени комнаты становилось спокойно. Немного клонило в сон. Юнцинь давно нормально не спал.       — Я бы хотел узнать обо всём. Это… несправедливо — не знать.       — Возможно, — Гуанчжуй продолжил лечение ран на другой руке. — Двадцать три зимы назад, как мне известно, я остался сиротой, в мои шесть весен. Я сын нашей матери, но не нашего отца — позор роду, прислуживающему самому императору. Меня выкупил владелец публичного дома. Я прожил там до своих пятнадцати весен, а после… публичный дом разрушили вампиры. В тот же год и месяц, когда лишилась своего клана Цзяци-мэй. Тогда многие провинции пострадали. Запрещённый Город должен был послужить резиденцией для центрального правительства на протяжении более чем пятисот лет… и главной задачей их было истребление вампиров и кладбищенских упырей. Гнев был силён. Пострадали все.       — Но Запрещённый город так и не построен, — Юнцинь скривился от боли.       — Именно, — согласился Гуанчжуй. — Им этого не дали. Когда один достигает просветления, то даже куры и собаки взлетают в небеса. Объединившись, мёртвый народ добился жизни. И никто больше не смел о них упоминать.       — Это несправедливо. Но… разве мертвецы не убивают? Я видел, как они… — спасают своих детей под обломками, пока люди бросают пороховницы.       — Каждый борется как может. Цзяци тоже давно мертва. И Ян — ты не видел их двоих живыми ни дня. И А-Чен теперь тоже мёртв.       Дрожь прошла по телу, и Юнцинь спрятал руки в форме. Улун впитался в его мышцы, пропитал сердце и мысли, освобождая от осуждения и страха. Тот мир, в котором он жил все годы, разбился вдребезги, как хрустальный шар, оберегаемый родителями; он рос, словно идея алхимика, не выходя из стеклянной бутылки. И теперь, когда он выбрался наружу, ложь отчего дома наслоилась на совершенно неизвестный мир. Цветы стали ядовитыми, а змеи — ласковыми.       — А-Сян осталась дома… Отец желает выдать её замуж ради наследника. Он…       — Он знает, что ты не вернёшься живым. Янмин добровольно отправил тебя на смерть.       — Нужно забрать её, — решительно отозвался Юнцинь и вскочил. — Нужно…       — Ваша светлость, через полевые тропы в сторону горы бежит чужестранная армия. Чосон. К лошадям привязаны флаги.       — Спускаемся.       Ночной туман плотно окутал деревни, и за каждым из заборов зияли окна, озарённые лишь бледным светом свечей. Жители знали, что они должны быть готовы к любым угрозам, даже самым тёмным и ужасным. Как только дошла весть о нападении, они собрали все доступные ресурсы для обороны: стройматериалы, оружие, продовольствие. Главные стражники обучали всю общину оборонным тактикам, укреплению баррикад и использованию древних священнописаний, хранящихся в храме на вершине самого высокого склона в горной деревне. Детям были поставлены задачи и даны инструкции, чтобы они могли выполнять свои обязанности в случае нападения — зажигать факелы для освещения, сообщать о врагах и при необходимости поддерживать оборону. Они не спали — стояли на вторых этажах домов, держа в руках маленькие луки и стрелы, готовые броситься в бой.       Женщины, обученные боевым искусствам и полностью исписанные в чернилах священных кальмаров, готовились к защите детей. Домашнее стадо белых коз суетливо бегало по загонам, чувствуя надвигающуюся опасность. Лошади и быки беспокоились. Звуки их топота, сопровождаемый лаем домашних псин, наполнены нестерпимым напряжением.       Все готовы сражаться до последнего дыхания.       И вот, сквозь тёмное ущелье в горе пронеслись сумрачные фигуры на лошадях. Вихрь ветра развевал вражеские флаги, светившиеся в лунном свете, создавая зловещие тени. Женщины смело натянули тетивы вместе с детьми, а стражи мгновенно разделились по всей территории, готовые встретить врагов так же, как морские волны — утёсы берегов. Собаки приобрели боевое рвение, лая и готовясь атаковать любого, кто осмелился вторгнуться в их покой. Быки мычали и свирепствовали.       Яркий луч вдруг пронзил небо, как знак из глубин космоса, и в этом знаке жители нашли надежду, подобно светлому маяку в море тьмы, указывающему путь к спасению.       На деревянные шаткие врата, выстроенные за несколько дней, обрушилась сила копыт и копий. Войско атаковало пустой постоялый двор, уничтожая каждый угол, взрывая сооружение. Их ждали храбрые и сильные мужчины, их мускулы перекатывались валунами под кожей. Пыль вербены расходилась по ветру, оставляя ожоги, вызывая воспаление органов, выжигая глаза и носы.       Живые и мёртвые корейцы наводнили улочки и переулки, расколотые древними камнями и обросшие плющом. Жители деревень стояли на баррикадах, готовые драться за своё выживание. На верхнем уровне таились Ян и Сычен; наблюдая за сражениями сверху, каждый из них думал о своём. Ян вспоминал войны на родных землях, только теперь это ему предстоит быть опорой для юного вампира. Шифу больше не могла держаться смело. Всё напоминало ей о днях минувших.       Вихрь сражения окутал бушующим безумием, и между боями Ян оказался на перепутье. Он видел, как удары мечей и копий разрывали прохладный ночной воздух, как человеческие крики переплетались с воем вампиров, в чьи глаза попадала вербена. Каждый удар передавал эхо страха и опасности, переплетаясь с ароматами крови и смерти.       Ян раздирался внутренним конфликтом. Он чувствовал обязанность к своей деревне, также помнил обязательства к своей шифу, которая всем своим существом осталась верна принципам миролюбия и невмешательства в дела жителей. Внутри его пустой души стенала буря. Он не знал, что вернее — помогать деревне в смертельной битве или уйти в ночь с Осенью, спасая свою жизнь. Но в горящих глазах Сычена дрожали ясность и решимость — он готов рискнуть жизнью, чтобы помочь деревне в час наивысшей нужды. Он должен отдать благодарность дедушке.       Кики дрожала на скамейке над цветущими лотосами, погружённая в размышления о прошлом. Страх и боль от потери клана Небесного Лотоса глубоко укрылись в её сердце, как твёрдые корни вечноцветущих бутонов. Сухой тёплый ветер, наполненный порохом и дымом, развевал её тёмные волосы, когда вдруг она почувствовала что-то странное в воздухе — тянущийся запах мяты. Рядом на скамью присел Сюйси.       — Неважно выглядите, шицзе.       — Война — страшное слово. Конфуций говорил…       — «Победитель, обуздавший других, может умело управлять государством, а обуздавший самого себя, обретёт непоколебимое счастье», — дополнил Сюйси; он действительно вчитывался во все принесённые книги. — Понимаю вас.       — Я потеряла всех много лет назад. Потеряю и сейчас. Видит космос, это моя судьба…       — Ну что вы, шицзе, — Сюйси уставился огромными оленьими глазами на точёный профиль наставницы, тень улыбки залегла в уголках губ. — Вы не потеряете их. А вот они вас — да.       Скрип. В этот момент ей стало ясно, что Сюйси, мучительно пробуждавший её недоверие, нёс в себе гораздо большую угрозу. Коря себя за излишнюю подозрительность и предвзятость, она читала учения по ночам, надеясь обрести душевный покой. Она увидела разбегающиеся фигуры Яна и Сычена, помогающие жителям верхнего уровня укрепить столбы. Без колебаний она бросилась прочь; тот аромат мяты, который витал в их доме на протяжении двух лет, оказался едва уловимой вербеной.       Сюйси быстр и предусмотрителен. У выхода со двора, где расположен пруд, он разместил защёлкивающиеся ловушки для кабанов. Кики поздно заметила их в темноте; ногу пробило, она рухнула на землю, словно не человек вовсе, а животное, которое со дня на день отправится в печь и на стол. Упершись локтями в землю, Кики подняла разбитый взор на странника, который мог стать часть ордена… мог. Но никогда не станет. Достав сосуд, доверху наполненный сушёной толчённой вербеной, Сюйси раздражённо хмыкнул.       — Если вы императору больше не нужны, то и я не нужен… — прошипел он со злости. — Два года жизни впустую. Среди убийц и тварей.       Он зубами откупорил крышку, но внезапная острая боль пронзила руку у локтя. Ян направил все усилия на защиту шифу. Он резко увернулся от пыли вербены, стремительно подбежал к врагу, изящно двигаясь среди длинных ветвей ив. Их клинки зазвенели, ударяясь друг о дружку. Сычен вмешался, раскрывая зубы ловушки и вынимая раненую ногу наставницы, уводя её подальше, к Осени и Зиме. Сюйси был загнан в угол, полный ярости и готовый подавить любое неповиновение. Злая улыбка искажала лицо, когда он направил удары, полагаясь на слабость противника; он был худ и бледен, как смерть, и давно не пил людской крови.       Гнев Хиганбаны.       Ян использовал тактику, которой его много лет назад обучила шифу, позволяя Сюйси тратить энергию напрасно, превращая его собственную агрессию и злость против него. Противостояние ожесточилось, мышцы пульсировали и сокращались, клыки больно упирались в нижнюю губу. Весь мир окрасился алым то ли от злости, то ли от пожара войны на нижних этажах деревни.       Мягкий Февраль.       Его движения легки и незаметны, но с каждым ударом он наносил оглушительные волны, скрывая силу и направляя её туда, где ожидали меньше всего. Он манипулировал вражескими взглядами и движениями, быстро и ловко уклоняясь от ударов Сюйси и в то же время испивая его, не касаясь крови языком. Сюйси всё больше терял контроль, потёкшая кровь из-под одежды говорила о том, что вампир держал победу в своих ладонях.       Снизу послышался рык, а затем цепкие зубы вгрызлись в ногу. Сюйси заорал от боли и дёрнул ногой, откидывая мелкую псину от себя. Мгновение рассеянности — Ян провернулся и рассёк клинком шею, вложив всю силу. Кровь тягучим вином мелькнула в его голодных глазах, и Ян присосался к открытой ране, омывая лицо фонтаном, задыхаясь и втягивая в глотку сок, сотканный из трав, минералов и горной жизни. Тело стало гореть изнутри, пальцы подрагивали от силы и наполнения.       Во двор ворвались солдаты. Они повалили дерево, осветили факелами путь. Взору предстал сплошь окровавленный Ян, его глаза горели, зрачки неотрывно следили за развевающимся флагом Чосона — его дом, его родина, его память. Его отец. Отнявшись от навсегда мёртвого предателя, он встал безоружный напротив солдат, чей запах был специфичнее, чем у шифу или шиди. Все они казались бледными. Только мертвецы сумели бы добраться до самого верха деревни и всё ещё воинственно стоять на ногах.       — Вы…       — Чонвон, — стерев с лица кровь и обнажив клыки, прошептал сквозь треск огня он. — Кюн Чонвон. Сын Кюн Сонджо.       Вампиры с подозрением отнеслись к его словам; один из них уже собирался доставать меч, но он медленно вынул из-за халата книгу пророчеств. Книгу, чья роспись на красной коже принадлежала королевскому двору Чосона, королевской библиотеке и роду, хранящему роспись испокон веков. Генерал войска кивнул, и двое устремились к юноше, накидывая флаг на его плечи и скрывая от мира. Если наследник бывшего короля жив, то он сумеет свергнуть того, кто сейчас властвовал и уничтожал и свои, и чужие земли. Прошлые подозрения и обвинения позабыты, в жителях горела лишь надежда на лучшее будущее.       — Мне… — прохрипел Ян, — нужно забрать мои сбережения. И моего коня.       Взоры солдат переметнулись к генералу, и он хмуро кивнул. Яну позволили взять сбережения, закинуть все мешочки с золотом в один, запрячь в седловую сумку Осени и накормить его последним свежим яблоком. Он припас тростниковый сахар на случай, если им придётся пройти через голодные времена. Ян был надеждой своей деревни и обострённым клинком, который оказался непробиваемым для вражеской армии.       Кики, укрывшая раны, полная гордости и восхищения своим учеником, улыбалась ему, сдерживая слёзы. Он не погиб, не сгорел на её глазах, но он вынужден покинуть её, и от этого сердце сжималось так, словно она могла чувствовать боль; и она могла — душа болела, вынужденная вновь разорваться. Их узы стали слишком крепкими для прощания. Она хотела поблагодарить его за мужество, преданность и решимость, и, когда Ян покинул их дом и взглянул на неё, она обняла его:       — А-Ян, ты сделал так много для всех нас. Я удивлена и горда тобой. Ты всегда будешь в моём сердце, и я благодарна, что ты пройдёшь свой путь, будучи надеждой и защитой для других.       Сычен подошёл к ним под злостными взглядами маньчжуров и коснулся плеча Яна.       — Прощай, гэгэ, я буду по тебе…       У сарая раздался взрыв, отвлекая войско. Ян, укутанный во флаг, обернулся и всмотрелся в дым и поднявшуюся пыль. Знакомые тёмные короткие волосы, подпаленные рукава халата, острый клинок и не менее опасные клыки, целящиеся в артерии. Вместе с ним юный воин, впервые попавший на войну — они угрожающе напали, вынуждая армию сделать шаг назад и отбиться, но только в знак преданности наследнику империи Чосон.       — Шэнь-сюн, Юнцинь, — напрягши связки, позвал он. — Отставить оружие. Я уйду, и деревня будет в безопасности.       — …Что? — Юнцинь неверяще моргнул, различив в толпе Яна; вдруг течение времени ударило по его сознанию. Они не виделись семь лет, но он выглядел всё так же молодо, как и раньше, ни капли не изменившись; лишь сила появилась и мышцы окрепли. — Ян-сюн, что ты… Это же…       — Прощайте. Шэнь-сюн, — дойдя до них и взглянув высокому соратнику в глаза, Ян, наконец, почувствовал, насколько сильно вырос. — Спасибо за приют и доброту. Но я вынужден уйти. Позаботьтесь о шифу и А-Чене. А-Юн, — холодная ладонь легла на его горячее жизнью плечо. — Передавай благословение твоей сестре и Сяо-сюну от меня. И это, — он снял с пояса мешочек, вкладывая в ладонь, свободную от меча. — Это сушёная вербена. Не давайте себя в обиду никому.       — Чонвон, в путь.       Юнцинь перевёл взгляд на генерала и обратно на Яна. Чонвона?       — Так это правда, шиди? А-Ян… — он разбит на осколки. — Всё это…       — Чистая правда. Мне искренне жаль.       Порох закончился в пороховницах. Чонвон взобрался на Осень, пригладил его каштановую шёрстку и отдал поводья генералу, укрываясь флагом, словно плащом. Он больше не оборачивался назад, не смел искушать себя желанием вернуться. Не прошло и десяти лет, как он снова отделялся от своей семьи, как снова вынужден отправиться в одинокое странствие, но теперь уже принудительно — его вновь вернут на родину, приведут в королевский двор, провозгласят новым властителем.       Спускаясь уровень за уровнем, он наблюдал за лежащими мёртвыми телами жителей и солдат. Были мертвы и дети, и женщины, и мужи; животные лежали в лужах собственной крови, а вороны спустились с неба, чтобы выклевать глаза. Чонвон опустил голову, чтобы не видеть разочарование и гнев людей, выживших в ожесточённой битве. Каждый из них теперь уверен в том, что Чонвон — вестник беды. Теперь от Цися до Чжифу и дальше разлетится легенда о том, что каждый путник в плаще на осеннем коне, на чьём лице не будет ни радости, ни печали, будет знаменовать беду. Он станет клеймом и путь ему будет запрещён.       Конфуций говорил:

«Государь не должен поднимать оружие из-за своего гнева; полководец не должен вступать в бой из-за своей злобы. Двигаются тогда, когда это соответствует выгоде; если это не соответствует выгоде, остаются на месте. Гнев может опять превратиться в радость, злоба опять может превратиться в веселье, но погибшее государство снова не возродится, мёртвые снова не оживут».

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1607, окраина Пекина

      Яна везли через Пекин обратно в его родную империю. По дороге они преодолели тернистый путь через горные перевалы и заснеженные дороги — время текло, и ноябрьские дожди сменились декабрьскими холодами, первые снегопады окутали местность белым покрывалом. Путь лежал через северные монгольско-китайские земли Юаня, через самое сердце маньчжуров, где на него будут глядеть, как на трофей. Листья увядших деревьев опали. Холодный ветер стал сильнее, а дни — короче. Реки и озёра начали замерзать, а поля покрылись снегом. Птицы улетели на юг, животные активно запасались на зиму, чтобы не стать лёгкой добычей для хищников.       Чонвон не чувствовал ни мороза, ни холода, и никто не заботился об этом. Только немногочисленные люди кутались в полушубки из настоящего меха; вампиры непоколебимо и гордо восседали на лошадях. Чжифу спустя месяц уже был захвачен, Пекин не давался маньчжурам так просто, и армия решила отступить, чтобы позже с новыми силами завоевать земли и сменить власть. Флаги перемешались: красные флаги Чосона и новые флаги династии Цин.       Чонвон не говорил ни с кем. К нему относились совершенно никак: не носили на руках, но и не сравнивали с грязью. Дорога до северных земель заняла чуть меньше месяца, учитывая перевалы, отдых по ночам для людей и остановки в развлекательных домах для удовлетворения мужчин. Каждый раз, видя милых куртизанок, заигрывающих пальчиками и смеющихся за веерами, он вспоминал Ченлэ, которого — которую? — безнабожно убил. Здесь он избегал всех прикосновений и сидел взаперти, слушая охи и стоны соседних комнат, не способный уснуть.       В восточной части Юаня они оказались ближе к Празднику Фонарей. И тогда Чонвон решил бежать. Бежать и забыть о том, кто он.       В ночь, оставшись на постоялом дворе, Чонвон высвободился из оков комнаты и вылез в окно, осторожно и ловко переместившись по узкой крыше, спрыгнув с высоты второго этажа в блестящий хрустящий снег. В конюшне никого; он сумел вывести Осень, надеть на него седловые сумки, проверить сбережения и выехать со двора, усыпив бдительность маньчжуров покорностью и преданностью родного дома… Только Осень переступил через врата двора, как за спиной раздался свист, натянулась тетива.       — Сбежать удумал, дезертирское отродье?       Чонвон дёрнул Осень за гриву, и конь поскакал по поваленным снегом тропам, избегая летящие в спину стрелы. Худо: след оставался и легко мог привести к нему, куда бы он ни подался. Спустившись со склона, он направился прямиком в ближайшее поселение — среди множества кобыл и быков его Осень умело запрячет свои копыта, а запахи их смешаются, и ни один пёс, ни один мертвец не сумеет распознать направление. Свист доходил и до поселения, и ночная стража преграждала путь, приходилось нырять в переулки или лягать задними копытами, умертвляя навсегда всех, кто будет вблизи.       Оставаться среди людей теперь небезопасно, что бы они ни говорили. И Чонвон решил — лес. Только лес. Животные никогда не предадут.       На рассвете шум угас. Зимние птицы запели серенады, белки запрыгали по веткам, роняя синие шишки с запрятанными внутрь орешками. Осень неспешно грыз их и наслаждался вкусом диких растений. Они шли вперёд, иногда останавливаясь, чтобы стереть следы со снега еловой ветвью. Казалось, впереди их ждало самое тяжёлое время: еда кончалась, враги поджидали повсюду, а кровь давно требовала обновления.       Чонвон провёл с неделю, заблудший в лесу, охраняя время от времени дремлющего Осень, пока они не добрались до самого сердца и не наткнулись на ветхую, заброшенную хижину, в крыше которой рассыпалось журавлиное гнездо — совсем пустое и сухое в такое время. Хижина нежилая, разваливалась, стоило прикоснуться, по полу внутри бегали врассыпную мыши. Чонвон коснулся дверного косяка и прошёлся ладонью вверх и вниз, зацепив в подушечки пальцев несколько заноз. Стены с трещинами, сквозь которые проникал ветер, крыша напоминала решето, а полы дребезжали под каждым шагом.       Его орден остался позади. Настало время отшельнической жизни. Сейчас, пока в приоритетах нынешнего короля — захват династии Мин, ему не стоило бояться долгих преследований. Узнай король Чосона о том, что его армия нашла наследника, всем несдобровать. И среди своих тоже есть предатели, желающие повышение при королевском дворе — им ничего не стоит сдать своих и отослать письмо почтовым голубем.       Клеймо предателя и предвестника смерти теперь навсегда с ним. Осень толкнул его в спину мордой, желая немного ласки, и Чонвон поднял руку, чтобы пригладить каштановую шерсть на морде и стряхнуть с носа снег, упавших с еловых веток, когда белки перебегали с дерева на дерево.       — Теперь будем жить здесь. Разводить животных и растить корнеплоды… — Чонвон протёр ладонью пыльный подоконник и зашёл в дом. — Пора бороться с голодом без смертей.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Никаких войн. Никаких смертей. Никакой крови.       Первым делом Чонвон принялся за восстановление хижины. Он использовал подручные материалы: валежник, обломки деревьев, глину из реки и толстую еловую кору. Каждый день он собирал смолу, чтобы заделывать щели, рубил деревья найденным ржавым топором и клал их под бревенчатые стены. К концу зимы хижина уже стала теплой, не пропускала снег, а весной Чонвон начал укреплять крышу, покрывая её слоем сухого мха, чтобы дождевая вода не проникала внутрь.       Осень стал не только спутником, но и рабочей силой. Вместе с ним Чонвон расчистил территорию для сада. Сначала он собрал дикие растения: съедобные корнеплоды, ягоды и травы. Он начал скрещивать плоды, чтобы создать насыщенные питательными элементами фрукты или овощи, которые могли бы заменить человеческую кровь.       Рядом с хижиной появился загон, в котором поселились два козлёнка, несколько убежавших из поселений кур и пара диких кроликов. Чонвон строил для них укрытия из ветвей и соломы, кормил травой и корнями. Со временем к нему начали приходить и дикие лесные животные — лисы, которые искали еду, и даже пара оленей, которых он никогда не трогал ради охоты. Путники же, случайно наткнувшиеся на его хижину, были редким и ярким событием. Они приносили новости из дальних земель. Китайские купцы рассказывали о напряжении между сторонами: русские отправляли в Сибирь (как он понял, это сильный север Русского Царства) новые отряды, а маньчжуры всё глубже проникали в юанские земли.       Чонвон торговался с ними, предлагая свежие овощи, травы и яйца в обмен на инструменты, ткани или книги. Деньги он брал редко, предпочитая бартер. Один из путников отдал ему старинный нож в обмен на мешок моркови, а другой подарил меховой плащ за кроличье мясо и лекарственные травы. Некоторые путники делились с ним не только вещами, но и историями. Один рассказал легенду о шамане, живущем на границе, который мог превращаться в птицу. Другой говорил о странных тенях, замеченных в горах, якобы это духи погибших солдат.       Чонвон охотился редко, и только тогда, когда запасы подходили к концу. Он использовал лук и ловушки, которые ставил в чаще. Его целью становились мелкие звери: зайцы, фазаны и молодые олени. Однако с каждым убитым животным он чувствовал тяжесть, словно лес смотрел на него с осуждением. Поэтому вскоре он перестал продавать мясо постоянным покупателям и старался ограничиться лишь растительной пищей. Овощи, зелень и фрукты зимой были дефицитом, и покупали их охотно.       Внутри хижины было просто: низкий деревянный стол, несколько полок с травами и собранными китайскими книгами, старый очаг. Ему по просьбе принесли несколько русских книг, которые сильно отличались от всего, что он видел ранее, и русско-китайский разговорник с букварём. Чонвон научился делать свечи из жира, чтобы освещать дом в долгие зимние ночи, и плел корзины из веток для хранения припасов.       Одиночество изменило его. Первые месяцы казались бесконечными — без людей, без общения. Дни превратились в рутину, и чтобы не потерять счёт времени, он стал вести календарь. Чонвон часто говорил с Осенью или с самим собой, пока не привык к тишине. Со временем он стал спокойнее, внимательнее к мелочам. Его мысли очистились от хаоса, который раньше сопровождал его. Теперь он мог часами наблюдать за течением реки или слушать, как ветер поет в ветвях, не предаваясь тоской по прошлому. Сознание и память медленно стали очищаться: воспоминания становились блеклыми, абстрактными, прозрачными.       Одиночество сделало его отчуждённым. Встречая путников, он часто молчал, только коротко отвечая на вопросы. Он избегал смотреть в глаза, стал замкнутым и со временем стал желать, чтобы ни один путник не находил его. Ценности изменились, и Чонвон стал обращать внимание на простые мелочи: тепло от костра, вкус свежих ягод, спокойный ритм лесной жизни. В этом простом существовании он обрел свободу — от ожиданий общества, от вины и от необходимости убивать. Теперь его жизнь была в его руках, и только он решал, каким будет следующий день. Юноша вырос в мужчину.       В один из дней Чонвон получил голубем письмо от Шэнь Гуанчжуя. Сяо-сюн умер на войне, его сердце насквозь пробили клинком. Сяотин не пережила тяжёлую хворь, разошедшуюся по побережью, и последовала за Дечжуном. Дальше Чонвон предпочёл не читать и сжёг письмо, навсегда отсекая себя от прошлого.       Через год — через тринадцать лет после побега с постоялого двора — Осень умер. И тогда Чонвон собрал свои вещи, сбережения и собрался в путь. Он отметил в книге пророчеств галочкой страницу, посвящённую его долгой жизни в династии Мин, и пешком отправился на север. Далеко. Туда, где, судя по рассказам встречавшихся по дороге путников, располагалось Русское царство.       Он прожил в династии двадцать пять лет. В свой сорок второй день рождения, в холодный промозглый февраль, он пересёк границу северной династии Юань и коснулся стопами русских полей, покрытых снегами, по которым неслись резво дикие кони. Выдох — облегчение.       Чонвон вновь свободен и окончательно одинок.

1624

Фонарь солнца, океана… и пепла.