Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Мы пойдём от селенья к селенью, мы пойдём от горы к горе, прославляя Совершеннопросвещённого, прославляя совершенство Вечного Короля.

Хемавата сутта. «Якша Гемавата»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1715

Пхеньян

      На севере холодно всегда. Телега, запряжённая лошадьми, наткнулась на яму с ледяной лужей и окатила водой испугавшуюся девушку с корзинкой, полной рисового хлеба. Всюду виднелись чужие лица: угловатые, с раскосыми морщинистыми глазами, тонкими губами, родинками в самых неказистых местах. Они отличались. Мантии из убитой норки; сапоги до колен заменили привычные глазу сандалии. Из-под мантии, когда дул сильный ветер, иногда показывалась пасть ножны с рельефом цинских узоров. Настала новая эпоха, в землю вместе с кровью впитались новые правила.       Император с каждым годом всё больше погружался во мрак, но бездействовал. Его попытка завоевать империю Мин закончилась феерией и успехом; в день, когда флаг маньчжуров поднялся во дворце императора, на корейском полуострове разразились фейерверки. Но счастье глупого короля Кима длилось недолго: маньчжуры уверенно набирали силы, укрепляли армию, устанавливали свои порядки.       Маньчжуры заключили договор с Чосоном под страхом вторжения и потенциальным враждебным обращением. Когда империя Мин оказалась свергнута, страх рассыпался пеплом, превращаясь во власть и всемогущество.       Белые ткани свисали перед выходом во внутренний двор. Мужчина покинул дом, встречая закат и потухающий день. Прошёл целый век. Сто тяжёлых зим пережито за спиной, тысяча и одна ночь позади. До собрания несколько часов.       В сарае никогда не бывает гостей: людей, волков, мертвецов. Войдя в него с покачивающейся промасленной лампой, сдвинув тяжёлую дверь, осыпавшуюся щепками и сеном, мужчина осветил тёмный сарай. Помещение полностью отстроенно его руками, каждая доска приколочена. Окна плотно закрыты, воздух пробивался через щели и дырки, доски в потолке набухли от частых дождей и нуждались в замене. Повсюду лежали грязные подстилки, валялось тёплое сухое сено, деревянные плошки с травами и овощами, подсохшими за ночь. Куски моркови затеряны в сене, на яблоки сбежались муравьи.       В углу зашевелилась тень. Серая шёрстка, жёсткая и короткая. Глаза-пуговицы мерцали в полутьме, в пробивающимся через неплотные стены лунный свет. Мокрый нос шевелился, принюхиваясь. Шорох одежды — мужчина подошёл к скоплению тёплых зайцев, протянул руку к неспящему и поднял, оглаживая по голове, дрожащему туловищу. Большая задняя лапа свесилась. Удивительное и занимательное зрелище: зайцы совершенно не чувствовали угрозы в мертвецах. Инстинкт выживания не подсказывал им, что за большим и человекоподобным существом скрывалась опасность.       Он заглянул в заячьи глаза. Они открывались и закрывались, в плотном теле за узкой грудкой билось крохотное сердце. В темноте раздался визг: пронзительный, высокий. В сене снова копошение. Мужчина сел на корточки, длинные тёмные волосы поползли по спине и плечам, ныряя в темноту пола. В раскиданном непоседливыми зайцами сене затерялся детёныш, спешащий к матери для кормления молоком. Чёрный с серым пятном на боку, прилизанная шёрстка. Потомство этим летом выжило практически всё — огромная удача. Лишь парочка слабых и больных ушло из жизни.       Сегодня никто из них не умрёт и не покинет сарай. И зайцы в этом уверены.       Собрание общины назначено на середину часа быка. Мужчина стоял перед зеркалом, отдающим серебряным сиянием, затягивал посильнее алую ленту в волосах, поправлял рукава, лежащие на ключицах бусы, которые удерживали на спине шляпу. Его кожа посерела, местами покрылась синими пятнами, лицо стало морщиниться. Он не впервые видел себя таким, но каждый раз чувствовал отвращение. Он видел, как другие умирали, воскрешались, а затем отрицали крепкую связь с живыми. Проходило много лет, новая жизнь меняла умы до неузнаваемости, и рано или поздно, спустя год, пять, десять или пятьдесят, когда смерть обходила стороной только их, в голову приходило осознание: это дар, — или проклятие. Для кого как.       Дар жить вечно, не бояться смерти, сохранять молодость, обладать богатствами мира; проклятье видеть смерти близких, на веки оставаться одному. Духи или боги наградили, возвысили, давая возможность подпитываться живыми людьми — они гораздо ниже в пищевой цепи, и теперь мертвецы, вампиры были королями мира. Для других это проклятье — становиться убийцей только для того, чтобы питаться. Никто не думал об этом, отрубая дичи головы, разделывая зайцев и оленей.       Существовало и другое мнение. Мертвецы, которые не собирались вступать в общины и учитывать их правила, жили сами по себе, принимали своё отшельничество как судьбу. Они не отказывались от крови, от охоты, от выслеживания и убийств, но целью никогда не становились живые. Румяные вампиры, наевшиеся кровью, убийцы живых, высокомерные и несправедливо предвзятые — они цель. Всю кровь забирали, выпивали, и оказывалось, что смешанная кровь давала больше сил. У таких каннибалов всегда была с собой вербена. Каннибалы…       Смотря на себя в зеркало, он чувствовал презрение и отторжение, но живых ему не жаль. Они сами убивали себя при свете дня; самые страшные и кровожадные преступления совершались днём, в городах и деревнях, в долинах и горах: копья протыкали тела, мечи разрезали кожу, кинжалы втыкались в глаза. Хисын не участвовал ни в одной войне, и флаги маньчжуров ему чужды. Иногда по вечерам, когда огонь свечи затухал, он смотрел в окно на звёздное небо и думал о том, что его сын через море видел такое же. Через море — там, куда его отправили.       На войне погибли многие. Письма из-за моря приходили нечасто, но всё же приходили и теперь лежали в деревянном ящике, исписанном чернилами умелым мастером. Но письма прекратили присылаться, когда началась война: кровопролитная, беспощадная; первая, но едва ли последняя, когда вампиров использовали как пушечное мясо и расходный, сильный материал. Никто не спорил с тем, что мертвецы способны принести пользу. Они жили долго, учились быстро, обладали силой и нуждались в отдыхе меньше, чем люди. В их долгой, практически бессмертной жизни были большие плюсы для развития науки: вместо того, чтобы, как люди, тратить треть жизни на учение, молодость и поиск истинного смысла собственного существования, вампиры работали без нужды заниматься философией и попыткой успеть всё за короткую жизнь, которая вряд ли достигнет и полувека — многие умирали к пятидесяти.       Император, когда империя Цин разорвала договор, издал указ: вампирам в науке рады больше, чем людям.       Раз не вышло захватить мир властью и силой, они поступят по-другому — заставят мир падать на колени и лить слёзы в мольбе, лишь бы гениальные умы обратили внимание и поделились схемами, рецептами, исследованиями и изобретениями; лишь бы показали лекарства от болезней, поражающих половину мира, как много веков назад, когда по всему миру, по всем странам крысами разошлась Чёрная Смерть.       Шёл к концу восемьдесят шестой август, когда от сына нет вестей. Жив он, мёртв — неизвестно. Возможно, погиб на войне, покрытый порохом вербены; возможно, жив, ведь умён и хитёр, несмотря на все слухи, что о нём блуждали в империи. Никто о нём уже не вспоминал. Все живые, кто его знали, погибли. Погибли и их дети, а их внуки вот-вот могли встретить конец собственной жизни. Мало кто сейчас мог припомнить одно только имя, о лице и речи не шло.       Он тоже не помнил. Но письма хранил и по ночам смотрел в небо, ожидая увидеть на одну звезду больше.       Собрание общины проводилось в буддийском храме на горе Рёнгак, на самом севере Пхеньяна, и в ночи мужчина вместе со своим верным помощником вывел проснувшихся лошадей на улицу, чтобы они размяли ноги, взбодрились перед поездкой. Его кобылка копала копытом землю и агрессивно била хвостом по бёдрам. Рыжая, с белым песком на спине и морде, с чёрной гривой. Тонкие колоски тянулись от ушей, связанные лентами.       — Отец, сможешь добраться до горы сам или мне тебя отвезти?       Юноша, которому тоже пошёл сто тридцать девятый год, выглядел гораздо лучше и крепче, он питался недавно и по просьбе не посвящал отца в свои похождения по чужую кровь.       — Справлюсь.       — В прошлый раз…       — Садись и не растрачивай голос понапрасну. Едем.       В ночном тихом воздухе слышны лишь слабые шорохи листьев и далёкие звуки животных. Луна, висящая высоко над городом, освещала улочки и домики, окутывая их серебристым светом, который играл на каменных стенах и деревянных балконах. Тёмные плащи клубились дымом на ветру, глаза сверкали, словно два огня, освещающие им путь через ночной мрак. Дверь они заперли на замки и задвинули тяжёлыми камнями. Во дворе гулял лесной волк; не такой большой, как волколюди, но преданный за кусок кроличьего мяса.       Подкованные копыта тихо стучали по мостовой. Запах других волков, японских, хоть и едва ощутимый, осторожным шлейфом добирался до них, напоминая о том, что они не одни в этом ночном мире. Волки — дети луны, и пусть они любили нежиться на солнце, подставляя живот лучам, и бегать в долинах, но ночь им ближе. После войны, случившейся в Ханяне век назад, Хисын больше не связывался с волками и избегал любой встречи. Их присутствие в городе выдавала смесь мускуса, дерева и земли. Где-то сильнее, где-то слабее.       Силуэт горы начинал разглядываться вдалеке. Луна отбрасывала светлые лучи на её вершины. Для вампиров эта гора не только место силы, но и укрытие от мирской суеты и людского взгляда. На вершине, обволакиваемой туманом, величественно возвышался храм Рёнса. Страж среди зелени древних лесов, пронизанных пением птиц и шумом водопадов. Стены храма увенчаны крышей, украшенной писаниями, рассказывали о происхождении, о прошлом, о муках, которые довелось прожить вампирскому народу. Колокол храма прозвучал, когда они поднялись по тропам, оповещая о скором начале собрания.       Лошадей оставили снаружи, привязав к деревянной балке, рядом с водой и сеном. Их встретил служащий при храме, одетый во всё чёрное, скрывающий кисти рук в длинных рукавах. Синяки под глазами чернели, скулы отточились спустя много лет. Внутри храма горели факелы, в подсвечниках таял толстый красный воск, полы покрыты коврами, на стенах вывешены шкуры медведей. Шаги поглощались эхом. Юноша шёл вслед за отцом по его правую руку. Они здесь не впервые. Множество собраний позади. Северная вампирская община вынуждена принимать решения без короля.       В большом холле находились сотни вампиров. Все разные, молодые и старые, низкие и высокие; все худые, почти костлявые, но сильные, упёртые и кровожадные. Среди них есть дети, но нет никого младше семи; совсем крохотные не выживали, соприкоснись их кровь с заражённой. Они не могли пережить ночь смерти и воскрешения. Множество могилок охранялось псами на кладбище.       Во главе сидел мудрый, старый вампир, но точно не старше последних гостей. Он был старейшиной общины, к которому молодые и глупые мертвецы обращались за помощью, за советами, сбившись с пути. Он всегда занимался спорами и разногласиями внутри общины, выступал как представитель на собраниях южной, западной, восточной и северной, следил за становлением традиций и их соблюдением, а также был категорически против ведения дружбы с волками, но и не допускал войны. Поддерживал хрупкое равновесие. Никто не знал наверняка, когда и как глаза старейшины открылись после смерти, но каждый в общине доверял, как самому себе.       Пак Инчжун.       На длинном столе сидели в свете факелов и свечей люди. Живые, молодые, когда-то амбициозные. Каждый связан бамбуковым плетением. Девушка с роскошными волосами и светлой кожей, давно не видевшей свет. Юноша с гладким лицом, сильный и полный энергии. Несколько безликих мужчин, опустив головы, не вызывали симпатии и сострадания. Все они здесь просто сосуды с кровью. Преступники и предатели, коих много — другие всё ещё кормились в темницах, лелеялись и проживали лучшие годы, чтобы в конце отдать жизни клыкам.       — Доброй ночи, уважаемые братья и сёстры. Сегодня я стою перед вами, чтобы поделиться важными мыслями и рассказать о нашем дальнейшем пути. Мы, вампиры, являемся могущественным народом, обладающим мудростью и силой, которые нас отличают от людей и других существ. Но с этой силой приходит и ответственность перед нашими собратьями и перед миром, в котором мы существуем. Наши предки преодолели множество испытаний, чтобы донести до нас наследие и знания, погибли от рук людей. Вместе мы должны стремиться к развитию. Мы должны использовать наши знания и способности, чтобы преобразовывать мир, в котором живём. Хисын. Выйди вперёд.       Юноша дёрнулся и взглянул на отца.       Хисын принял слово старейшины. Перед ним расступились, словно воды, другие вампиры. Красная лента завилась у хвоста, чёрные штанины из хлопка едва касались пола, скрывая ступни. Совсем не изменившийся за целый век, сто с лишним лет, он был знаком всеми, и многие считали, что однажды именно он станет вторым старейшиной. По правде, так и планировалось, но на каждое предложение Инчжуна он отказывался.       — Так как ты отвергаешь титул старейшины, я подумал и пришёл к мысли. Наш король, Ким Ёнджэ, разослал во все общины, города и поселения письма с указом отправить в Ханян лучшие умы среди вампиров, чтобы заняться… знанием, — голос выдавал неудовольствие. — Просит он юношей, которые хотят заняться полезным для родины делом: изучать растения, лекарства, искать противоядие или защиту от вербены. Он уверен, что у нас получится добраться до истины того, как приспособиться к вербене так же, как к болезни. Обычному недугу…       — И что вы предлагаете? — спросил Хисын. Говорить в тишине храма, полном толпы, неприятно. Хотелось в тень. Тяжёлое людское дыхание давило на разум.       — Ваш сын может отправиться. Точнее, сын Сонджо, разумеется. Думаю, ум Кванхэ нынешний король высоко оценит…       Хисын оскалился.       — Или убьёт. Старейшина, я не сомневаюсь в ваших решениях и мудрости, но что будет делать король, когда в столице объявится наследник трона? Исключено.       — Не стоит закипать так сразу, — хмыкнул Инчжун. — Это всего лишь предложение. Подумай над этим, не давай решение второпях. К тому же, быть может, это и не так плохо — правление наследника…       Тему собрания оставили открытой. К удивлению, многие мужчины загорелись желанием отправиться в столицу, даже некоторые уверенные в себе женщины заявили, что учение и знание им под силу. Кто-то уже хитро заявлял, что знал секрет спасения от губительных цветов, кто-то утверждал, что добудет рецепт кровавых плодов и не придётся больше подставлять себя под риск быть убитым. Но что объединяло всех — они глотали слюни и постоянно косились на затёкших в ожидании людей.       И тогда старейшина отдал разрешение:       — К столу, господа.       Глаза людей распахнулись от боли и страха, когда десятки клыков вонзились в тела в разных местах. Шея, руки, бёдра, икры, живот — куда могли дотянуться, там и кусали. Взгляды становились совершенно дикими, безумными, щёки розовели, забирая чужие жизни. Хисын выбрал себе в пищу первую девушку, поднял её руку и нанёс глубокий порез, поддевая на ощупь артерию и разрывая её. Кровь фонтаном брызнула, но он прикрыл артерию большим пальцем и направил поток в свой бокал.       Звуки боли и страданий вместе сочиняли хор безумия. Но ненадолго. Еда быстро отключалась, теряла сознание, обмякала уже спустя минуту, теряя четверть крови. Те, кто восполнился и обновился, отходили и давали другим. Вампиру не нужно так много крови для существования, как человеку.       Крупными глотками Хисын осушил бокал, слизывая след со стенок. Кванхэ, привыкший к новому пути, уже вспорол мужчине живот и перерезал толстую артерию, измазавшись в крови и открыв многим возможность напиться быстрее. Будучи человеком, Кванхэ таким не был. Смотря на него сейчас, Хисын невольно вспоминал о его младшем брате и их расставании. В полутьме храма он был похож на Чонвона. Боль прошла, тоска тоже, многое забылось, сменились жизнь и мысли, открылись новые смыслы для существования и вечной жизни, новые цели и задачи, грандиозные и большие планы. Но иногда при взгляде на Кванхэ появлялся мост назад, во времена ещё более беспокойные.       Хотел бы Хисын встретиться со своим сыном? С Чонвоном?       — Хороша луна сегодня.       К концу часа тигра Кванхэ и Хисын выбрались на улицу. Их лошади дремали стоя, в любое мгновение готовые проснуться и отравиться домой. Они поднялись чуть выше по тропе и остановились в павильоне, пустом и спокойном, построенном из камня и кварца. На столике стояли чашки и чайник без чая и воды. Из прорезей в стенах видно, как горизонт светлел, и совсем скоро забрезжит рассвет.       — Как думаешь, он жив?       Хисын не ответил. Он продолжал смотреть на горизонт, а возможно, и дальше — за него, за море. И неизвестно, его раздражал этот разговор или заставлял тосковать.       — Мне иногда… пару раз за год… снится тот день, сто лет назад. Та зима, когда умер дядя и тот мальчик. Уже забываю имена, — лет прошло действительно много. Иногда трудно вспомнить, что же имело место вчера, что уж говорить о таких далёких временах. — Многое изменилось. Кажется, что это просто сны. Они слишком нереальны.       — Мне уже давно ничего не снится, — Хисын помолчал немного. — Жалеешь?       — О чём?       — Что жив.       Кванхэ прилёг спиной на колону павильона и прикрыл глаза.       — Иногда. Но если бы даже я выжил тогда, сейчас я бы уже был как пятьдесят лет мёртв. Развеян прахом или погребён под землёй. Не знаю, плохо это или хорошо. Единственное, о чём я точно не жалею, — о том, что я решил не связывать себя с людьми. Переживать смерти тяжело, особенно если смерть неизбежна.       — Я тоже могу умереть в любой момент. Особенно если нагрянет война, — старые, поблекшие глаза Хисына замерцали. — А она нагрянет. Непременно.       — Если ты умрёшь, отец, то я умру следом.       Они просидели молча некоторое время. Ветер гонял облака по холодному небу, отсылая их в северные края. Каждый из них думал о разном: Кванхэ продолжал вспоминать о младшем брате, и сердце, напитанное кровью убитого мужчины, подсказывало, что он всё ещё мог оставаться в живых; Хисын думал о настоящем. Он не заглядывал слишком далеко.       — Не разбрасывайся словами зазря, сын. Нельзя быть уверенным ни в чём, пока не столкнёшься к этому лицом к лицу.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1720, январь

Безымянная земля

      Снежные сугробы величаво возвышались вокруг тёплой войлочной юрты. Январь как никогда холодный и суровый, но в это неприветливое время года жители ощущали что-то особенное в воздухе — веяние перемен. По улицам, заваленным снегом, ходили слухи о важном объявлении. Кочевники с неудовольствием ожидали новостей. Ветра доносили, что вскоре их уютный зимний закуток в будущих годах завербуют и будут отстраивать серым камнем — и появится город. А им придётся снова кочевать. Бледнолицые мужчины с маленькими глазами в шубах из овчины подшучивали над красивыми женщинами, укутанными с головой в меха.       У своей беленькой круглой юрты, охранённый колышками с верёвками, трудился юноша. Несмотря на обманчиво молодой вид, внутри его головы хранились вековые знания. Когда-то он казался практически нем для соседей, возможно, даже глух и глуп, странен. Местные языки казались ему непонятными, хотя он нередко сидел за изучением букв и слов. Что бурятский, что монгольский, что русский… У него было много книг, много письменности, но правильно говорят — с годами в ученье тяжелее. Благо благодаря частым китайским купцам и установленной торговли местные понимали китайский. И мал-помалу он разучил и остальные.       Время изменилось. Прошло восемьдесят восемь зим с тех пор, как он приобрёл юрту на часть сбережений. Местный кочевой народ был крайне гостеприимным. Местной валютой были меха, и ему повезло прослыть китайцем, потому как на местных рынках принимали китайское серебро в монетах. Но в дальнейшем ему нужно будет решить финансовую проблему. Богатства не стоит хранить слишком долго — недалёк час, когда оно обесцениться. Но пока что всё удачно. Покупал время от времени семена, если не находил в дикой природе нужный сорт или вид, сам высушивал сено для выкупленных коров, овец, коз, яков. Он покупал их малышами, выхаживал, испытывал удовольствие от заботы. Это старое чувство покинуло его и возродилось свежим пламенем. Всё, что пережито в династии Мин, осталось как прозрачный флёр прошлой жизни, словно сон, приснившийся в детстве.       Юноша тщательно ухаживал за ростками зелени, редиса и небольших корнеплодов внутри юрты, разместив горшки и мешки возле печи. Он знал, что важно сохранить урожай для продажи на рынке, чтобы заработать. Он всё ещё не отходил от плана. Он видел сменяющие друг друга поколения, видел, как рождались дети, внуки, вырастали, продолжали род, умирали — рождались другие. Беспрерывный цикл, наполненный взрослением. Он нередко наблюдал за детьми. Они все разные и одинаковые одновременно. Все они боялись отойти от мамы, скандалили, считали себя взрослыми, едва дотягивая ростом до материнских колен; вырастали до учеников, до безумных и смелых юношей и игривых девушек; росли до зрелых и умных мужчин и женщин, становились дедушками и бабушками.       И круг начинался заново.       У каждого рода своя бесконечность — своя цепь рождений и убываний. Человеческая жизнь тоже бесконечна в каком-то роде. Один круг заканчивался, начинался другой — как спираль, движущаяся вперёд, подталкиваемая временем. Как и история мира.       Он оставил себе имя Ян. То немногое, что осталось от прошлого. От близких людей и вампиров. Он видел через границу солдат цинской династии каждый раз, когда проходил рядом в поиске грибов, лесных ягод, шишек или орехов; когда пас свой скот и играл на губной гармошке, восседая на большом камне посреди бескрайних равнин. Все они суровы, грубы, совершенно агрессивны — сложно понять с первого взгляда, но обилие оружия, меха, железа на теле говорило за них. Иногда удавалось подслушивать их. Убрав посветлевшие, русые волосы в хвост — уже не такой длинный, обрубленный по лопатки, — он собирал лесных опят с дубов и вслушивался в разговоры военных.       Один из них, совсем молодой, но подающий надежды китаец опирался на копьё и посматривал через небольшую каменную отделку на долину с лесной чащей, где частенько ходили охотники по грибы. И именно тот известный им юноша.       — Похож на нас. Там полно китайцев, — усмехнулся он. Возможно, он едва старше того возраста, в котором Ян умер. Второй военный повернул голову к границе и хмыкнул. — Как много из них дезертиров? Беглецов? Что, если этот тоже сбежал? М? Что думаешь, шисюн?       Яну непривычно близко сердцу было слышать свистящую, мягкую речь, как поступь по воде среди цветущих лотосов. Рука едва дрогнула, и Ян зацепился взглядом за опёнок, грязный и подъеденный каким-то животным. Его брать не стоило. От подозрений солдата ему между молотом и наковальней; первые года жизни в диком лесу, в старой хижине, когда вокруг холод и голод, давались ему тяжело, особенно с осознанием, что по его душу могли явиться и убить. А потом страх отступил.       — Тебе мало проблем? — хмуро парировал второй. — Хватит тебе беглецов выискивать. Не наше это дело, если не хочешь получить бич за дерзость.       Ян выдохнул и отправился обратно через лес к дому. Лес стал для него всем: заменил людей, заменил вампиров, заменил отца. Среди стволов, дупел, диких животных он прожил почти тридцать лет, одичав без звуков человеческой речи. И сейчас, уже на рассвете новой эпохи проживая бок о бок с лесом, он чувствовал себя в безопасности. Ян бы до конца жизни оставался в лесу. Ему он дорог, как верный друг. По дороге домой он заприметил под снежной вязью вечнозелёные листья можжевельника и поспешил сорвать их. Отвар из можжевельника, целебного растения, отлично снимал хворь и боролся с тошнотой, если человек или животное съели что-то не то. Если реку-Селенгу, протекающую близь поселения, он считал Матерью, ведь она поила его, давала воду его огороду и животным, то лес он называл Отцом, потому что он защищал его и давал многое: дикие фрукты и целебные травы.       Яну доставляло удовольствие даже дышать этим воздухом. Он чистый и девственный. Священный.       Холодный солнечный луч лизнул щёку. Ян переступил через маленький ручеёк, огибающий небольшие камни, припорошенные снегом. В кронах деревьев пересмеивались сойки. Лес — точно живой организм, где Селенга с её небольшими ответвлениями — наполняющая тело леса жизнью. Ян относился к нему, как к равному, и прощения просил, срывая очередной цветок лекарственного растения, который вырастит в своём огороде или в горшке.       Он поймал на себе взгляд пары глаз и замер. Меж деревьев стояла олениха и смотрела на него, а после, поведя ухом, двинулась дальше по тропинке. Он не впервые видел вблизи лоснящуюся коричневую шерсть с пятнами, чёрные глубокие глаза, которых нет ни у одного человека. Он медленно поравнялся с ней, коснулся пальцами головы, погладил тонкую шею и угостил веткой можжевельника. Олениха, словно понимая, что мертвец не причинит ей вреда, убегать не собиралась. Она неспешно шла по тропинке, изредка останавливаясь, чтобы попросить ещё лакомства. Сомкнула зубы на угощении, глаза замерли и остекленели — в голову вонзилась стрела.       Олениха упала к ногам, окрашивая снег кровью.       Стрела. Не патрон. А значит, не военный.       — Негоже слоняться в лесу молодому созданию, — донёсся мужской голос.       Взрослый бородатый мужчина в меховой чёрной шапке потёр нос пальцем в перчатке. Лёгкий вид юноши заставлял разглядывать не только его лицо. Льняная молочная рубашка почти походила на цвет кожи — он точно не кровь с молоком, а сама нежность и воздушность, как взбитое парное; завязки на грудной клетке формировали в бант. Лёгкие серые брюки хлопали по ногам от ветра, пуговица под пупком блестела чёрным гагатом. На стопах обувь из кожи и меха. На плечах укрывал тело небольшой серо-голубой халат из китайской ткани с небольшим бело-чёрном мехом на капюшоне. Дивное создание.       — И что же ты тут делаешь?       Томные тёмные глаза засверкали. Он выше на голову, шире в спине и в плечах, руки способны переломить железный прут, как солому. Ян задрал голову беспристрастно, когда незнакомец подошёл ближе, и втянул носом воздух. Пахло сандалом, морозом, рабочим потом и животной кровью. Ни мяты, ни собачьей шерсти.       — Собирал зимние грибы, травы и волчью ягоду, — Ян улыбнулся. Для себя натянуто и раздражённо, для глаз мужчины — нежно, привлекательно, невинно. Захотелось опорочить сию невинность, но совсем близко граница, любые переполох и вскрик спровоцируют ненужное внимание. У него лук и стрелы, у них — аркебузы и арбалеты.       — Вот это да! Опасное дело — одному блуждать в лесной глуши.       Мужчина опустился, дёрнул за тонкие ноги оленихи. На снегу осталась смазанная, впитавшаяся кровь. Ян мазнул взглядом по следу, и улыбку сняло. Незнакомец за задние ноги привязал тушку животного к своей охотничьей сумке. Они вновь встретились взглядами, и тогда юноша облизал губы.       — Может, тогда проведёте меня до дома? Он здесь недалеко. Через лес. И взамен на помощь я налью вам чай.       Губы мужчины дрогнули в улыбке. Рыбка попалась на крючок, — пронеслось в мыслях у обоих.       — А как тебя звать, сын Хара?       — Ян. Ваше?       — Зови меня Еши.       — Хотите ягод, Еши? — Ян вновь улыбнулся и зачерпнул красных, блестящих, свежих ягод. Полная ладонь сладости. Мужчина пошевелил усами и усмехнулся.       — Конечно, ангел.       Садящееся солнце светило сквозь облака и деревья, приглушаясь к земле. Ефрем вытер рукавом рубашки пот со лба и допил последние капли воды из фляги — если это, конечно, вода. Резкий запах спирта разошёлся между ними. Снег под ногами хрустел, сверкал в солнечных лучах, ветер дул и заставлял плащ взмывать за спиной. Еши часто поглядывал на низкорослого спутника; его хвост короче, чем у тех, кого он видал на границе. Похож на барышню. Нежность локонов блестела на холодном солнце, ветер обдувал мягкое лицо.       — Хочешь победить, — Ян понизил голос, смотря вперёд, — побеждай в честном бою, а не убивай беззащитную олениху, которая из-за беременности бежать быстро не сможет.       — С чего ты взял, ангелок, что она беременная? — с интересом спросил Еши. Обычно, если ему попадалась добыча с приплодом, он обнаруживал это лишь при разделке.       — Нужно быть чуть внимательнее, чем крот, чтобы заметить, — недовольно заметил Ян, переступая через корни деревьев. Он по привычке крепко сжал кулак, впившись ногтями в кожу, чтобы сохранить контроль над собой, и расслабил руку. Это произошло столь быстро, что Еши и не заметил.       — Маленький рыцарь, друг природы, — рассмеялся мужчина, приближаясь, соприкасаясь плечами. Кожа у юноши холодная, наверняка он весь продрог, но с виду не скажешь, что совсем бедняк. — Ты живешь с кем-то? Есть ли кто-то, кто встретит тебя?       — Я здесь живу в одиночестве, ваше благородие.       Ян наступил на какую-то палку под снегом, с громким хрустом разломав её. Через несколько десятков деревьев сначала послышались звуки кочевого посёлка, затем повиднелись стоящие в ряд у подножия горы юрты, защищённые от ветра. Из леса к ним вела тропа через пастбища, где сейчас гуляли овцы, козы, яки и лошади. Взгляд зацепился за красивейших трёх белоснежных коней. Еши оглянулся на бодрого и совершенно беззаботного мальчишку. Ангельская внешность сочеталась с хладнокровием и уверенностью. Он начинал терять голову от предвкушения и от подкравшегося страха: не найдут ли его эти кочевники. Эти земли принадлежали клану Эрдэнэ. Взяв юношу под локоть, чтобы почувствовать мягкость кожи, он вдруг осознал, что ноги не держат.       — Погоди… стой-ка… — с небольшой одышкой произнёс Еши. — Я… подожди.       Ян остановился и заглянул в глаза. Они покраснели, на шее вздулись вены. Лук упал наземь, покрываясь снегом — Еши не удержался на ногах и упал на колени, его с противным звуком стошнило на снег плотным переваренным обедом, янтарём выпивки и алым соком ягод. В глазах Яна ни капли сожаления, жалости, сочувствия и удивления — одна искренность. Птицы вспорхнули с деревьев от раздирающих горло звуков. Туша оленихи упала на землю, сотрясаясь вместе с мужчиной.       — Что-то не то съели.       — Ты… сукин сын… подсунул мне отраву… Что ты мне дал? Колись! Ко…       Его вновь стошнило. Ян сделал шаг в сторону, от резкого запаха уже становилось нехорошо. Он достал из кармана парфюмированный платок и прижал к носу.       — Всего лишь волчью ягоду. Её любят сойки… но она опасна для людей. Говорят, что всего горсть таких ярких ягод может убить…       Труп начал остывать уже через несколько минут после смерти, утопая в луже вонючей телесной жидкости. Ян, осмотревшись и прислушавшись ко звукам, не почувствовал слежки или угрозы, отвязал тушу оленихи и забрал её с собой. Со смертью ничего не сделать, а выживать всё ещё надо, и тушу он сумеет разделать, вымыть, сложить в тряпки и продать за хорошую сумму. Затем займётся огородом. Зимой травы и овощи покупали охотнее, чем летом, не у всех горожан имелась возможность выращивать в суровости, хотя каштановые почвы были по-своему хороши в тёплое время. Однако опыт помог ему создать благоприятные условия в виде парников, утеплённых соломой и шкурой, накрытых сверху промасленной жиром плёнкой из бычьих пузырей. В таких условиях не слишком прихотливые растения прекрасно уживались, а внутри поддерживалось тепло благодаря навозу.       Возле дома тихо и глухо. Блеяли овцы, мычали коровы. Дети играли в снегу, укутанные по самые глаза в меха. Ян сразу обошёл свою молочную юрту, стоящую в самом конце ряда, и закинул олениху на деревянный шаткий стол, где в доски впитались капли крови, мозговой сок, другие телесные жидкости. Перед разделкой он вернулся в тёплую юрту, подкинул несколько дров и переоделся, сложив аккуратно рубаху и брюки в сундук, как его учил отец, как наставляла шифу. Иногда, складывая одежду или занимаясь стиркой, он вспоминал о ней и думал о сожженном когда-то письме. Наверняка она осталась жива. Такие как она не могут умереть. Наверное. Пока он жив и при разуме, память о ней будет жить.       Сменялись культуры, города, времена. Всё закручено, совершенно непохоже друг на друга, но до той же степени циклично. Жизненный цикл. У отдельного человека, у животного, у насекомого, у цветка или у дома. У всех есть свой определённый цикл. И у истории есть цикл. Смотря иногда в зеркало и видя в себе отражение прожитой жизни, Ян думал о том, что цикла нет лишь у него. Он прожил множество лет, ещё больше — дней, но он соткан лишь из тех, что оставались в памяти. Сколько дней безвозвратно утеряно? И сколько ещё из них он потеряет?       Дети бросали родителей. Родители бросали детей. Отношения между людьми менялись, войны способствовали этому — и внешние, и среди граждан. Иногда воевали и внутри семьи: мужья убивали жён, матери убивали детей, дети убивали зверей. Птиц, щенков, котов, крыс. Жестокость порождала жестокость, исчезая прилюдно, а на балах и вечерях, за стенами церквей маскировалась, как опытный волк в лесной чаще.       Тяжёлый топор отдавал резкими ударами, отделяя мясо от костей, и наполнял сарай трудолюбивым шумом. Узорчатая кожа с пятнышками и тигровыми линиями на ножках отделялась от тела, каждый рывок ножа словно художественный акт. Внутри был сформировавшийся оленёнок в сине-алом природном мешке, который через несколько дней уже должен был явиться на свет. Ян прорезал тонкую прочную плёнку, вынул плод и переложил его на тряпки, укрывающие землю, продолжая разделывать взрослую особь.       Что сделать с плодом? Разделать и продать? Слишком мало мяса выйдет. Его посчитают убийцей, а репутация важна — пусть его считали нелюдимым и странным, но никто не обвинял в грехах. От стола отлетали щепки, оставались щели, всю кровь он сливал в вёдра, чтобы после использовать для удобрений и лекарств. Небо темнело над головой, а звёзды зажигались на небосклоне. Дети уже гнали яков с пастбищ хлыстами, и хлёсткие удары о землю проходились волной по склонам.       В воздухе появился среди прочего запах жизни, биение сердце отдавалось дрожью по спящей земле. Так начался последний великий момент одиночества и тишины, когда новая жизнь открыла глаза. Прелестный оленёнок поднял крохотную голову — нежный росток, изящная статуэтка, — потянулся и попытался встать. Взгляд Яна ни капли его не напугал. Он осторожно встал на хрупкие ножки и почувствовал первые прикосновения холодного ветерка. Его великолепные глаза осязали свет и тень, впитывая в себя мир вокруг. Тело дрожало, ножки едва удерживали вес, хвост дёргался.       Оленёнок осторожно исследовал мир, который его окружал: измазанный в крови топор, лежащие голени с копытами, влажные тряпки, ведро со сворачивающейся кровью с комьями наплаву. Он слушал шелест листьев и далёкие выкрики сов. Новорождённое создание изучало мир вокруг невинными глазами.       — Ты выжил…       Наверное, это рок судьбы. Веление горных духов или желание ветра. Ян коснулся чистой рукой крошечной дрожащей головы, погладил между торчащих ушей с чернильными мягкими ушами. Кое-где он ещё мокрый, где-то высох; Ян вооружился тряпьём, оторвал кусок и протёр блестящую шерсть. Мокрый шершавый язык коснулся кожи на шее, и юноша замер, распахнув глаза.       — Надо же… — хмыкнул он, выкидывая тряпку.       Быстро сложил разделанные куски мяса, перевязал их толстой верёвкой и плотно уложил в корзину, чтобы унести в дом и оставить в сухом и прохладном углу. Он остановился в дверях, оборачиваясь назад; оленёнок стоял на месте и смотрел ему в спину, водя ушами и принюхиваясь. В одной руке Ян держал ведро с кровью, в другой — свёртки с мясом.       — Пошли, рок судьбы. Обоснуешься в доме.       И оленёнок, моргнув, неуверенно сделал шаг.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1728, февраль

Троицкосавск

      Год назад был заключён Буринский договор между Российской Империей и династией Цин. Все кочевники ушли, на месте их угодий начали возводить укреплённое поселение, которое вскоре стало важным торговым узлом; вокруг форпоста жили буряты, а в самом остроге располагались русские купцы, солдаты и чиновники. Китайцы же приезжали сюда по торговым соглашениям через Маймачэн. Построили город. Скоро возвели и церковь — нарядное и значительное здание среди деревянных построек среди казарм, складов, сторожевых башен и казённых домов.       Мальчик трясся и обнимал себя за дрожащие тоненькие плечи с торчащими костями. Пронизывающий ледяной ветер задувал колючий снег за шиворот, лез в глаза и рот. Раскалывалась голова и горело всё тело — холодно. Грязный, бледный, голодный и почти умирающий. Он медленно брёл по обочине вдоль просёлочной дороги, смотря на заснеженную улицу, по которой никто не ездил и не шёл — в такую погоду любую карету занесёт, любого человека метель сдует. В небольшом старом портфеле лежала потрёпанная временем книга. Не сворованная, не найденная — своя. Родная.       Из православного храма донёсся звон колокола, ещё один и ещё. Мальчик сбился с дороги и упал в снег, вынужденно поднимая глаза к большому красивому зданию, его купол отражал свет солнца и блеск падающих снежинок. Метель заглушала божественный хор. В голове вспыхивали краски жизни. Его счастье с мамой. Его одиночество после маминой смерти. Он остался совсем один в равнодушном мире, где на каждого простого человека хватало лишь по половине хлеба в зимний сумрак. Каждую ночь он молился. Молился, чтобы мама, наконец, забрала его к себе. Невыносимо жить в мире, полным военных, солдат, завоевателей, мстителей. Когда каждая собака и кот готовы оторвать руку и выцарапать глаза.       Лёжа в снегу напротив храма, слушая эхо колоколов, он думал о том, что умрёт. Он готов к смерти. Готов наконец-то воссоединиться с матерью, которую убили у него на глазах, пока он сжимался от страха под родительской кроватью. Он слышал крики её боли, отчаянный вой, удары и ритмичные стуки. Крови было много — он видел её впервые в жизни в таком количестве. Это совсем не то, как видеть ранку на колене или когда течёт из носа в платок. Это лужи. Это вёдра. Это огромная потеря, и ни одна целебная трава не спасёт.       Холод уже не чувствовался. Руки и ноги, пальцы стали едины со снегом, метель медленно укрывала его одеялом, баюкала свистом, заставляя закрыть глаза. Нет, это совсем не смерть, ведь умирают люди страшно — с болью, с ненавистью, с разорванными телами и простреленными головами. А это всего лишь сон. Спокойный, безмятежный и вечный…       Ян упёрся палкой в снег и стёр его с лица, щурясь. Метель застилала взор. Сегодняшний день точно не подходил для прогулок и работы, вряд ли хоть кто-то в здравом уме вышел на улицы города, даже двери не открывались. Граждане сидели по домам, затворив окна, заперев створки, загнав животин в сени. Пришлось одеться тепло, грузно, чтобы ветер не мешал ходьбе, но слои одежды висли на нём балластом, передвигался он с трудом, несмотря на внутреннюю силу и мощь.       Местность переменилась. Пастбища и долины оставили почти нетронутыми, улучшили условия жизни, а ему выделили хорошенький деревянный дом с толстыми стенами, сенями и внутренним двором для сельского хозяйства и содержания скота, а также построили несколько загонов и сарай. И всё — из казны империи. Хор изнутри храма расходился дрожью по самой земле. Тонкий слух улавливал сквозь вой вьюги смешанные людские голоса — единственные, кто в воскресный день выбрался на улицу, невзирая на непогоду. Хотя как знать: у природы нет плохой погоды. И пускай она разнесёт городишко и уничтожит все посевы, заморозит до смерти скот…       Среди метели и лёгкого флёра ладана он ощутил теплоту аромата молодого человеческого тела. У обочины, что текла вдоль дороги, лежала сумка, её лямку с силой сжимал небольшой кулак, который ещё не замёл снег. Наверняка должен быть мёртв, запах только недавно умершего тела сохранился из-за холода. Вьюга утихла. Ян стёр с лица новые снежинки, протёр глаза и сильнее натянул капюшон с мехом. Палкой смёл верхнюю часть снега и поддел сумку. Рука держалась крепко, словно ребёнок воевал со смертью за свою вещь.       Вручную Ян избавился от снега. Синеватая кожа, закрытые глаза, сухие синие губы. Трупных пятен нет, кожа ледяная… Ян приложил ладонь к грудной клетке, узкой и костлявой — ребёнок наверняка не ел несколько дней перед свой смертью. Но в ладонь отдался слабый сердечный удар. Снежинки с губ слетели под напором дыхания.       Жив.       Под покровом тёмной зимней ночи, когда весь город замер во льдяном объятии, мальчик, обмороженный до бесчувствия, блуждал по странному, пустынному городу, где улицы покрыты слоем снега, а ветер медленно проникал сквозь каждую щель. Деревянные здания скрипели от каждого дуновения, на белом снегу проносились чёрные кляксы вороновских теней, каждое встречное окно всё темнее и темнее. Ни одного человека, ни одной псины… Он оглядывался по сторонам, искал что-то неведомое — что-то, о чём он даже не мог припомнить. Он искал, словно в тумане, неясные очертания предмета, который был скрыт от его взгляда, но чувствовалось, что он должен его найти. Он искал сам не знал что: не то игрушку, не то цветок, не то дверь странной формы… Он не знал, как выглядело то, что он искал, но если он это увидит, то сразу поймёт — это оно!       Он прошёл через тёмные переулки и пустынные площади, останавливаясь перед каждой необычной формой, каждой загадочной тенью, надеясь, что это то, что он ищет. Он пристально вглядывался в каждую дверь, которая казалась ему необычной, каждый куст и каждый уголок, ожидая, что вот-вот найдёт то, что так долго искал. Ноги утопали в снегу, уши болезненно кололи от кусачего ветра.       И вот, в один прекрасный момент, между стенами забытых зданий он увидел. Женщина стояла перед ним, сияя теплом и любовью. Одетая в длинное белое платье с орнаментом полевых цветов, с брошью-орлом — могущественной русской птицей, с плетённым венком из одуванчиков и анютиных глазок. Вокруг неё нет снега и бури, вырастали подснежники, на неё ярко светило солнце. Весна?       Мальчик вытер слёзы.       Мама.       Ян вздрогнул, когда почувствовал движение, когда ледяные руки схватили его, когда ладони сжались в кулаки, стискивая домашнюю рубаху. Растопленная запасёнными дровами печь нагревала небольшой дом, в чугунных котелках готовилось жаркое из картошки, моркови и говядины. Грелось и коровье молоко, покрываясь блестящей плёнкой. Олень лежал на подстилке, облизывался после воды и с интересом следил за пробуждающимся мальчишкой. Совсем низкий, худой — так и не скажешь сразу, сколько ему лет. Пшеничные волосы совсем безобразные и грязные.       Из его холодных глаз текли горячие слёзы, смачивая льняную старую рубашку. Он лежал голый, обмотанный тряпками и шерстяным одеялом; оборванная одежда, совсем неподходящая ему по размеру, висела на ветке, обсыхая от жара из печи. Ян замер, не совсем понимая, что делать в такой ситуации. Он отвык от заботы о детях. От отвык быть наставником и учителем. И всё же… глубинное, подсознательное, внутреннее толкало его на все те поступки, что он уже совершил: спас, обогрел, приютил.       Ян коснулся ладонью грязных волос и дёрнулся. Влажный грязный след на пальцах заставил неуютно поёрзать. Неприятно. Противно. Ребёнок держался крепко, словно если отпустит — наваждение уйдёт… Что он видел во сне? Видел ли что-то?       — М-мама… — прохрипел мальчик. — Мама.       — Я не мама. Раз ты очнулся, то вставай.       Сначала ничего не произошло, но как только до осознания дошло, что голос совсем не мягок и не принадлежал его матери, мальчик распахнул глаза — небесные, совершенно нежные, как лазурь Матерь-реки — и отпрянул, одеяло из овечьей шерсти упало на ноги. В комнате было тепло, но не настолько, чтобы оказаться нагим. Холод прошёлся по костлявым плечам. Юнец подтянул к себе одеяло. Вид ужасен: кости торчали сильнее, чем у вампиров; даже сильнее, чем у упырей. Полотно на окне шевельнулось от сквозняка.       — Откуда ты?       — Я н-не знаю, — шмыгнул носом мальчик и утёр под носом слизь. — Мою маму… убили.       — Мне жаль… — Ян с сожалением кивнул. — Однако вставай. Мне нужно сменить постель, а тебе — помыться.       Мальчишка, превозмогая боль в ногах и руках, выбрался из теплоты и попытался встать на ноги. Сквозняк гулял по его оттопыренным рёбрам. Худые пальцы на ногах поджимались от боли. Колени изодраны и покрыты синяками. На бедре осталась запёкшаяся кровь — чья, неизвестно. Олень осторожно подошёл к нему, обнюхал внимательно под грудью и облизал красноватый липкий след. Шиповниковый сок. Мальчик не удержался, ухватился за рядом стоящий стол и разревелся в голос.       Он носил в себе эту ношу так долго, и ему просто необходимо её выпустить, чтобы дышать стало легче. Он плакал и никак не мог остановиться, чувствуя, как с каждой минутой на душе становилось всё легче. Кто знает, сколько бы он ещё продержался, что с ним вообще могло бы произойти. Ян исчез в другой комнате, затем вернулся, снял испачканные простыни и снова ушёл. Чужие слёзы никак его не трогали. Он принёс два ведра чистой ледяной воды, набранной из реки, и поставил греться на печь.       — Тебе надо выпить это.       Незнакомец выглядел взрослее его на несколько лет, с красивым ухоженным хвостом, светлым, как семена гречихи. На вороте расцветал сад алых цветов, вышитый шерстью, орнаментом спускаясь по рукавам к манжетам. Длинные свободные брюки, скрывающие худобу и серость тела. Он поднёс в глиняной чашке молоко с жёлтыми разводами. Оно пахло сладостью, нежностью… Мальчик поднял взгляд, пытаясь уследить за намерениями, но ничего не увидел. И медленно выпил. Горло болело.       — Как тебя звать?       — Саша, — он икнул сразу же, как допил молоко. — Александр. Мама звала Сашенькой…       — Хорошо. Но позволь мне слабость — буду звать тебя Саном, — кивнул он. — А ты зови меня Яном. Сколько тебе?       — Двенадцать исполнилось недавно, — он выдохнул, чувствуя, как начинает болеть живот. Он не ел слишком долго. — А… сколько вам?       — Много.       Ян отошёл, проверил воду в вёдрах, помешал ароматное жаркое в чугунном котелке и накрыл его крышкой, отставляя подальше от жара — готово. Есть будет только ребёнок, но сперва ему стоило помыться и прийти в порядок — каким бы широким жест помощи ни был, Ян не желал, чтобы в его доме оставались грязь, пыль, разводы. Тошнотворный запах заставлял его убираться почаще. Да и не мог он уже без чистоты — это как ритуал, помогающий избавиться от мыслей.       Через пятнадцать минут Ян снял с помощью тряпок вёдра с горячей водой. От них шёл приятный пар, и вместе с третьим ведром холодной воды получилась хорошая температура.       — Иди за мной, Сан.       Мальчик вздрогнул, прекратил гладить оленя и медленно, цепляясь за стены и мебель, дошёл до открытой двери в крохотные сени. Справа стояла ещё одна дверь, она была немного приоткрыта, оттуда в сени заглядывал свет тусклой луны, захаживал морозный воздух. Неуклюже Саша приблизился, взялся за дверь. Ходить очень больно. Его кости болели изнутри так, словно молнии, спустившись с небес, каждый раз вонзались в него. Пальцы на руках синели.       В отдельно выстроенной бане Ян уже смешал воду в большом деревянном тазу, подготовил травяной настой из зверобоя, пижмы и чабреца. Пара стеблей чистотела лежала на полу, на второй табурет уложено небольшое полотенце. Саша прошёл по морозу до деревянной постройки, дошёл до таза и упёрся в бортики прямыми руками, выдыхая. На правой руке указательный палец начинал темнеть сильнее и быстрее остальных.       — Ты его чувствуешь?       — М… — Саша поднял руку и подвигал пальцами. Тёмный остался неподвижен. Саша покачал головой. — Нет… Это плохо?       — Да. Залезай.       Саша, немного смущённый, переступил через стенку, окунулся в воду. Он чувствовал долг и обязанность. Его спасли, когда надежды уже не было. Его сейчас выхаживали, хотя он совершенно не заслужил. Мама всегда говорила, что хорошее отношение заслуживалось поступками, подвигами, совсем как в сказках о царевичах, которые спасали красавиц от волков и змеев. Ян мягко, но тщательно мыл его голову травами, которые собрал в тёплое время. Они пахли летом, свободой и зноем, могли взбодрить даже в самую суровую зиму. Мыло, сделанное из жира и золы, хоть и было жестковатым, но в руках становилось ласковым и заботливым.       — Почему вы делаете всё это?       — Делаю что?       — Заботитесь обо мне. Я ведь не совершал подвигов.       Ян намочил тряпку в помутневшей воде, выжал и стал обтирать острые плечи. Кости чувствовались на подушечках пальцев; если бы его нашёл учёный или лекарь, забрал бы к себе, чтобы изучить человека ближе, каждую его косточку. Грязь смывалась с ран и тёмных пятен. Мальчик сидел тихо и шипел себе под нос, когда тёплая вода обжигала полумёртвые части кожи.       — Когда-то у меня было много таких, как ты. Очень и очень давно. Я любил каждого своего воспитанника…       Ян за делом утопал в своих мыслях. Воспоминаниях, которые нахлынули потоком. Когда-то и его спасли от смерти, заботились о нём, учили охотиться на оленей и кататься на коне; учили жизни, обсуждали с ним священные писания, вышивали, готовили. Это казалось таким далёким и одновременно таким близким. Одновременно и там, и здесь. Но возвращаться не хотелось. Он много лет провёл в желании снова увидеть отца, снова почувствовать его запах, погладить его волосы так же, как он гладил ему. Но сейчас… снова переживать страдания и боль утраты он не готов.       Сердце сжималось от воспоминаний о его маленьких малышах, которые только-только учились жизни. Многие из них погибли по его вине.       — Дядя Ян… — подал голос Саша, не услышавший ответа.       — Знаешь… когда-то давно, очень-очень давно, ещё до того, как я стал учителем, меня тоже подобрал один мужчина. И он стал мне отцом. Настоящим отцом.       — Разве настоящий батенька — это не тот, кто приносит домой хворост? Или кабанов? Я… — он немного потух. — Не знаю… мне рассказывали дети со двора…       — У тебя есть родители. Но иногда случается так, что они не любят. Они живут впервые. Всё для них ново. И дети новы. И никто не может знать, полюбит он своё дитя или нет, — Ян аккуратно очищал кожу головы от крови, веточек, комков высохшей грязи. За ушами были страшные гнойные раны. Чудо, как он выжил в таком состоянии. — Я видел многих детей, которые не получили любви. Нельзя сказать, заслужили они её или нет. Просто не получили.       — И что же тогда с ними, дядя?       — Они могут найти себе других. Я нашёл.       Саша смотрел на круги на воде. Водил подвижными пальчиками по поверхности, по маленьким пузырям от мыльной пены, и раздумывал. Его щёки порумянились от тепла воды, от жара печи.       — А я могу их найти? А что, если… вы мой папенька? У меня никогда его не было.       — Я не знаю, Сан. Дай времени показать и рассказать тебе обо всём.       — Хорошо. Тогда я найду папеньку.       После купания он обрабатывал каждый синяк и ранку на теле мальчика смесью трав и жира. В своих изготовлениях он уверен. Она много раз спасала его, кочевников, жителей из уезда Цися и даже животных. Эта смесь была чудодейственной, и все в городе прознали о её исцеляющих свойствах. Жёлтый сок чистотела впитывался в раны и прижигал их. Саша чувствовал, как с каждой секундой боль, которую он так долго нёс в себе, уходила, уступая место теплу и заботе. Ян взял его за руку и осмотрел ближе почерневший палец. Ощупал его, потёр, поднёс к носу — ничего. Палец мёртв.       — Завтра решим. Вытираться сам умеешь?       — А… — Саша моргнул. — Да. Конечно…       — Вытирайся. Принесу сорочку для сна.       Олень уже уставши свернулся на подстилке в уголке возле печи, грея бока и видя сновидения. Порой он приоткрывал сонно глаза, чтобы посмотреть за топающими ногами. Ян достал глиняную глубокую тарелку, которую сам создал, наложил туда черпаком жаркое с мясом. Оно ещё было горячим, пар расходился вихрями, аромат стоял головокружительный.       Ян достал из сундука с вещами, скрывающими мешки со сбережениями, длинную рубашку на ночь и носки из шерсти — колючие, но греющие. Он планировал продать их в следующий рыночный день, но он успеет связать ещё, а вот мальчишке это куда важнее. Вернувшись в баню через морозный, покрытый снегом двор, Ян выдал Сану мятую сорочку и носки. Он оделся быстро, не заставляя себя ждать. Теперь его вымытая кожа пахла отварами, волосы немного подсохли и распутались.       — Поешь и ляжешь спать.       На столе стояла одна глиняная тарелка с ложкой. Саша неуверенно осмотрелся и стал ждать, когда дядя поставит и для него порцию, но он только взял чугунок, присел возле таза с холодной водой и стал его намывать. Сан сжался и потёр ногу о ногу.       — А… тут всего одна порция…       — Садись и ешь. Она твоя.       Почувствовав внезапно приваливший стыд за неудобство, Саша гулко извинился и сел на табурет, беря в руки ложку. Живот болезненно скрутило, и он подумал о том, что, наверное, от ужина ему станет очень плохо и стошнит через полчаса — слишком давно не ел как следует. Он принюхался, и живот скрутило ещё сильнее — так, что он сложился пополам, вжавшись лбом в стол, выступила испарина, в ушах зазвенело. Он поборол себя, зачерпнул мясо с морковью и сунул в рот. Горячее, но не до ожога; он проглотил почти не жуя.       В сравнении с корнеплодами и чёрствым хлебом жаркое не просто блюдо с небесной силой; оно исцеляло. Саша запихивал в рот ложку за ложкой, соскребал со стенок и дна последние остатки, а затем пустил в ход язык, чтобы вылакать до последнего кусочка. Заметив это, Ян, уже вымывший посуду, отобрал тарелку и одарил мальчика хмурым взглядом.       — Не веди себя, как дикий волк, Сан. Ты всё ещё человек.       Мальчишку расположили на единственной кровати. Он укрылся одеялом, а сверху, когда он уже тревожно уснул, Ян уложил второе. Он знал, что тяжесть на теле помогала спать лучше, а люди рассказывали, что ещё это помогало прогнать сны. Ночью он тихо блуждал из комнаты в сени и обратно, измельчал травы в ступке, подготавливал дополнительные снадобья для своего подопечного. Он не мог все свои хранения и запасы потратить сейчас, потому что обещал завтрашним утром привезти их на рынок. Договор есть договор.       И он сидел всю ночь, готовя мази, отвары, растворы… и думал о том, что настал его черёд стать не просто учителем, а отцом.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Через несколько дней после приюта дядя утвердил, что от пальца осталась лишь оболочка, он полностью мёртв, и тогда он подготовил сарай, где обычно разделывал мясо, и позвал за собой. Обещал, что больно не будет, что крови он не увидит, но сердце стучало в ушах, перед глазами лежала мама. Обезображенная, кровь текла и изо рта, и между ног. Он сидел на полу в сарае, пока дядя подготавливал все инструменты. А затем, увидев топор, не выдержал и схватился за охотничий нож. Перед глазами размыло алым, разум затуманился от пробивающих молниями страха и злости. И он ударил.       Кровь была бледная и слабая. Дядя Ян упёрся в стену рукой, смотря в расширенные, испуганные глаза мальчишки. Он выронил от страха нож, тот с громким звоном и тупым стуком рукояти отскочил под стол. Старая рубашка напиталась розовой жидкостью. У Саши перед глазами пролетела вся недолгая жизнь, короткие отрывки воспоминаний. Неужели он стал таким же монстром? Убийцей?       Саша усадил дядю на пол и разрезал его рубашку. Он не умел обрабатывать раны, его никогда этому не учили, а сорвать подорожник в суровый январь не получится. Рана неглубокая, кровь течь перестала… кожа дяди выглядела слишком бледной, сероватой, местами синей. Он умирал? Умирал из-за него! На глаза навернулись слёзы, он жалок и ни на что не годен. Дядя закрыл глаза и выдохнул, расслабляясь полностью; его губы высохли и посинели, кисти больше не двигались. Снова мерзкое чувство холодных пальцев смерти, которые забирали с собой спасителя. Сначала папу, когда он ещё не был рождён, потом маму, теперь и дядю, который не дал ему умереть. Его бы изрезало от тоски и злости на судьбу, не будь дядя убит им самим. Неплотная, жидкая кровь маслом растеклась по рукам, окрашивая в едва видимый розовый цвет, в полумраке сарая лишь блеск и виден.       Он не впервые видел, как умирал человек, но впервые его разрывало от такой сильной боли в груди. От тяжести, лёгшей на плечи. Это сделал он. Собственными руками. В неведомом порыве, словно им овладел ненасытный, жестокий, кровожадный демон. И всё же он не мог рыдать, забиться в угол, ринуться прочь или убить себя вслед. Потому что что-то было не так.       В родном доме, что стоял далеко от окраины Троицкосавска, осталось тело мамы, похороненное его руками и лопатой под слоем земли и снега. Бандиты, нарушившие их покой, оставили после себя много крови. Алой, густой, чернеющей на глазах, сворачивающейся в комья, становящейся слизью. Она высыхала и натягивала кожу, пахла неприятно, словно ржавое железо. Она была красной, как закат, как муки, как плоды яблок. Кровь дяди была не такой. Она почти не пахла, как бы близко Сан ни подносил ладони к носу, как бы сильно ни вдыхал. Он чувствовал лишь тёплые опилки, холод мороза и снега из щелей, запах сырых поленьев и плесени.       Значило ли это, что дядя не человек? Это значило, что он настоящий спаситель, тот самый ангел-хранитель, о которых поют в стенах священных церквей, или же он добрый дух из сказок, что рассказывала по ночам мама. Саша был глупым мальчишкой и думал, что это всё выдумки, которые мама сочиняла на ходу — но нет. Вот оно. Существо из рассказов и древних историй перед ним, а он его убил. Пролил кровь на доски, на руки, и теперь он никогда не отмоется от грязи собственных грехов. Тяжёлый туман смерти собрался под потолком, надвигаясь всё ниже. Все вокруг него рано или поздно умирали. Всех ждала одна участь — сырая, твёрдая земля.       Всех. И его тоже.       Саша не смог смотреть на мёртвое тело. Поглощённый ненавистью, злостью и виной, он поднялся на ватные слабые ноги, внезапно обнаружив, как же сильно они тряслись. С лязгом снял со стены разделочный нож, блеснувший в свете свечей, и не удержал равновесие, упал с болью на попу. Острое лезвие двоилось в глазах. Весь сарай двоился. Что-то мягкое и цепкое коснулось голой ноги — мышь затерялась, заплутала, прибежавшая на слабый запах крови и ужаса. Саша уже не чувствовал мира вокруг, проваливаясь в темноту, и тогда он полоснул по руке. Перед глазами замерцало от крепко зажмуренных глаз, алые вспышки сопровождались иглами боли по всей руке. Кровь его страхов, ужасов, воспоминаний.       Второй порез. Третий. Четвёртый. Каждый оставлял в голове вспышку ярче летнего полуденного солнца, и медленно мысли опустошались от ненависти и гнева. На их место возвращались тёплые воспоминания о днях с мамой, как она катала его на санях, как показывала стадо красивых диких лошадей в долине ветров, как поднимала его на руки, чтобы он дотянулся до яркой рябины, спугнув серо-красных снегирей. Одно красное пёрышко упало и подхватилось слабым ветром, упав ему на плечо.       Саша испугался столь ярких и болезненных сердцу дней. Страх его помутнил разум, и он вскочил, выбегая из сарая, ступая босыми ногами по снегу, оставляя на нём алые следы. Он вбежал в сени дома, тепло от жара печи обожгло лёгкие; рухнул, споткнувшись о выпирающую половицу, сдирая колени. В ушах зазвенело и затихло вместе с его плачем. Он испуганно икнул, упираясь изрезанной рукой в пол, неспешно встал и зашёл в спальную комнату с задёрнутым занавесками окном.       Кровать мутно мелькала перед ним. Совсем такая же, как и у него дома. Может, он был дома? Эхом разнёсся смех, его собственный детский смех, когда он прыгал по кровати, уворачиваясь от щекотки мамы. Он услышал, как мама громко звала его и сама смеялась. Саша сел и прижался спиной к стене, позволяя самому себе, маленькому, пробежать мимо с громким смехом и запрыгнуть на кровать, а следом пробежала и мама, хватая любимого сына за ноги. Маленький Сашка заливисто смеялся и умолял прекратить, а мама целовала его округлый животик и смеялась вместе с ним.       Взрослый Саша прижал ладонь ко рту и зажмурился, вновь открыв глаза. Теперь он был один в абсолютной тишине. Он стиснул окровавленными розовыми пальцами собственные волосы, а после заполз под кровать, в самый тёмный и пыльный угол. Он плакал, сжимаясь в беспомощный комок. Плакал в голос, не сдерживаясь, пытаясь выпустить всю боль, что хранилась в нём так долго.       — Сан. Сан? — послышался голос из сеней.       Саша прикусил собственную ладонь, чтобы мама не услышала, как он плачет. Он не хочет, чтобы маме было больно, как мама не хотела, чтобы он знал, как больно было ей. Она блуждала по коридору и звала его, но он не мог отозваться. Мама велела ему лежать здесь и не издавать ни звука, что бы ни произошло.       — Сан, — мама, кажется, начинала плакать сама от испуга за своего маленького сыночка.       В просвете между полом и кроватью показались её смазанные посеревшие ноги с острыми костями. Ребёнок трясся, словно от холода. Мама обошла всю комнату. Наверное, она будет ругаться. И внезапно ему снова восемь лет, а они с мамой играли в прятки. Теперь она его точно не найдёт. А так хотелось со смехом выпрыгнуть и сказать: «Мама, я здесь!», но мама велела молчать, иначе плохие люди его найдут. Саше десять. Он ещё не убил дядю, мама его жива, а из кухни слышен ароматный запах печёной рыбы. Он моргнул, и слёзы покатились на пол. Он больше ничего не видел. Темнота забрала его.       Возникло лицо Яна, опустившегося на колени и заглянувшего под кровать.       В полусне, когда казалось, что вот, он совсем скоро окажется там, куда, как говорила мама, уходят все детские души, он почувствовал прикосновения. Холодные и много — руки, живот, ноги. Хотелось проснуться, но он открывал глаза, открывал рот, чтобы что-то сказать, но тело больше не было под его контролем. Темнота окутала разум, голова прижалась к полу, расслабляя, давая наконец-то выдохнуть с облегчением. Если его судьба — стать пищей и ростом для растений, но никакое спасение его не ждёт. Он должен был умереть там, среди снегов. И умрёт сейчас заслуженно.                            В тесной обнимке с тремя подушками на кровати лежал мальчишка, его лицо покрыто каплями пота, которые медленно скатывались по бледным щекам. Взгляд пустых, неосознанных глаз устремлён в стены, веки опускались и бесцельно поднимались. Лихорадка бушевала в нём неугомонным огнём. Дрожь пробегала по телу, пока он пытался укрыться от невыносимого холода под овечьим одеялом. Дыхание тяжёлое, грудь поднималась и опускалась в неровном ритме под напором боли. В его ушах гремел странный шум, мурашки бежали по коже, подчиняя его воображение кошмарам — он убийца, и все об том знали. Бессильный пленник мук, лишённый сил и надежды на избавление.       Ян настойчиво мазал грудную клетку Саши густыми травяными мазями. Продирающая нос вербена внушала страх, но сквозь толстые рукавицы из коровьей кожи смертоносное растение не могло добраться и обжечь, уничтожить. Саша потерял около бутыля крови: первая половина вытекла бесследно, впитавшись в деревянные половицы, вторая половина помогла Яну выкарабкаться из лап смерти. Отверстие в его груди уже зажило, не осталось и следа, и он часто думал о том, что стоило посвятить мальчишку в небольшую тайну, ведь не могли они так жить долго, рано или поздно он сложит все факты и задаст вопросы.       Ядрёным уксусом Ян протёр лежащее тело, тощие костлявые руки и шею. Ран на левом предплечье он тоже избегал, они совсем свежие, не прошло и суток. Перевязанные тонкой марлей, они пульсировали и заживали медленно и больно. Чтобы марля не вросла в кожу, он менял её каждые несколько часов и обрабатывал лечебными травами.       Саша оказался смелым мальчиком. Несмотря на огромный страх — Ян мог предположить, что он видел ужас в его глазах, когда заглянул под кровать; такой же взгляд он видел у людей на войне, которые прошли через множества смертей и трупов; безумный, испуганный, потерянный взгляд — Саша всё равно был смелым. Он не дал лишить себя пальца варварским способом, вооружился и напал. За него не стоило бояться. Ничто ему больше не угрожало — разве что голод и жажда, да не велика беда.       Ян подошёл к сундуку, где хранились мешочки с серебряными монетами. Это не все его сбережения, другие он разменял на более крупные: золото и драгоценности. Всё менялось: раньше принимали рис и бумагу, затем мех, а теперь — блестящие камни и монеты. Что будет дальше — знал лишь сам Будда, если его существование правдиво. В сундук в один из мешочков Ян вложил чёрный юношеский палец и крепко завязал.       А на улице во внутреннем дворе, между сенями и сараем, показались упрямые подснежники — совсем ранние. Несколько из них были окрашены в красный — впитавшаяся кровь. Сашу к вечеру всё ещё из холода бросало в жар, из жара — в холод, в ушах звенело. Обезвоженные губы просили воды и еды. Саша не глуп и память не растерял, поэтому его пристальный взгляд на ожившего мертвеца можно понять. Однако Ян не спешил с пояснениями.       Он снял со стены над печью верёвку с сушёной рыбой, зачерпнул деревянной ложкой пшёнку с сушёными грибами и оставил на краю стола рядом с кроватью. Саша съёжился от урчания в животе, стал медленно есть прямо в постели, исподлобья наблюдая за Яном. Он же отчётливо помнил, что убил его. Видел кровь. Кровь… бледную, едва розовую. Ангел-хранитель. Мама читала ему Завет; он помнил шестикрылых серафимов, устрашающие летающие глаза… Ян не был похож на них. Было ли это его прикрытием? Был ли он посланником Дьявола?       — В откровении апостола Иоанна было сказано: «И услышал я голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома; и услышал голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих»… — в трескающей от печи тишине прорезался хриплый голос. Миска с кашей была подчистую съедена. Ян обернулся, оставив ладонь на ручке чугунного чайника, обвязанной тряпкой. — Дядя… кто вы? Мы всё ещё в человеческом мире, я не слышу воды, не слышу оркестра, не вижу яркого белого света и устрашающего хоровода, отпугивающего бесов… я слышу лишь треск дров и огня, чувствую голод, холод и боль…       Его взгляд вдруг стал проницательным и осознанным, но он не пронизывал Яна. Не пугал.       — Как твоя рука, Сан?       Мальчик растерянно рассмотрел перевязанную руку. Теперь вместо указательного ничего не было. Пошевелил другими пальцами, из-за трав боль почти не чувствовалась, но он знал — лишь дело времени. Разговор о том, кем являлся дядя, он в этот день больше не поднимался. Саша, обессилев, спал, лишь иногда пробуждаясь в поиске стакана воды, а Ян сидел в сенях с оленем, смотря за вьюгой, бьющей в окна, и вязал из пряжи новую тёплую одежду.                            Сан оказался очень умным, умелым, обучался быстро и внимательно, впитывал знания, как полотенце — воду. Олень теперь остался на полном попечении мальчишки — тот доставал ему из мешков овёс и зерно, учился ухаживать и избавлять от паразитов, следить за состоянием ушей и копыт, заботился о мехе и всегда проверял по утрам влажность чёрного носика. В зимнюю стужу ко входным дверям однажды прибились облезлая худая кошка с отмерзшими ушами и прыгающая серо-чёрная ворона. Вскоре и они стали жителями их небольшой обители. Ворона быстро училась указам за еду, кошка быстро наела себе бока. На улицу они выбирались только на охоту или справить нужду.       Иногда Саша кормил овец и козлов, научился доить коров, а также научился ухаживать за парниками и растениями в мешках и горшках возле печи. Научился заботиться о лошадях. Немного сложно привыкнуть к жизни без пальца. Ему повезло, что обморозился лишь один, он по-прежнему мог хватать посуду и поливать из лейки.       В одно февральское утро Ян потёр глаза и сел на постели, свесив ноги вниз. По комнате ходил неприятный холодок, проникающий через приоткрытое с утра окно. Занавеси медленно покачивались, то прижимаясь к стеклу, то взмывая ввысь. Он потёр обнажённые плечи с насыщенными на бледной коже родинками и поднялся с кровати, скрипнули пружины. На столе остывал чай с лепестками ромашки, а возле кружки, на тарелочке, лежали два пряника с изюмом. На подоконнике лежало блюдце с измельчёнными ягодами и злаками, и ворона ритмично стукала клювом. Кошка растянулась вдоль изножья, сладко сопя.       Ян натянул через голову белую сорочку, подвязал на талии брюки; взял в руки чашку с чаем и пряник, откусив небольшой кусочек. Как и ожидалось, Саша добавил много соли, и пряники получились слишком горькими. Выплюнув всё в корзину с компостом, он вышел в сени и подошёл к двери, выглядывая во внутренний двор.       Февраль в Троицкосавске всегда был суровым, однако сегодня выдался удивительно солнечный денёк. Саша усиленно очищал двор от снега с помощью лопаты. Рядом с ним пасся молочный с чёрными пятнами конь, роя ямки в снегу. Подснежники цвели в алой крови.       — Солнце только встало, а ты уже на ногах, — Ян упёрся плечом в дверной косяк. Светлая макушка дёрнулась, Саша улыбнулся.       — Не могу уснуть, — ответил он, внедряя лопату в землю и опираясь на древко. — И, как оказалось, встречать рассвет очень вдохновляет, поэтому я сделал вам наивкуснейшее печенье.       — Видел. Спасибо.       — Рад, что вам нравится, дядя, — улыбнулся Саша. — Я тут заметил подснежники. Они немного странные. И…       — Да, это твоя кровь, — улыбка с лица мальчишки пропала, румяные щёки осунулись.       Сегодня распогодилось, ветер прекратил измываться над жителями Троицкосавска, яркое солнце и отсутствие облаков предвещали скорое потепление. Не воспользовавшись накидкой, Ян выбрался на улицу в сорочке и брюках, присаживаясь на корточки возле распустившихся храбрых цветов. Прямо сейчас он вдруг испытывал такое же чувство, как тогда, век назад, когда гулял среди королевского сада, рассматривал цветы и заглядывал любопытно к кроликам. Как же давно это было. Память совершенно стёрла очертания, в голове лишь образы и формы…       — Есть легенда о кровавом подснежнике. Слышал ли ты её?       — Нет, дядя, — глаза тут же загорелись, он оставил лопату возле сарая, уперев древком в стену, и подошёл к цветам. Осторожно, чтобы не наступить, не задеть. От вида раздетого дяди ему самому стало холодно, и ненароком он подумал, что из такой узкой и бледной спины должны были вырваться огромные белоснежные крылья. — Кхм… расскажете?       — В первый день марта вышла на опушку леса Весна. Нежная, ласковая — она собиралась готовить к пробуждению людей, природу, животных. Весна огляделась и увидела на прогалинке, в зарослях терновника, пробившийся свободолюбивый подснежник, — Ян сидел на корточках, обхватив руками колени, его босые стопы утопали в крошке снега, пальцы ворошили ледяные кристаллы. — И решила она помочь ему, и начала расчищать вокруг землю, освобождая его от колючих ветвей. Увидела это Зима и рассвирепела. Ей совершенно не хотелось впускать Весну в свой мир — туда, где она трудилась три месяца, позволить разрушить всё, ради чего она старалась…       — И дальше что? — Саша заинтересованно подался вперёд.       — Зима взмахнула руками, призвала холодный ветер со снегом уничтожить первоцвет. Слабый цветок поник под ветром. Наклонилась Весна, прикрыла руками слабый росток и укололась терновником. Из пораненной руки упала капля крови, и цветок ожил. Так Весна победила Зиму.       Подул ветер, подснежники заколыхались, их совсем немного прикрыло снежинками. Саша бережливо сбросил с нежных тонких лепестков снег и задумчиво хмыкнул, обнимая, как дядя, собственные колени.       — Мы можем как-то сохранить их?       — Такому цветку лучше жить по распоряжению природы. Не стоит вмешиваться в цикл жизни, — Ян встал с корточек и вернулся ко входу в сени. Снег на его ногах растаял. — Цветку лучше дать умереть свободным быстро, чем медленно в неволе. Даже если он особенный.       И, возможно, дядя говорил не совсем про цветок. Саша до конца так и не понял.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, апрель

Пхеньян

      В обеденной комнате к ночи прохладно, сквозил через щели и приоткрытые двери комнат тёплый ветер. Крепкие мужские руки выжимали из плотного свёрнутого мешочка последние остатки масла, впитавшего за несколько дней выдержки целебные свойства календулы, череды и чайного дерева. Масло, отфильтрованное в глиняную посуду, пахло лесом и духотой знойного дня. Теперь оно пригодно и полезно для болящих запястий и голеней, для потянутых шей рабочих. Успокоение, расслабление — если применить искусство рук, надавить где следует и растянуть, то боль снималась как по волшебству.       Кванхэ, готовящий отвары и мази на продажу, время от времени наблюдал за отцом, сидящим за обеденным столом. Его чёрные одежды разметались по полу, скрыв подушку и ноги, глаза в свете свечи проходились по строчкам трактата, рука выписывала важные значения и мысли на отдельную бумагу. Почерк у отца оставался аккуратным и разборчивым даже тогда, когда он был увлечён или спешил. Он уже написал своё учение. Лишь дополнял.       Лента ослабла, слетела с русых волос, и Хисыну пришлось сделать небольшой перерыв, чтобы выпрямиться, вытянуть шею и распрямить широкие плечи, а затем поднять небольшой отрезок атласа и слегка подпалить края над огнём свечи — нити разошлись и торчали. Кванхэ молча проследил, как сильными руками отец завязал волосы, и затем нарушил тишину:       — Отец, тебе по-прежнему удобно? Не хочешь ли немного их укоротить?       — К чему это? — хмыкнул он, ставя точку на бумаге. Неловкое движение — образовалась клякса. — Прожил так две эпохи, и дальше так же проживу.       — Просто вопрос.       Кванхэ не слеп. Он не мог пропустить мимо глаз занятия отца — то, как он тщательно изучал священнописания, как изучал вероисповедания, как покупал заморские пергаменты и усиленно, кропотливо их переводил. Его желание понять истину окрыляло и вдохновляло. Прошло множество десятилетий, столетие минуло, а он продолжал изучать мир, людей, вампиров и волков. Последних они видели нередко. После войны множество из них осталось на полуострове, завели семьи, и сейчас большинство хранили смешанную кровь, кто-то был четвёртым и пятым коленом. Никто из них и не догадывался, что предками были волки. Тех, кто остался верен крови, можно пересчитать по пальцам.       В них умирало всё: традиции родины, память о японской земле, преданность сёгунам, желание репатриации — но не принадлежность. Не кровь. Их глаза были всё такими же большими и щенячьими, носы пухлыми и красноватыми, а зубы острыми, крупными, верхние клыки торчали по бокам. Именно они представляли интерес для Хисына. И о них он думал, когда рассматривал возможность отозваться на приглашение для учёных мужей в южную столицу.       Это огромная возможность. Во-первых, его писание было практически окончено, и хоть в него не были вписаны волки, он желал доносить истину со столицы. Во-вторых, у него появится возможность прикоснуться ко знаниям королевской библиотеки и под крылом короля изучать вампиров и растения, чтобы избавить их от голода и возможной гражданской войны.       — Думаешь ехать, отец? — однажды в конце апреля спросил Кванхэ.       Он не мог не заметить, даже если они никогда не говорили о столице и письме. Он замечал, как отец откладывал новые сшитые халаты отдельно и больше не трогал их, запасался овсом и овощами для кроликов, больше времени проводил со своей молодой кобылкой, которую выкупил у старого фермера. И вот, продажа полдюжины кроликов заставила поднять тему.       Хисын тогда сидел на ступенях террасы рядом с бочкой, набитой чайными листьями, и смотрел на белый горизонт, обрисованный туманом. Из него рос горный хребет, покрытый то ли снежной бурей, то ли опустившимся влажным облаком. Кванхэ вышел на улицу, ступая деревянными тапочками по камню, неся таз к протянутым верёвкам, где сушилось бельё в тёплые дни. Солнце справлялось прекрасно, после сушки постель и одежда пахли теплотой, весной, цветами. Ни одно эфирное масло не справлялось так, как солнечные лучи. Тряхнув белой простынёй, Кванхэ закинул её на верёвку, поправляя.       — Да. Думаю ехать. Это отличная возможность сдвинуться с мёртвой точки. Я уже не помню ничего, кроме этих улиц и храма, будто ничего и не существовало, будто это была не моя жизнь, а книга, прочтённая мной. Я уже не могу понять, что правда, а что ложь. Я верю в то, что ты реален, но реальна ли наша связь с прошлым? Реальна ли наша прежняя жизнь? — он в раздумьях потянулся к цветущему возле бочонка одуванчику и сорвал его, сжимая в ладони. — Была ли у меня жизнь до Пхеньяна? А до того, как я умер? Как я умер? Я уже и этого не помню. Со времени войны прошло много лет, я совсем не помню её. Да, она была… но какой она была?       — Я тоже не помню, отец, — Кванхэ кивнул и распрямил штаны на верёвке. — Думаю, это удача — поехать вновь в столицу. Но кажется мне, что есть подвох.       — Я тоже это чувствую. Неизвестно, чего ожидать от императора, но я сомневаюсь в том, что там будет ожидать смерть.       — Вербена сейчас начнёт цвести и её много, несмотря на то, что ближайшие заросли к городам и селениям выкорчевали. Народ не позволяет уничтожить всю. Иначе будет опасность — оставаться с нами… без оружия.       — Никто не может винить собаку за страх перед поднятой рукой, — Хисын пожал плечами, раскрыл ладонь, и кривой одуванчик с рассыпанными лепестками улетел по ветру.       — Что будет, если ты встретишься со своими воспоминаниями и старые раны раскроются?       — Я уже слишком стар для того, чтобы бурно реагировать на прошлое. Оно было, есть и будет оставаться частью меня, даже если я его не помню. Память — единственное, что у нас остаётся, и сила памяти неизмерима. Стены помнят всё, как и здания, пережившие войну. Помнят всё и деревья, камни, земля… люди тоже, но им свойственно умирать. Хранителями памяти становимся мы… поэтому нам нельзя бояться прошлого. Страх прошлого — враг памяти светлых дней и враг памяти тех людей, которые отдали жизни или скрасили её когда-то другим.       Кванхэ неторопливо кивнул, не отрицая, но и не соглашаясь.       На рассвете последнего апрельского воскресенья Кванхэ провожал отца к месту сбора всех добровольцев. Рыжая кобылка несла на себе Хисына, одетого в тёмные одежды, к седлу были прикреплены сумки с едой для лошади и шарики из человеческой крови в банке, превращённые в желе с помощью свиного жира. Большую сумку с одеждой и письменными принадлежностями он забросил в подготовленную телегу, где уже лежали некоторые личные вещи других вампиров. Там же лежал и ящик книг.       Пахло грибами, лёгким дождём и туманом.       Нечасто мертвецы встречались в одном месте в таком большом количестве. Не считая встреч в горном храме, они предпочитали оставаться в тени и заниматься своими жизнями. Здесь были и молодые вампиры с тёмными, словно ночь, волосами; и старики со светлыми, пшеничными, почти белыми хвостами; были и исключительные лица. Дети вампира и человека, сильнейшие из всех, не нуждающиеся в крови и не стареющие, живущие несколько столетий, имеющие иммунитет к вербене. Их отличали глаза: при столкновении кровей происходили изменения в развитии, и каждый из них обладал глазами разных цветов. Один тёмный, как мгла и вечность, другой — как ясный день.       — Отец…       Хисын отвлёкся от разглядывания своих спутников. Кванхэ стоял рядом со своим жеребцом и смотрел с привычно серьёзным лицом, но в его глазах неумолимо прокладывались печаль и горечь расставания. Провести сотню лет вместе, пережить войны и восстания, оккупации, голод и ненависть, и теперь расстаться на неопределённый срок. Да разве он выдержит?       — Не вешай нос. Я уверен, ты справишься без меня. Если будет слишком одиноко, позови к себе кого-то. Но только не на моей постели.       Щёки Кванхэ мгновенно зарделись.       — Отец!       Хисын добродушно рассмеялся, что делал очень редко. Очень. Кванхэ мог пересчитать по пальцам разы, когда отец смеялся или улыбался, и от этого на душе стало действительно тоскливо. Если Хисын смеялся, значит, беды не миновать. Они действительно разлучались. Он чувствовал себя деревом, с которого опадали замертво листья — он терял часть себя. Пусть и временно — как дерево…       — Всё будет хорошо, сын. Я вернусь, и…       Он не договорил. Кванхэ сорвался с места и обнял его холодное тело, прижимая к себе совсем слабо, но огромная сила, хранящаяся в его руках, передала всё за него. Хисын махнул головой и притянул сына за поясницу, сопереживая его горечи, разделяя её на двоих. Она совершенно гадкая на вкус и кислила на кончике языка. Расставание совсем как кислота лайма. От неё сводит внутренности, кривятся губы, слезятся глаза.       Кванхэ, потерявший всю семью, не был готов переживать это снова. Живые часто встречают смерть и несут скорбь. Для мёртвых смерть становится чем-то далёким. Во второй раз никто не вернётся.       — Ты сильный мужчина, Кванхэ. Ты справишься. Я буду слать письма.       — Я буду писать в ответ. Обещаю.       — Следи за хозяйством и не запускай наше торговое место.       — Обязательно, отец.       Возглавлял процессию известный в северной провинции вампир. Его имя знал каждый, даже те, кто не приходили в храм. Правая рука старейшины вампирской общины, Чхве Юньсон, был мужчиной взрослым, среди добровольцев не находилось никого, исключая Хисына, кто превосходил бы его по годам. Одетый в плотный халат с медальоном совьих глаз на поясе, он восседал на коне с тёмной шёрсткой, разговаривал с капитаном воинской группы, которая будет их сопровождать. Сложно предугадать, встретятся ли на пути разбойники или совершенно отчаявшиеся, которые решат напасть, обстрелять с помощью арбалетов или поджечь факелами хвосты коням. Китайцы всё ещё точили зуб на мертвецов, об этом нельзя забывать, и если в поселениях и крупных городах всё стабилизировалось, то в походе хрупкий мир подвергался расколу.       Собралось чуть более десяти добровольцев и их провожающие. Хисын насчитал двенадцать лошадей, не считая тех, что облачены в алые одежды чосонской армии.       — Внимание!       Юньсон вскинул раскрытую ладонь к небу, привлекая взгляды. Множество живых зевак скопилось ближе к домам и поселению, чтобы посмотреть, как караван знаний отъедет в сторону южной столицы. Дети с восторгом и живым интересом наблюдали за лошадьми, мальчики до колен ростом вздрагивали и пугались, замечая большую конечность у жеребцов между ног. Хисын напоследок похлопал сына по плечу, запрыгнул ловким движением на Лунму, пригладил горячую шею и накормил её тростниковым сахаром.       — Прощание более не может задерживаться. Прошу всех седлать ваших коней, мы отправляемся на юг. Господин Кан, будете возглавлять труппу со мной.       Капитан согласно хмыкнул и начал отдавать указания солдатам, алые лошади встали по своим местам, по всем сторонам от каравана, забирая группу в кольцо. Среди всех Хисын заметил одно выделяющееся лицо: бледнолицая и совершенно строгая, одинокая девушка, одетая непримечательно в чёрные мужские штаны и халат, с её шеи свисали бусы с кисточкой, отгоняющие духов. На лодыжке, объятой хлопковым носком, сверкал браслет из деревянных бусин, покрытых грибным маслом — вот откуда запах. Ни один волк не нападёт на след. На её поясе висели ножны военного меча хвандо, рукоять была украшена красными нитями, предвещающими удачу в бою.       Необычная, совершенно уникальная девушка.       Последние проверки седловых сумок — и они отправились на юг по тропе, вдоль которой начинала зеленеть трава и распускались апрельские цветы: вьюнки, форзиции, магнолии, куча желтизны вместе с тёплыми солнечными лучами. Впереди ожидало знойное лето, которое трудно будет переждать. Превозмочь любой холод — запросто, а вот что касалось жары…       Когда они прошли до долины и перешли на рысь, Хисын слегка сменил позицию и приблизился к едущей с левого бока девушке на чёрном массивном коне с грубой мордой. Она не взглянула в его сторону. Либо слишком глубоко смотрела внутрь себя, либо абсолютно равнодушна ко всем вокруг. Женщине не подобало относиться к другим, особенно к мужчинам, неподобающе или равнодушно — только с лёгким уважением, горстью страха, робостью и скромностью, получая в ответ снисхождение и улыбки.       — Госпожа, позволите мне составить вам компанию?       Хисын, отвыкший от непринуждённых разговоров и новых знакомств, чувствовал себя скованно и даже малость глупо. И раньше не мог похвастаться излишней болтливостью — одиночная жизнь и отгороженность от мира сделали его едва ли не отшельником. Но времена менялись, власть менялась, менялись и люди вокруг — теперь отмалчиваться в отдалении не выходило. Он ожидал отказа, грубости и хладнокровия; ожидал смены маски и дружелюбной улыбки; ожидал испуга и подозрения. Но точно не ожидал равнодушия и взгляда, словно он сам — пустынное место; словно его не существовало. Взгляд был краток, но рассказал сполна.       Ничего словно и не изменилось. Ветер продолжал волновать стебли цветов, гнать волны травы по долине, переливающиеся на солнце, кони продолжали идти, а вампиры из каравана тихо переговариваться и знакомиться. Хисын так и остался пустым местом.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1727, апрель

Троицкосавск

      Ян вышел на крыльцо, завязывая волосы в хвост. Они стали ещё светлее, выгорая на солнце, появлялись седые прядки. В хвосте мелькали колоски со вдетыми бусинами, бликующие в лучах. Силуэт прятали чёрные свободные штаны, молочный кафтан до пояса. В одной руке у него были лук и колчан со стрелами, а в другой — лук поменьше, сооружённый не более месяца назад. Выйдя во внутренний двор, где свободно гулял подросший олень и паслась белая пятнистая лошадь, Ян подошёл к развалившемуся под деревом берёзы Саши. Он нежился под тёплыми весенними лучами, пока рядом гуляли овцы и козы. Они блеяли, иногда бодались. Когда коровы паслись на лугах, они себя чувствовали прекрасно и дома. Ян присел на корточки и положил колчан на землю.       — Нужно заниматься.       — Ура! — оживился мальчик и подскочил, распугав тем самым всех ягнят поблизости, а баран склонил голову и злобно уставился на Сашу, который уже подбежал к дяде, забирая свой лук из его рук.       Ян установил самодельную мишень в небольшом закутке между сараем и коровником. Ян за всю свою жизнь наловчился в стрельбе, лук становился продолжением его рук, а вот мальчишке требовалось ещё учиться и учиться. Пусть он был воодушевлён и терпелив, частые неудачи сильно расстраивали его. За месяц Саша уже научился держать в руках лук со стрелой и даже немного попадать в цель. Ян первым вытащил из колчана стрелу, подошёл к засечке на дереве, от которой Саша должен сегодня стрелять, и вскинул лук, натягивая тетиву.       — Предплечье с плечом левой руки должны находиться на одной линии, — сказал он. — Отводи лопатки назад, — Ян сделал то, о чём сказал, и глянул на ученика, проверяя, слушает ли он.       — А почему? — тихо спросил Саша, боясь помешать и упустить из вида что-то важное.       — Это снижает до минимума работу других мышц. Хочешь попасть в цель — чувствуй своё оружие. Будь уверен в том, что делаешь. Не меняй наклон или высоту. Твои руки должны слушаться тебя, не позволяй им дрожать, иначе промахнёшься, — терпеливо объяснял Ян, целясь в середину и чувствуя разлив теплоты по груди. — Следи за своим дыханием, оно должно быть спокойным и размеренным. Будешь дышать часто и беспокойно — промахнёшься. Выстрел обречён на провал, а если ты провалился, значит, проиграл.       Ян отпустил тетиву, и стрела врезалась точно в середину. Мелкие щепки отлетели от доски, блеснули в солнечном свете.       Саша воодушевился, подбежал к мишени и выдернул стрелу, возвращаясь на исходную позицию. Ян отошёл в тень берёзы. На его плечо опустилась ворона, куснув за ухо. В глазах мальчика плескались искренний восторг и гордость за дядю, и он хотел бы, чтобы отец с неба точно так же гордился им. Саша прикусил губу и натянул тетиву со стрелой, целясь в доску. Ян прищурился, окидывая его взглядом, и подошёл обратно, выравнивая руки, иногда сжимая пальцами сильнее, чем хотелось. Затем положил ладони на маленькие плечи.       — Дыши спокойно. Ты — охотник, а эта доска — твоя цель. Не спеши. Проиграй траекторию полёта твоей стрелы в голове. Представь, как она рассечёт ветер и достигнет своей цели именно там, где ты это себе представляешь. Стреляй.       Саша распахнул глаза и спустил тетиву. Стрела свистнула в воздухе, а в следующую секунду уже торчала в мишени, очень близко к середине. Он не мог поверить своим глазам, так и стоя на месте и зависшей в воздухе руке, хлопая ресницами. А потом закричал от радости и подпрыгнул. С такого расстояния он ещё ни разу не попадал так чётко. Его тело наполнилось теплом, счастьем и бесконечной радостью. Теперь дядя будет брать его с собой на охоту!       Саша радостно побежал за стрелой, а Ян стоял в тени и думал… о Хисыне. После появления в доме мальчишки он постоянно вспоминал своего отца, не было ни дня, когда мысли не возвращались к нему. Вспоминал и своё дальнее детство во дворце. Что-что, а детство невозможно позабыть, каким бы оно ни было. Всё, через что они сейчас проходили с этим мальчиком, одновременно казалось родным и чужим. Словно это когда-то уже происходило, но теперь Ян с другой стороны, смотрел сверху, чувствовал всё то, что наверняка чувствовал Хисын, когда растил его, обучал, защищал, кормил, одевал и даже купал. Очень странное и глубокое чувство. Хотелось бы ему ещё раз увидеть Хисына в этой жизни. Жив он? Или уже мёртв?.. А что же до Кики?..       — Дядя, а когда мы поедем на охоту?       Саша подбежал к дяде, но тот его не слышал. Холодные пальцы царапали кожу рук, а взгляд смотрел далеко, на сплетение деревьев, и одновременно куда-то внутрь. Саша позвал его ещё несколько раз, помахал рукой перед лицом — и только тогда дядя опустил голову, заметив его.       — Дядя, снова отвлекаешься, — заметил он. — Когда мы поедем на охоту? Я уже готов! Я очень хочу. Пожалуйста.       Сашка не был глупым мальчиком. По правде говоря, он уже мужчина. В его возрасте парни работали в полях, ездили на лошадях, умели драться и даже записывались в солдаты. А он жил, словно ему недавно исполнилось лишь пять. Отличность от других съедала его, страх показаться не таким, как все, уничтожал нутро. Он не мог выйти в свет в таком обличие. Ему нужна мужественность. Опыт. Взрослость.       — Поедем. Но сначала надо научиться езде.       Саша держался лучше, чем можно было вообразить. Конечно, первые несколько дней он плакал, пока не засыпал, отказывался от еды и иногда не мог управиться со своими эмоциями: он грубил, пререкался, а иногда и дрался, будто проверяя на прочность — рассыплется ангел или нет? Ян позволял ребёнку плакать, кричать, всегда молчал и никогда не бил. Воспринимал ли Саша его поведение как молчание или равнодушие — неясно. Через неделю он уже перестал плакать днём, пытался неловко помогать и вновь читал. Слёзы он оставлял на ночь.       Однажды Саша копался в книгах, которые есть в доме. Касаться своей родной, у которой переплёт впитал пятна крови, иногда становилось дурно, пускай при чтении он чувствовал на теле заботливые касания матери. Иногда голова требовала свежего, нового, неизведанного. Дядя разрешал ему читать всё, что собирал в доме, и добрую треть он поглотил за несколько дней: не ел, почти не пил, не слезал с кровати — лишь читал, читал, читал, пока свечи не гасли, растаяв. И так, закончив читать крохотную тоненькую книжку со сказками, он спустился с кровати и подошёл к шкафу, чтобы вернуть на пустое место, ударился об угол комода и зашипел от боли, сгибаясь пополам.       Сломанный ящик, держащийся на одном слове божьем, накренился и сорвался с петель, и Саша заметил внутри ещё одну книжку. Старую. Таких он ещё никогда не видел. Он достал её, позабыв о сказках, рассмотрел: старый пергамент, чужестранные письмена, разноцветные картины — история о чёрном котёнке. Саша сидел на корточках, пытался найти связь между ними, но эта книга была совершенно не такой, какие он читал. Она была как свиток, как карта и как книга в одно время. Красная пометка на изображении с большим дворцом, кокошником, множеством животных, снегом и пожаром — как огонь и лёд…       Тогда Ян застал его за чтением и запретил трогать книгу. Теперь, когда они ехали в долину на лошади, подперев двери камнями и заперев все ставни, Саша сидел спереди и снова вспоминал об этом. Думал о том, почему дядя скрывает эту книгу, почему она так важна, почему написана на другом языке. Таких он ещё не видел. И он не похож на китайский, что за границей… разве что немного. Откуда дядя? Неужели он не местный?       — Дядя, можно вопрос?       Ян вёл лошадь за уздцы, присматриваясь к теням между деревьев и прислушиваясь к шороху леса. Никаких шагов и дальних разговоров, животные вблизи спокойны, а значит, что поблизости нет ни охотников, ни грибоедов. Сейчас его волосы были распущены, подхватывались тёплым апрельским ветром, задувающим за кафтан.       — Да.       — У вас на небе нет родителей? — он качнулся назад, приложившись спиной к мужской груди, и почувствовал напряжение в теле. Наверняка плохой вопрос. — Я думал о том, что, может, вы не ангел, а демон?       Ян внезапно почувствовал себя… Чонвоном? Он сжал ладони, подцепил ногтем большого пальца крепление ремней, потёр поводья, брови сами собой нахмурились. Он перестал вглядываться в мир и вслушиваться в звуки, погружаясь так глубоко внутрь себя, что даже стрела, пролети она перед лицом, не вернёт его в настоящее. Он снова ребёнок, укутанный в тёплый халат, зимнее солнце светило им двоим, он чувствовал за спиной отца, спасшего от смерти на эшафоте.       — Хисын-хён, я похож на демона?       Мужчина бровью не повёл, продолжая следить за порядком на пути.       — Почему ты так считаешь?       — Так говорили слуги во дворце. И люди в городе. Я слышал это часто…       — Подслушивал? — Хисын усмехнулся криво, острый уголок губ проткнул щёку. Ему понадобилось немного времени для ответа, и кисть скользнула по спине мальчишки, вытаскивая косу и откидывая вперёд, на плечо. — Подслушивать людей плохо, Чонвон. Так говорят все. Но это можно делать, если тебе кажется, что происходит что-то неладное. Ты не похож на демона и не демон никакой. На демонов похожи все люди вокруг тебя. Но никак не ты.       — Ты тоже похож?       Хисын улыбнулся, касаясь ледяными губами тёплой человеческой макушки, пахнущей подснежниками и мёдом. Они уже подходили к воротам города, значит, совсем скоро окажутся дома.       — Я и есть самый настоящий демон, Чонвон.       — Дядя? Ты слышишь меня?       Ян моргнул. Шокро, размахивая чёрным хвостом, послушно переступала через сплетённые корни деревьев, мочила копыта в ручейках, пугала лесных клопов. Они прошли больше половины пути, осталось обойти овраг с поваленным деревом, и выйдут к долине, где паслись их коровы, чьи-то козы, где бегали утки, резвились пастушьи собаки и играли в догонялки дети.       — Да… Слышу, — он взглянул на свою руку, согнул пальцы и потёр подушечками внутреннюю часть ладони. Сухая кожа шуршала как пепел или песок. Бледная. Что изменилось за век? — Да. Наверное, я настоящий демон, Сан. Ты верно заметил.       — Я знал. Падший… Тебя выгнали из Рая? Поэтому ты без семьи? Это произошло очень давно? — Саша был настолько заинтересован и взбудоражен, что совсем не боялся говорить, а Ян не перебивал: ему стало интересно, что же ещё о нём думал мальчишка. — Я слышал, как соседи шептались о тебе, дядя. Что ты проклят или что ты исполняешь миссию Божью, что ты живёшь столько, сколько другим не дано, и не стареешь. Живёшь один… у тебя хорошая слава…       — Так ли все говорят? — хмыкнул Ян.       Конечно, он слышал. И если раньше он опасался, что долголетие и молодость наведут на него беду, то сейчас не бежал без повода. Выжидал. Конечно, он готов бежать, случись что. Но пока время мирное, делать этого не собирался. Пока люди считали, что его бессмертие — результат высших сил, духов, связи с Господнем или рецепт вечной жизни, пока уважали его и не собирались сжечь, он был спокоен. Он привык к тому, что в Российской Империи практически не было вампиров. Здесь он был своим среди чужих и чужим среди своих. Ни то, ни другое не доставляло ему тяжести.       Из куста вылетела, неуклюже хлопая короткими крыльями, визгливая дикая птица, напугав лошадь. Ян мгновенно среагировал, пригнулся, одной рукой натягивая поводья и успокаивая Шокро, второй обхватывая поперёк живота подопечного, чтобы не свалился. Удержаться вдвоём на одном седле и вставшей на дыбы кобыле требовало огромных усилий. Дикая куропатка, серая неприглядная курочка, наверняка заприметила змею в траве и умчала из укрытия.       — Тише. Тише, — прикрикивал Ян достаточно, чтобы среди шума и ржания лошадь услышала его. Затем голос стал смягчаться и снижаться, и Шокро успокоилась, нервным взглядом провожая курочку, быстро убежавшую в другие кусты. В траве неподалёку действительно проползла худая неядовитая змейка.       — Это было… опасно, — выдохнул не менее напуганный Саша.       Деревья расступались, словно воды, впуская их на тропу, ведущую прямиком к зелёным волнам. Апрельские долины и луга Троицкосавска в солнечный день были настоящими оазисами жизни. Здесь, среди зелёных пастбищ, играли дети — бегали, ловили бабочек, собирали полевые цветы. Они смеялись и радовались каждому моменту, проведённому на свежем воздухе, не вспоминая о недавней суровой зиме, наоборот — долгожданное тепло подстёгивало их настрой. Они вызывали у Яна скупую тяжёлую улыбку. Любовь к детям в нём никогда не остывала. На лугах паслись домашние животные: овцы с барашками, коровы с телятами, лошади, отдыхающие вдали от всех. Их крики, мычание и ржание наполняли воздух чистым, диким звуком жизни.       Пастухи в рубахах и штанах, с соломинами между губ, следили за стадами. Пастушьи собаки бегали вокруг скота, отгоняли от него хищников и охраняли от опасностей, заставляли идти лишь в нужном направлении и совсем иногда, на привале, подбегали к своему пастуху за лаской, лакомством или игрой. Но особенно хорошо было слышно, как пастушьи собаки играли с детьми.       Они добрались до свободного места в долине, где протекала Селенга. Алые кусты и деревья цвели вдоль неё, пряча мелких животных, притаившихся у водопоя. Длинные хвои рассыпали иголки под собой. Вдали виднелись горы соседней династии, окунутые в мягкий лилово-голубой пух. Края гор и лесов подкрашивались очертаниями солнечных алых лучей. Именно здесь они должны были тренироваться.       Они спешились, и Ян начал снимать с Шокры крепления, ремешки, недоуздок. Избавившись от сбруи, кобылка потрясла головой, повертела стоячими ушами и медленно отошла в сторону, пощипывая зелёную траву. Она давно ждала выездки в долину, во дворе места совсем мало, а в зимние времена прогулки получались недолгие и только в безветренные дни. Ян снял с неё седло, и Шокро, помедля, рысью отправилась сначала к водопою, а затем, он уверен, она сделает несколько кругов по всей долине. Саша, смотрящий вслед лошади, почесал затылок.       — Разве я не на ней должен…?       Сначала ему показалось, что дядя не услышал, но затем мужчина сорвал с извинением лист жёлтой глицинии, распрямил его и приложил к сомкнутым губам, прикрывая глаза. В безмятежной глади солнечного луга послышался резкий свист, переходящий в мелодию гуслей. Саша с восторгом в глазах смотрел на дядю. Волшебно. Совершенно по-райски.       Огибая растущие у реки деревья, к ним направилась худая, сухая блестящая лошадь с короткой шёрсткой. Она переливалась в свете солнца от чёрного до копчёно-рыжего и блестела не хуже золота. Короткая грива завязана в пучки от ушей до спины. Восторженное фырканье раздалось вблизи, и Ян словил морду с мокрым носом в ладони, поглаживая по шёлку шерсти. Вслед за лошадью пришёл и её владелец.       — Здравствуй, Филипп, — кивнул ему Ян, выпрямляя спину и расправляя плечи. Молодой жеребец, которому совсем недавно стукнул год, уже был готов к верховой езде.       Филипп был мужчиной рослым, с бородой и голубыми лучезарными глазами, и живи он в столице, не отделался бы от женского внимания — да и в Троицкосавске не обделён, что уж говорить. Сильный, ловкий, с золотыми руками и мозгами, никогда не идущий на рожон и чрезмерно любящий детей. Идеальный жених. И идеальный учитель.       — Добро, Ян. Познакомишь?       — Это… — Ян взглянул на своего подопечного сверху вниз, словно присматриваясь к нему впервые. От такого взгляда сердце ухнуло вниз, в животе скрутился узел. — Александр. Будет у тебя езде учиться. Прежде он ездил на Шокре, но только со мной, смотреть между ушами и держать повод не способен.       — Здравствуй, боец, — Филипп вскинул руку, чтобы пожать крепкую мальчишечью. Заметил, что на правой не доставало пальца, и кивнул. — Если волнуешься об этом, — кивнул на руку, — не беда. И не такие были. Так, Сашка, знакомься, это Дружок…       Ян сделал несколько шагов назад, предоставляя подопечного хорошему знакомому, и сложил ладони на животе. Саша выглядел встревоженным и растерянным, наверняка ожидавший, что его занятиями и на этот раз будет руководить дядя. Он учил его домашнему хозяйству, стрелять из лука, охотиться на кабанов, отгонять от курятника лисиц в ночи, пасти скот, убираться, пахать огород, убирать снег, удобрять грядки… А сейчас он его оставил. Саша обернулся на дядю, надеясь словить его взгляд, но увидел лишь спину.       Ян сидел на берегу реки, сложив перед собой ноги, положив на разведённые колени руки. Он слушал журчание спешащей воды, песни ветра в камышах, покачивания рогоза и разборки лягушек. Вдоль берега, на красной земле, минуя кустарники, шла утка с потомством. Ян успокаивал душу и тело, разматывал клубки разума, нитями вытягивая по полкам.       «Он надеялся на меня и сейчас испуган, — Ян открыл глаза, смотря на реку. Шокра уже напилась и расслабленно ступала под солнечные лучи. — Отец занимался со мной сам. Всем, чем мог… — грузное чувство навалилось на плечи, ладони сжались на коленях, большой палец стал царапать ногтем кожу. — Хотя с теми детьми я занимался вместо родителей… но они у детей были. Если забрать его от мира, он вырастет в своём сундуке. Потеряет связь с людьми. И когда настанет время уходить, он снова будет обречён на беспомощность и смерть. Или от одиночества, или от рук врагов…»       Тело наполнило освобождение.       Всё вокруг вибрировало от жизни. Лёгкий ветер шептал ветвям деревьев, переливая их зелёным мерцанием. Лучи солнца проникали сквозь листву и создавали игру света и тени, которая танцевала по водной глади, словно священные шаги. Дыхание стало ровным и глубоким, лёгкое головокружение сменилось расслаблением. Покой и смирение.       — Смотри, Саша, важно помнить, что лошадь — это живое существо, и она чувствует тебя и твои эмоции, — сказал Филипп, подходя к мальчишке. Он тянул к нему Дружка, поглаживая под челюстью, и внимательно следил за реакциями обоих. — Ты должен быть спокойным и уверенным, когда сидишь на лошади. Помни, он будет реагировать на твои действия. Лошади чувствуют эмоции своего наездника. Будешь бояться — Дружок начнёт думать, что где-то опасность. Помни, что он тебе не враг, вы как единое целое.       Саша слушал внимательно. В голове всё ещё вились мысли о предательстве дяди, но конь перед ним притягивал всё больше внимания к себе. Филипп отошёл за седлом и упряжей. Саша всмотрелся в чёрные блестящие глаза с длинными ресницами и вздрогнул, когда Дружок подошёл ближе, наклонился и губами прошёлся по пустой ладони. Со стороны послышался низкий тихий смех.       — Лови! — Филипп словил взгляд и кинул ему морковку. — Он ищет лакомства. Накорми его.       Саша неуверенно подставил руку с морковкой к морде и весь сжался, когда зубы прошлись по руке, выхватывая овощ. След слюны заставил его сморщиться и вытереть руку о шорты. Филипп, подошедший к ним, рассмеялся по-доброму и накинул на Дружка седло, стал закреплять и фиксировать все ремешки.       — Сейчас попробуй сесть в седло, держись за узду и позволь коню почувствовать твою энергию. Не пугай его, пусть он увидит в тебе друга, — напомнил мужчина, подбадривая мальчишку.       Саша медленно поднялся на ступеньки седла, почувствовав дрожь в коленях, ноги совсем не слушались, а пальцы едва сгибались от волнения. Дружок, чувствуя его нерешительность, поначалу неохотно двигался, даже подумывал воспротивиться, но успокоился под поглаживаниями Филиппа: его уверенность передалась и коню. Тот лишь замахал длинным чёрным хвостом, похлопывая себя по задним ногам.       — Хорошо, Сашка, ты здорово справляешься. Попробуй почувствовать ритм движения лошади, не стесняйся. Ты и Дружок должны сливаться в единое целое.       Видеть мир из седла теперь, в одиночку, оказалось совершенно по-иному. Поводья были в его трусливых руках, в горле так и стояли просьбы слезть и закончить, но они остались там комком, пока напуганные глаза смотрели куда угодно, но только не вперёд.       — Саша, смотри на меня, — Филипп вышел вперёд коня, помахав руками, выцепляя безумный взгляд мальчишки. Да, давать ему езду на Шокре сейчас совершенно глупо, ведь она вдвое больше и выше этого жеребца. А ещё гораздо строптивее. — Когда ты гуляешь, а твой конь идёт шагом, ты можешь спокойно сидеть в седле, осматриваться, наслаждаться прогулкой, но, когда хочешь перейти на рысь, тебе стоит сидеть иначе…       Ян, сидящий вдали, больше слышал разговор реки с природой, чем уроки езды. Наконец обретя покой и мир для головы, он коснулся холщовой сумки через плечо и достал оттуда несколько пергаментных листов. Недавно в Троицкосавске проезжал караван из купцов, и у одного из них, редкостного болтуна, он узнал про алхимика, который проживал на севере города, у самых гор. Он продавал снадобья, зелья, искал причину вечной жизни… и Ян, воспользовавшись глупостью простолюдина, через некоторое время отправился по адресу.       Всё сошлось. Догадки Яна оправдались. Алхимик оказался вампиром, живущим в этих землях всю жизнь, и он впустил к себе Яна — удивительно, ведь никого прежде за порог не собирался впускать. Это огромная удача — найти в людском городе что-то настолько сокровенное, как существование на перепутье, между живыми и мёртвыми, между Раем и Адом.       Безмолвный алхимик, чей облик отражал непостижимую глубину веков, даже утерял голос и говорил с сильным хрипом и болью в горле, отдавая предпочтение частым движениям рук и пассам. Чередующиеся переливы крови дней прошлого окутывали его, как мантия, в которой он пребывал, стремясь проникнуть в тайны вечной жизни. Дом его наполнен мудростью и бессчётностью артефактов. В свете свечей кабинет звучал щелчком расчёски по колбам, скрипом перьев на пергаменте и шёпотом формул. Он давно не выходил на свет, не показывался людям, одичал среди города. Он непрерывно изучал древние тексты, таинственные мануалы, пытаясь раскроить ключ. Его выцветшие и мутные глаза светились невидимым пламенем страсти, погружаясь в мелькающие строчки забытых свитков, которые он выкупил у дураков-чужестранцев.       Одно имя отемнило ему путь недавно. Николас Фламель. Французский книготорговец, заявивший, что секрет долголетия хранился в философском камне, способ изготовления которого узнал из манускрипта — единственного в своём роде. Он заявил, что именно с его помощью воскрешались мертвецы, это единственный возможный способ — и это было более четырёхсот лет назад. Корни существования живых мертвецов уходили в древние времена.       — И… кхм… вот что интересно, — он по привычке старался говорить громче, но Ян и так прекрасно слышал. — Николас Фламель создал философский камень, который привлёк внимание вампиров из-за его способности обеспечить бессмертие или продлить жизнь. Вампиры узнали о камне и пытались завладеть им, чтобы увеличить свою силу или избежать смерти.       Голос Бэя дрожал от возбуждения. Руки подрагивали, а глаза сияли, несмотря на два бесцветных омута. Его волосы тоже совсем поседели. Когда-то, когда он был моложе, они точно были тёмными, как каштан, или светлыми, как пшеница…       — Философский камень действительно работал?       — Хороший вопрос, мой друг, — Бэй сновал по кабинету, захламлённому травами и ветками, порошками и слизью, активно вдаваясь в раздумья. В гнезде на подоконнике копошилась птица. — Но я понимаю их. Я бы тоже хотел овладеть камнем. Тогда никакая вербена не была бы помехой, не была бы смертью всем нам. Конечно, если всё это не легенды и иллюзии, которые Николя сеял среди них… Я не встречал ни одного вампира в своей жизни, который доказал бы мне, что да — камень работает. С другой стороны, он ведь был один…       — Я не думаю, что камень может даровать жизнь. Это звучит достаточно глупо.       — Вы правы, мой друг, — алхимик закивал и подошёл к столу, куда с хлопком опустил большой фолиант, подзывая к себе Яна. Кабинет вновь наполнил свистящий шёпот: — Однако у него есть много последователей… В том манускрипте, который продал мне книготорговец, вклеены отдельные пергаменты, написанные то кровью, то чернилами, то невесть чем. Быть может, этот манускрипт украден… вот, взгляните.       Ян подтянул к себе фолиант, раскрытый на последней странице. К переплёту на воск и древесный клей приложены письма, послания, подписи, мысли последователей. Кто-то желал возобновить исследования Фламеля, кто-то утверждал, что камень у него, а кто-то… Ян остановился и коснулся пальцами пергамента, написанным кровью.

«Истина прольётся кровью, когда пророчество чёрного кота сбудется. Война мёртвых, перевёртышей и живых неизбежна, как неизбежна смерть».

      Бэй заметил сомнения и прочёл послание ещё раз. Поднял взгляд.       — Что вас так тронуло?       Ян остался молчалив и неподвижен. Война. Пророчество. Он не мог предположить о том, что говорилось о его пророчестве, их могло быть множество, но чёрный кот мозолил глаза. Под кафтаном, на голой груди, неожиданно холодно прижался к коже древний амулет, сменивший множество цепочек и нитей. Мёртвые, живые… Вампиры и люди. Перевёртыши. Псы. Как Харуа — и человек, и волк. Всплывшее имя внезапно разожгло очаг жгучей боли, разошедшейся по грудной клетке и животу. Ян нахмурился и чуть сжал ладонь, пергамент под пальцами скрипнул.       Война неизбежна. Смерть неизбежна.       — Известно, кто написал это послание?       Бэй взглянул на лицо Яна, словно впервые его видел.       — Там есть подпись.       Ян приподнял приклеенные к этому посланию другие листки, отрывая их под испуганный вздох и попытку остановить. Инициалы «К. Н.»       — Это перевод, — Ян ткнул пальцем в написанную чернилами строчку — наверняка сам алхимик этому поспособствовал. — На каком языке написано послание?       — Идиш.                     Ян сидел на берегу реки, расправляя руками помявшийся пергамент. Дома он сверил свою книгу пророчеств с тем, что написано здесь. Последних страниц не было, и он совершенно не помнил, куда они делись, были ли они, что там происходило. Неужто война? А если война, кто одержал победу? Значило ли это, что уже сейчас ему требовалось готовиться к ней? Или можно было её избежать? Были бы под рукой последние страницы пророчества, ему было бы под силу изменить ход истории…       — Дядя, смотри!       Ян обернулся. По долине пронёсся галопом Саша с широкой улыбкой, крепко вцепившийся в поводья, а Дружок возил его кругами; ветер развевал светлые волосы, глаза слезились от скорости, мальчишечий смех разнёсся по всему лугу. Филипп улыбался и хлопал, кричал слова поддержки вслед. Встретился взглядом с Яном; тот улыбнулся и захлопал в ладоши.       Настало время перемен.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, май

Ханян

      Величественный дворцовый комплекс Гёнбок дышал суровой красотой и величием. Это время изменений, время борьбы за власть и влияние. Великая зала дворца — место, где велись дела династии, где принимались и обсуждались важные решения. Здесь старейшины и министры собирались, чтобы обсудить будущее империи, вопросы внутренней и внешней политики, ища решения для беспокойных времен. На улицах Ханяна гуляли люди, обсуждая слухи о мире и процветании. Подобно ветру, который обдувал узкие улочки, надежда на лучшее жила в сердцах обычных людей. Внутри дворцовых стен интриги разгорались, амбиции и желания людей, стремившихся изменить ход истории, сходились в жестокой борьбе за власть и влияние. Лица высших чиновников напряжены, их глаза светились от блеска силы и жажды успеха.       Династия Цин готовила оружия против некогда союзников. Вражеские силы японских островов предлагали свою помощь, взамен рассчитывая на пожизненный долг, который нужно выплачивать столетиями. Людям приходилось тесниться не только с вампирами, на тела которых повешено право неприкосновенности, но и с волками, сходящими с кораблей сёгуна. Теперь они не скрывались, обнажали зубастые пасти, готовые высечь когтями противников. Новая эпоха в японских землях несла на плечах бремя вины за кровопролитные войны, а тело бывшего южного сёгуна теперь похоронено с феериями, чтобы напоминать народу, за чьи идеи они теперь несли грех.       Караван учёных ступил на земли столицы, минуя деревянные сооружения, сараи и дома бедняков. На пути им не встретилось преграды, лишь другой караван, состоящий из купцов: везли в телеге рис, зёрна, водоросли. Торговцы, кузнецы, женщины и дети с интересом следили за лошадьми и всадниками. Знамя чосонской армии успокаивало — не хватало ещё маньчжуров в южных краях! — а всадники выглядели свободно, без сковывающих доспехов, без тяжёлых железных оков на головах. Бледность кожи и длинные волосы говорили о том, что господа важные, прибыли по делам империи.       Чем дальше они проходили, тем меньше шёпота о себе слышали: несколько караванов, даже кареты с резными окнами уже проехали, и их появление мало кого удивило. Тем более известие о том, что король искал себе великие умы со всех местечек необъятной империи, достигло ушей многих. Матери и жёны пытались воодушевить и отправить своих недурных сыновей и мужей, но мало кто соглашался — представать простому люду перед могуществом короля, как стоять в начале тысячеступенной лестницы, когда тот, к кому ты обращён, стоит на самой вершине.       Ханян изменился. Чем ближе к центру города они подбирались, чем чаще на узких и широких улочках виднелись бедняки, попрошайки — скитающиеся из соседних деревень, со всех сторон света, чья гордость столь низка, что лучше просить милостыню у мягкосердечных господ, чем трудиться. Прежний король никогда бы не позволил людям своей империи пасть так низко. Пусть бедность существовала всегда, но ни один человек не заявил бы, что его силы иссякли и теперь его путь — лежать в грязи с протянутой рукой.       Каким бы Сонджо ни был отцом, правителем он был великим. При нём не было разрухи, не было голода; империя процветала, искусно старалась избегать конфликтов, союзничала с теми, кто был готов налаживать контакт. Сейчас же настали смутные времена. Рассматривая жителей и город, Хисын ещё раз думал о том, полезно ли будет для него основаться в столице и заняться наукой. Зачем нужна наука королю Киму? Чего он хотел добиться? Никогда прежде Хисын не задумывался о том, как приходилось обычным смертным людям жить среди правления вампиров. Отвоёвывая свои права, они совершенно забыли о том, что другим нужны еда, кров и тепло — спасение для жизни. Увидев у одного домика маленькую могилку перед дверьми и табличку с пожеланиями погибшему ребёнку, он отвёл взгляд и ожесточился.       Наука для вампиров. Для их жизни и процветания. А что же для людей? Для волков?       Харуа — юный мальчик, бросившийся в бой, чтобы защитить его сына, на чужой земле; храбрый и смелый пёс, отдавший жизнь для того, чтобы спасти его — не должен был умереть зря. Спасаясь от одной жестокости, они пришли к другой.       Гнев Хисына начал медленно, капля за каплей, наполнять чашу.       Чем ближе они подбирались к восточному дворцу Чхандоккун, тем чаще их останавливала стража, чтобы проверить документы. Военные в столице были тут и там, король зачем-то повысил охрану здешних земель; Хисын не мог припомнить, чтобы другие селенья, деревни, города и провинции были защищены столь же упорно. Наоборот, разбои и грабежи случались часто, и если грабили не дом китайского военного, то никто не собирался выяснять подробности. Жизни и ценности утеряли смысл.       На последней остановке перед королевским двором капитан Кан отдал приказ спешиться. Высокие и худые воины, одетые в форму с повязанными крест на крест тканями — отличительный знак королевской гвардии. Все они мертвецы, но молодые, всем не больше пятидесяти лет. Хисын усмехнулся зло и тут же забыл о том, что значит улыбка. Отошёл на пару шагов от своего коня, вглядываясь в пасмурные очертания столицы. Любопытные глядели на них; мальчишка с охапкой трав, прислонившись к зданию и уйдя под крышу, с опаской следил за вооружёнными вампирами. Тех, кто владел не только клыками и бессмертием, но и клинком, стоило бояться больше всего.       Юноша молодой, не дашь и двенадцати весен. Нехорошие, тоскливые воспоминания затуманили взор, и Хисын раздражённо дёрнул щекой.       За то время, пока они шли, ясность дней сменилась тучами. Вот-вот должен был пойти дождь, благодаря которому вырастут лесные ягоды, поднимутся грибы. Хисын повёл плечами и среди толпы разыскал девушку. Она непоколебимо стояла возле своего жеребца, подолы штанин скрывали ноги, обутые в сандалии. В высокий длинный хвост вдет серебряный гребень в виде паука — искусная работа.       Если бы не общая цель, она бы сошла за дочь придворного гвардейца, вынужденную с раннего детства обучаться войне.       — Имя?       Дошла очередь. Хисын шагнул к Лунме, касаясь её шеи, успокаивая настороженную кобылу. Дворовые псы обходили каждого прибывшего учёного. Не хотят допустить тех, у кого счёты с королевской семьёй; тех, кто предал империю. Назвать чужое имя — слишком глупая попытка обмана. Лица его, однако, давно уже никто и не вспомнит, а преступников современных стража держит портретами перед лицом.       Хисын не изменился в лице, даже когда гвардеец гневно стукнул нагинатой по земле. Тонкое оружие с длинным древком и изогнутым лезвием. Японские введения в армии уже заметны.       — Ли Хисын.       Мужчина проверил имя и вписал в список с людьми, прибывшими с северной пхеньянской провинции. Всех учёных делили на группы, наверняка будут сверять юг с севером, кто из них принесёт больше пользы. Имя ничего не дало и лицо стражника никак не изменилось, а если его имя и известно королю, то тот его уже забыл за прошедшие года. Память — человеческая вещь. Слабая и хрупкая.       После записи стража отпустила караван, к ним приставили сопровождающего, который взялся отвести учёных ко дворцу. Чхандоккун выглядел меньше Кёнбоккуна, не столь массивным, но и здесь было множество павильонов, аллей, казарм. В саду вились базальтовые вьющиеся дорожки, журчали ручьи, в воде переливались разноцветные карпы. Подстриженные кусты и искусственно изогнутые деревья сотворяли изящество. Над входом в резиденцию висело два знамени: красный флаг империи с оранжевыми и белыми символами и алый флаг с белым кругом, внутри которого за собственный хвост пожирала себя красная змея.       По заборам разросся плющ. Широкие листья дрожали от ветра, тонкие гибкие стебли качались. Небо было ясным, и лучи солнца играли на зелёных холмах, покрытых созревшими злаками. Ветер ласково касался ветвей деревьев. Караван проехал мимо изящных садов с красочными цветами, расцветающими весенними красками, прошлись по мосту над озером. Конюхи в невзрачных чёрных одеждах выступили из тенистых уголков, чтобы встретить прибывших. Ожидавшие приезда, они подошли к капитану Кану и главе Чхве Юньсону, получая разрешение на размещение лошадей в конюшне. С любовью и заботой они забрали уставших лошадей и направились к стойлам, чтобы удостовериться, что животные получат необходимый уход. Только все спешились, как двери дворца открылись, и к ним направились несколько вампиров в роскошной алой-золотой одежде, украшенной изысканными вышивками и жемчугом.       Высокопоставленные чиновники или же доверенные лица короля — среди них был не безызвестный Чхве Бомгю, секретарь и близкий помощник короля, Кан Тэхён, министр и главный советник дворца, и ворович поля, аристократка чакася, изумительная Хо Юнджин. Они встретили учёных с уважением и теплотой, благословив их прибытие и оказав радушный приём.       — Достойные учёные мужи, — Бомгю приветливо и гостеприимно вскинул руки, — рады приветствовать вас в королевском дворце. Король глубоко ценит ваши мудрость и знания и ждёт с нетерпением вашего визита. Пожалуйста, следуйте за нами, и мы приведём вас к вашим комнатам. Ваши сумки заберут придворные слуги. Сегодняшний день вы можете посвятить себе, а вечером вас ждёт ужин, на который явится король.       Под предводительством высокопоставленных представителей дворца учёные отправились в сторону гостевых домов. Все они были наполнены чувством радостного предвкушения и трепета перед встречей с самим королём. Некоторые из гостей переговаривались, обсуждали убранства. Хисын теперь мог рассмотреть всё без спешки, медленно ступая по тропе, сложив руки перед собой в рукавах халата. Когда он был здесь единственный раз, во мгле ночной, ему не удалось насладиться видом роскоши. Когда смерть витает вокруг, нет возможности увидеть что-либо, кроме жажды спасения.       Ало-изумрудные здания украшены изысканными деревянными резьбами, росписями и керамическими панелями. Вдоль тянулись деревянные стелы с высеченными изображениями журавлей, черепах, облаков, лошадей и хризантем — символов мудрости, благополучия и власти. Всюду виднелись, пусть и замаскированные, китайские изысканные растительные орнаменты, изображения птиц, рыб, драконов и фениксов. Стены помнили всё. И многовековой союз тоже. Люди могли закрыть глаза и забыть о том, кто всегда протягивал руку помощи, но стены — никогда, даже если человек заручится её разрушить.       — Многоуважаемые господа, здесь расположены ваши покои, — Бомгю завёл северных гостей в один из двухэтажных домов и достал свиток, где выписаны имена и комнаты. Его волосы до плеч были распущены и вились, передние пряди слегка небрежно собраны в тонкий хвост. Выглядел он молодо, но никто не сомневался — это лишь иллюзия. — Господа, слышите своё имя и подходите ко мне. Господин Кан отведёт вас к нужной комнате. Ваши вещи или уже доставлены, или вскоре доставят.       В подтверждение несколько слуг прошли рядом, неся сумки, шкатулки, мешки и сундуки. Недавно построенный домик прекрасно подготовлен для проживания, и учёные рады получить возможность обустроиться здесь. Некоторые шептались о том, что будет превосходно, если удастся во время работы пустить здесь корни и начать числиться в ряду аристократов.       — Ли Хисын, — назвал Бомгю, не отрывая взгляд от свитка. Мужчина сделал несколько шагов вперёд, выбираясь из группы. Осталось не так много гостей — почти все разошлись по комнатам. — Ким Джиун, Сон Ханбин…       Ещё двое подошли к ним, но ни один не взглянул на Хисына. Произошла небольшая заминка, палец Бомгю остановился на имени, слишком похожим на женское, и он вскинул голову, жестом попросив названных разойтись и дать ему увидеть оставшихся пятерых людей.       — Шим Рюджин — кто из вас?       Вперёд храбро и непоколебимо сделала шаг девушка. Если не всматриваться в лицо и глаза, её легко спутать с нескладным робким юношей, которого ещё не коснулся физический труд. Блестящий длинный хвост качнулся, взгляд твёрдо и уверенно упёрся в глаза секретаря, да так, что он почувствовал давление на собственный череп и волю.       — Интересно, — хмыкнул он. — Учёная дама?       — Верно, господин секретарь.       — Что ж, — кивнул он. — Будете жить с этими господами. Уж если ваша светлая голова занята мужскими делами, вас не должно стеснить и ложе рядом с ними. Таково равноправие. Право учиться и изучать науку…       Нельзя не заметить, как на губах Бомгю появилась ядовитая улыбка, пускай он поспешно её скрыл, вновь опуская глаза в список. Хисын взглянул на названную Рюджин, наконец завладев её именем, и она посмотрела в ответ. Не менее тяжело и твёрдо.       — Господа, пройдёмте со мной, — позвал их Тэхён.       Его волосы уже начали светлеть, как у старых людей, и это отличало его от аристократки и секретаря. Советник действительно был мудр и сведущ в делах правления, умел разделять верное и неверное. Двинувшись вперёд по коридору, Хисын почувствовал на коже резкое напряжение и повернул голову. Аристократка, заправив прядь волос за ухо, проводила учёную женщину взглядом и потянулась к уху секретаря, что-то коротко прошептав.       Дворцовые интриги. Впутываясь в учение, Хисын предполагал, что этого не избежать. Думала ли об этом Рюджин?       Комната оказалась просторной, с высокими потолками и большими окнами, которые позволяли вторгаться внутрь свету луны и звёзд ночью, солнцу и лучам сквозь облака — днём. Внутри комнаты расположены четыре односпальных матраса на подиуме, обставленные вокруг деревянными задвижными дверцами с японской живописью, чтобы обеспечить уединение во время сна. В центре комнаты стоял длинный, тяжёлый стол из массивного дерева, на котором можно разместить манускрипты, аналитические инструменты и образцы тканей и минералов для изучения. У стен стояли полки для книг, пока пустые.       Стены комнаты украшены изящно вышитыми коврами и картинами ночных пейзажей. Висящие лампадки, установленные вдоль стен, создавали таинственное и приглушённое освещение, при этом не нарушая ночную атмосферу. Пахло благовониями и женьшенем. Хисын прошёлся по комнате, убрав руки за спину, осматриваясь и прислушиваясь к месту. Двое других мужчин сразу осмотрели спальные места, девушка выглядела несколько нервно.       Из окна открывался вид на сад, другие дома и небольшую часть сада. Хисын встал у окна, когда слуги занесли их сумки, и тогда он сильнее, отчётливее услышал запах человека. Все слуги при дворце являлись людьми. Один из них прочёл именную записку на ящике с замком, а затем встретился взглядом с Хисыном. Возможно, ни один из вампиров не смотрел на него прежде так долго и твёрдо, внушительно, потому что юноша испугался и зажался, а задрожавшие руки не смогли с первого раза поднять ящик.       Хисын подошёл к нему и положил руку на плечо. Горячее, обжигающее даже сквозь одежду. Ни один сытый вампир не сумеет быть настолько тёплым.       — Человек. Что ты здесь делаешь? — он грозно глянул на остальных слуг, которые испугались его громкого голоса и выстроились в ряд у стены, сложив перед собой руки. Каждый опустил голову. — Здесь все слуги — люди?       — Да, — в открытом проёме показался Бомгю с милейшей гостеприимной улыбкой, но только он увидел настороженных слуг и руку гостя на плече одного из них, сразу нахмурился и сбросил весь игривый настрой. — Что-то стряслось?       Кажется, у троих гостей из четверых не было вопросов, или же они предпочли их не задавать. Ким Джиун, крепкий мужчина, при взгляде на которого и не скажешь, что его ум принадлежит учению, а не стали и полям, на ощупь проверял подушки, одеяла и целостность матраса. Сон Ханбин, юноша с живыми, всё ещё молодыми глазами с интересом посматривал на слуг и секретаря, но упорно делал вид, что занят разбором своей поклажи. Рюджин, похоже, была единственной, кто не скрывала интерес и в открытую ждала, чем обернётся разговор.       Хисын отпустил слугу.       — Почему в слугах люди, а не вампиры?       — О, — Бомгю прищурился, а неизвестный мальчишка отошёл к своим собратьям, присоединяясь к провинившемуся ряду. — Милостивый господин не признаёт людей. Ну сразу видно — душа учения. Вековая мудрость сосредоточена в ваших глазах. Я сразу понял, что внутри вас находится огромный храм знаний, а ваше тело — лишь сосуд для…       — Вы считаете людей ниже себя, господин секретарь? — хмыкнул Хисын. Бомгю прервался на полуслове и захлопнул рот от удивления. — Люди заслуживают быть лишь слугами? Ради этого сотни тысяч людей умирали при короле Сонджо? Чтобы империя разделилась на достойных и недостойных? На кошек и мышей? На змей и крыс?       — Что вы, господин! — Бомгю спохватился и тихо шикнул, слуги мгновенно поклонились им и выбежали из комнаты, оставляя высших существ разговаривать наедине. — Вы уж простите нашу невнимательность. Вы наверняка не осведомлены о ситуации при дворце, — Бомгю снисходительно улыбнулся. — Понимаете ли, среди молодых дев и юношей есть многие, кто желает… возвыситься. Обрести вечность. Пройти через воскрешение и встать… на высшую ступень человечества, — он улыбнулся, словно в голову пришла светлая мысль, которая тут же объяснит всё гостю и сгладит недоразумение. — Как из Поднебесной возвыситься до Небесных Долин.       Рюджин за спиной заинтересованно хмыкнула, глядя на Хисына. Увы, Бомгю не получил ту благосклонную реакцию, на которую рассчитывал. Гость с севера сделался ещё раздражительнее и агрессивнее, и секретарь невольно сделал шаг назад, чтобы не попасть под горячую руку. Или клыки.       — Мерзость, — этой информации ему хватило для прояснения горестной картины. — Интересно, на народ так повлиял новый король или конфуцианство?       Бомгю почувствовал себя облитым грязью с головы до ног. Он посмотрел на Рюджин, что ответила ему равнодушием, но в глазах её он увидел насмешку и надменность. Никто во дворце не посмеет так с ним себя вести! Поправив ворот халата, секретарь поклонился оставшимся гостям, пожелал им хорошего дня и напомнил об ужине в часе собаки, после чего поспешно удалился и гневно отправился в кабинет короля.       Хисын поднял свой ящик и поставил возле кровати, присаживаясь на низкий подиум с матрасом и доставая из заколки в хвосте тонкий ключ. Этот замок он выковал самостоятельно, чтобы ни один человек не добрался до его собственности. В одном этот глупый молодой секретарь был прав — Хисын мудр и хитёр, этого ему достаёт. В ящике нетронутыми и целыми лежали свитки, пергаменты и книги, а также собственные рукописи, бережно сшитые, составляющие целую историю и просвещение. Внутри связанными лежали перья, кисти, чернила. Одна баночка была неплотно закрыта и немного чернил попало на переплёт, оставив пятно.       — Защитник людей?       Хисын поднял голову. Ханбин и Джиун продолжали заниматься своими делами, а вот Рюджин вперилась взглядом в него. Он постоянно вспоминал о том, как она игнорировала его на протяжении дороги. Её меч висел в ножнах за стыке спальных стен, будто бы защищая постель. Подойдя к окну, она сдвинула его вбок, впуская майский тёплый воздух, ловко скрутила в пальцах тонкую бумагу, набитую травой, и подожгла огнивом. Серый дым потёк на улицу.       — Люди не нуждаются в защите. Но и не заслуживают жить в псарне.       — Оттого-то ты и защитник.       Рюджин сомкнула губы, дым медленно вышел через рот и нос. Длинный хвост лежал между острых лопаток, длинные штаны плотно обтекали её бёдра, приковывая взгляд. Она наклонилась, упираясь локтями в окно, и пришлось сделать усилие, чтобы отвести взгляд от бёдер. Джиун тоже время от времени поглядывал на неё.       — Мне незачем их защищать. Но и бесцельно третировать — тоже. При короле Сонджо всё было… иначе. Блага были у всех. Без голода и ненависти, — хмыкнул Хисын. — Но вам не понять. Вы молоды…       — Так ли прекрасно было? — усомнилась Рюджин. — И поэтому воевали?       — Война случилась по вине японского регента, — он помрачнел на глазах. — Старик решил доказать миру, кто здесь хозяин, Убил много людей, — и моего сына тоже.       — И кем был этот регент? — ухмыльнулась Рюджин, дёрнув нервно щекой. — Человеком. Все войны затевают люди. Не мы. Ни ты, ни я, ни какой-либо другой вампир.       — Нет войны, но и мира нет, — остался при своём Хисын. Он встал, отряхивая рукава и штаны, затягивая пояс халата потуже, намереваясь поскорее покинуть покои и прогуляться в одиночестве в саду. Может, хотя бы дворцовые кролики всё ещё живы. Может, прогуляется на Лунме по городу…       — Ты просто старик, который никак не может вылезти из прошлого, — хмыкнула Рюджин. Её самокрутка канула за окно, рассыпаясь при падении, исчезая прахом. Не дав мужчине выйти, она подошла к нему, заглядывая в лицо. — Не знаю, что старейшина нашёл в тебе, Ли, и почему он считает, что ты в своём уме. Вечность не идёт тебе на пользу, ты начинаешь сходить с ума, совсем как человеческие старики, которые превращаются в немощных детей. То, что ты всё ещё выхаживаешь отпрыска короля Кюна, доказывает это. Твоё тело здесь, с нами, но твой мозг остался в прошлой эпохе, — в её взгляде промелькнуло презрение. — Среди учёных нет места тоске по прошлому. За нами будущее.       Хисын стиснул челюсти, обвёл взглядом соседей, но они сразу же отвернулись, словно стыдясь или опасаясь отвечать ему. Приняв это, он оставил девушку без ответа и покинул покои, чтобы поскорее выйти на улицу, вывести из конюшни свою кобылу и пропасть в городе до самого вечера. Хисын был зол на весь мир, но в первую очередь на себя. Конфуцианские идеалы вновь подчёркивались новой властью как единственно верный путь для управления страной. Не только в семье, но и во всей империи должен соблюдаться порядок в отношениях между старшими и младшими. Воспитанный человек со всеми вежлив, он не грубит тем, кто ниже его по положению, и не заискивает перед теми, кто выше. Звучало весьма правильно для людей, что столкнулись с унижением. Ханян принял множество бедняков и попрошаек, преображаясь в место, где тоска и нужда стали ощутимыми чертами городской жизни. Многие жители, ранее не испытывавшие нужды, теперь оказались на грани выживания.       Лунма притормозила, когда они вырвались из стен дворцового комплекса, и стала неспешно прохаживаться по оживлённым улицам Ханяна, давая возможность всаднику осмотреться вокруг, наложить на старые раны новые повязки. Хисын стискивал в ладонях поводья и всматривался в стены. Дома выглядели совсем уж родными, а вот люди были иными: истощёнными, несчастными. Такими, словно война никогда не кончалась. Изобилующая жизнь и разнообразие, которые были характерны для Ханяна ранее, сменились тяжёлым воздухом бедствия и отчаяния.

      Хисын проехал мимо площади с эшафотом. Меч, воткнутый в доски, проржавел, на его эфесе столбе были повязаны сотни ленточек в память о всех погибших здесь. Вокруг него стояли свечи, сгоревшие и потухшие, растаявшие и почти невредимые. Каждая свеча подарена погибшему здесь человеку. Он подъехал ближе и вчитался в записки. Были убиты женщины, дети, мужья, старики — за малейшую провинность. Ветер заплутал в волосах Хисына, и он почувствовал невыносимую тяжесть на плечах, на груди и внутри сердца. Место, в которое он так рвался, оказалось разочарованием и запустением. Оказалось крестражем печали и тоски. Он повёл Лунму дальше, надеясь выбраться из оков каменных джунглей.       Что было бы, отправься сюда Кванхэ? Смог бы он справиться с таким количеством чувств? Говорят, чем ближе столетие приближалось к человеку, тем более податливым он становился и более ранимо относился к событиям жизни, к своему прошлому, к окружающим. Хисын раньше с трудом мог понять это. Но теперь, блуждая на пепелище собственных воспоминаний, он не мог избавиться от самого ненавистного чувства — горечи. Ему становилось всё сложнее смотреть на гуляющую стражу, на воинов из армии, на обычных жителей, на торговцев. Листья шелестели так же радостно, наполняясь энергией солнца, в старых узких улочках по-прежнему слышались детский смех и переговоры влюблённых, но чем больше беззаботной жизни встречалось среди бедности, нищеты и страданий, тем сложнее было дышать.       Не выдержав волны эмоций, Хисын хлопнул кобылу по бедру и свернул с главной дороги, сбегая от своих страхов, мыслей, сбегая от той реальности, в которой жила столица. Жила империя.       Сначала позади оказались рынки, затем — жилые скромные дома, потом просёлочные дороги и редкие хижины. Лунма вывела хозяина к озеру и той долине, где всё началось и одновременно закончилось. Где много лет назад, в апрельские метели, случился раскол. Хисын притормозил и спешился раньше. Высокая трава волной блестела на солнце, яркие точки цветов мигали среди зелени. Держа лошадь под уздцы, Хисын всматривался в траву под ивой, щурясь и сдвигая тоскливо брови.       Воспоминания слово ожили. Так много лет скрывались в толще памяти, и тут — ожили. Словно и не прятались никогда. Одна душа в тот день обрела вечный покой, другая — вечное скитание. И только третья затерялась где-то в этом мире, и никому не известно, встретятся ли ещё их души. Он стоял долго, чувствуя ветер между пальцев рук, следя за полётом одуванчиков, за их белыми юбками. Нити ивы переплетались, как пальцы кисэн на струнах. Таких же, что внутри него — алые и синие струны, сплетённые в бьющееся не по своей воле сердце.       Если бы предстала возможность спасти сына ещё раз, взамен отдав ему свою жизнь, он бы сделал это. Хисын спустился вниз по крутому склону, отпустив Лунму гулять без сбруи, и дошёл неспешно до озера посреди долины. На берегу ветер стал холоднее, воздух смешался с запахом воды, лягушек и камышей. Скомканный лист бумаги уткнулся в бедро, и Хисын вынул из кармана старый пергамент. Нелепо нарисованная чёрная кошка тушью поверх его манускрипта. Хисын смотрел на неё, родную и далёкую, а видел перед собой мальчика, которому сильнее запахивал халат, чтобы не промёрз на улице, которого учил охоте, с которым гулял по лесу и остерегался ловушек. С которым стриг волчонка, с которым читал Тэджангён. Которому, невзирая на риск, вложил оберегающую веточку вербены, прощаясь будто бы навсегда.       Хисын протёр глаза левой ладонью, собирая на подушечках пальцев слёзы.       Озеро, сохранившееся в долине, было для него оазисом вечности — место, где время остановилось, где красота сохранена самой природой, где не властна рука человека. Здесь мир расцветал, каждый лепесток цветка, каждая дрожь листа, каждый лучик солнца замерли в ожидании. Высокие акации, вишни и клёны простирали короны к небу, создавая тень для уставших путников, которые находили убежище от жаркого солнца. Плетущиеся виноградные лозы образовывали зелёные тоннели, где пение птиц и шелест ветра создавали музыку, звучащую вечно. Водное зеркало отражало небеса и землю. В этом месте нет горя, лишь тишина и покой, здесь каждый мог прикоснуться к воде, словно к эликсиру, и найти исцеление для души.       В окружении вечнозелёных лесов, мирных ручьёв и благоухающих цветов всегда казалось, что сердце уходило в невесомость, больше не грузя тело буйством. Это место заставляло забыть о печалях и тревогах. Но чем больше Хисын сидел здесь, тем больше открывалась его душа, не находящая покоя долгое столетие. И только теперь он позволил себе показать слабость, покрыться трещинами, из которых струился мутный свет.       Хисын встал, снял с волос ленту и обвязал вокруг ветви большого неподвижного дерева. Говорят, это дерево исполняет желание, если о чём-то очень крепко грезить.       Он вернулся во дворец к часу собаки. На сердце было подозрительно легко и безмятежно, и он даже думал о том, что после ужина ему удастся быстро и спокойно уснуть, чтобы завтра заняться первыми приготовлениями в обсерватории. Кроме того, он наполнился уверенностью пронести сквозь народ свои учения, его цель вновь подпалилась с новой мощью — пора остановить деспотичное правление короля Кима. Однако сначала действительно следовало посетить ужин и ознакомиться с господами, населяющими дворец.       Во дворе Хисын передал Лунму конюху и вернулся в гостевой зал, пройдя через просторные сады, стуча сапогами по красным мостам. Не осталось ни стыда, ни злости. Каждый в праве считать так, как научился этому сам. В комнате оказался один лишь Ханбин, сидящий в закутке своей кровати под светом висящей лампадки. Он читал книгу в переплёте и спрятался сильнее, когда в комнату вошли.       Хисыну требовалось переодеться для ужина. Он достал свежий халат, расправил его и прислушался. Вечерняя тишина всегда казалась ему более успокаивающей, чем ночная. Вечер — когда семья собирается вместе за ужином, когда рабочие идут домой, где их ждут, когда жизнь цветёт после работы, школ, полей и долин. Когда все вместе. Ночь — когда все одни. Нет ничего беднее ночи.       Одна ночь, один в ночи, одиночество. Испытав однажды вечер воссоединения, Хисын перестал любить свободу ночи. Она стала казаться ему пугающе могущественной и угрожающей.       Хисын медленно избавился от пояса, от верхнего халата, сложив их на своём одеяле. За время пути они лишь единожды остановились на постоялом дворе и ему удалось воспользоваться баней. Человеческие привычки, повторяемые из года в год, никак не покидали его, а грязь всегда ощущалась липкой тенью после дня вне дома. Сев на пол перед сумками, он достал марлю, слегка пожелтевшую от времени, немного смочил её водой из фляги и протёр тело. Потёр плечи, шею, грудь, живот и бока. Потёр влажным полотенцем за ушами, время от времени чувствуя на оголённой спине чужой прыткий взгляд.       Штаны, носки он тоже снял и сложил, тратить воду на ноги не стал, медленно оделся, поправляя все слои и воротники так, чтобы выглядеть достаточно торжественно и сдержанно. Хисын никогда не присутствовал на ужинах в королевском дворце и понятия не имел, чего стоило ожидать, но не идти не собирался. Если его целью стало свергнуть короля, стоило разузнать про расположение помещений для безопасного передвижения, познакомиться с нужными персонами, узнать больше о чиновниках и аристократах, приближенных к королю.       И поэтому ужин обязателен.       А вот Ханбин, похоже, идти не собирался.       Голые стопы елозили по одеялу, едва касаясь подушки, дверца не была задвинута до конца. Хисын воспользовался посеребренным зеркалом, чтобы поправить халат на выход, вынул из сумки гребень и распустил волосы, вновь причёсывая их. Вечерело, сумерки смыкались над дворцом, подожжённые свечи окрашивали часть комнаты в синий из-за стекла лампадок, другая часть — в красный. Светлеющие пряди притягивали цвет, волосы стали похожи на густую кровь. Вновь завязал высокий хвост шнуром из хлопка, оставив у лица две передние длинные пряди. Они сужали и без того худое узкое лицо, заостряли взгляд.       Хисын проверил замки на ящике, накрыл его одеждой, а ключ снова вернул внутрь заколки, закрепляя под хвостом.       В тенистом сквере головокружительные ароматы цветов витали в воздухе, смешиваясь с запахами пряностей, которые витали из дворца. Кисэн — чудесные улыбчивые девушки с прекрасными причёсками и нарядами, поющие, играющие на инструментах, поддерживающие светскую беседу — разворачивали магическое представление, создавая завораживающие узоры света и тени во дворцовом зале. Их веера плавно мелькали у лиц, некоторые танцевали на сцене у расписной стены, другие играли на струнном каягыме. Убранство зала отражало величие прошлых эпох и процветание империи, с золотой резьбой и драгоценными камнями, усыпанной на полу и стенах. Каждая щель между досок сияла так, словно в неё втёрли прах подземных кристаллов. Завитки дыма из курильниц и лёгкая музыка таинственно заполнили помещение.       Министры и аристократы, дворяне и военные, великие и вечные — все приглашены на этот ужин. Выдающиеся угощения украшали каждый стол: острые похлёбки с мясом, рис с овощами и морепродуктами, рыба, листья лопуха, лотос, собаки. Вампиры, подобно людям, тоже угощались небольшими порциями, пускай не нуждались в плотном ужине. Гости беседовали о происходящих в стране событиях, делясь мыслями о предстоящей перемене во дворце, которая могла изменить жизнь каждого жителя великой империи. В этой ночи дворцовый двор заиграл, словно книга, в которой каждая страница наполнена новыми откровениями и тайнами.       На входе безликая служанка встретила посетившего ужин Хисына, поклонилась ему и попросила следовать за ней, к столику. Ещё на подходе гнетущее чувство отдалённости настигло его, давя на плечи. Ему не уготовано судьбой находиться в подобных местах. Такие вечера не для него. Он, словно слива среди клубники, чувствовал себя грубо неуместно, и даже красивые мелодии и танцы не могли унять этого чувства. Служанка подвела его к столу, за которым уже сидел сосед, Ким Джиун, в тихом одиночестве. Поклонившись, служанка пожелала хорошего вечера господам и вернулась к дверям.       Хисын подмял праздничные одежды и сел на подушку.       Танцы кисэн наполнены изяществом и элегантностью — красивые движения рук, вееров и тела; их танец не просто гибкость и грация, это целая история, словно безмолвный театр: чтобы передать эмоции, сюжеты или духовные понятия, танцовщицы использовали жесты, мимику, взгляды. Они украшены цветами, драгоценными камнями. На сцене закружились несколько кисэн, сдерживая внутри круга главную танцовщицу, а затем, когда разошлись, на голове её появилась корона из лилий. Она взмахнула веером и подбросила его, чтобы ловким и плавным движением поймать и рухнуть, словно лебедь.       — О вас ходят слухи, — вдруг произнёс Джиун.       Хисын нехотя перевёл на него взгляд. В тарелке у него лежало одинокое печёное щупальце осьминога. Чёрные волосы Джиуна вились у лица, под глазом цвела родинка, очень ясная и тёмная одновременно.       Его руки бережно, раз за разом, терпеливо тянули волосы назад, гребнем проходясь от корней к кончикам, чтобы собрать сыну хвост. В отличие от непоседы-волчонка, он сидел смирно и лишь вздыхал, когда пряди натягивались слишком сильно. Волчонок же сидел у окна, повернувшись к рассветным лучам спиной, упирался обеими руками о табурет между ног и, покачиваясь, наблюдал за ними. Недолгое, счастливое время.       Харуа улыбался совершенно беспечно, чёлка больше не лезла непослушно в глаза, и думал он о чём-то, известном лишь ему одному.       — Чонвон-хён, у тебя родинка над глазом.       Чонвон не был удивлён этому известию. Смело было предположить, что он и вовсе догадывался о ней раньше. Хисын заинтересованно хмыкнул, но не перестал расчёсывать. Это доставляло ему нежное удовольствие.       — К чему сказал? — спросил Хисын.       — По легенде, родинка над глазом означает благополучие и счастье в жизни, — улыбнулся Харуа. — Мама мне рассказывала об этом. Поэтому у тебя, хён, будет прекрасная жизнь!       — А у родинки под глазом есть значение? — он не старался звучать снисходительно, но это вышло само. Однако Харуа не смутился. Счастливый щенок.       — Конечно, — кивнул он, но пояснение далось ему с некоторой грустью. — Люди, у которых есть родинка под глазом, рождены проливать слёзы и страдать.       Хисын смотрел на тёмную родинку под глазом и не мог избавиться от наваждения. А Джиун, противоречиво улыбающийся, продолжил:       — Я, право, склонен относиться к слухам с недоверием. Да и не при всех будет сказано. Здесь слишком много лишних ушей. Если вы не против, могли бы мы после ужина прогуляться во дворе и познакомиться ближе. Уж если мы теперь соседи и коллеги.       Хисын смерил его нечитаемым взглядом.       — Я не ищу друзей. Прошу простить.       Джиун открыл рот, но его прервала подсевшая к ним красавица-кисэн, прикрывая лицо веером. Каштановые волосы струились по плечам, бликуя в свете восковых ламп, в её кошачьих глазах сверкали огоньки. Человек. Хисын вспомнил слова Бомгю о том, что все люди во дворце служили лишь потому, что желали вечной жизни. Желала ли этого танцовщица за их столом?       У дверей вдруг поднялся громкий шёпот и шум, и даже ниочёмный разговор кисэн и Джиуна прервался. В дверях появилась могущественная фигура мужчины с щетиной, в халате с военным шарфом, с блеклостью и отчуждением во взгляде, но принятием на лице. Король Ким Ёнджэ. Все гости поприветствовали его поклонами, затем снова сели на свои места. Хисын, не отрывая взгляда, услышал голос с другого стола:       — Поговаривают, король много лет назад потерял единственного сына…       — Ужас… прожить вечность без супруги и ребёнка, что ужаснее — потерять его при жизни. Дитя погибло раньше родителя…       — Ничего ужаснее не может быть для того, на чью долю выпал жребий стать родителем…       Хисын прищурился к фигуре короля. Тот кивнул нескольким знакомым лицам в зале, блуждая по нему глазами, словно кого-то ища. Задерживаться на ужине он точно не был намерен. Мало кто видел, особенно сидящие далеко от дверей, но в коридоре его ожидали стражники с нагинатами. И всё это было неспроста. В поле зрения появился секретарь Чхве, одетый в белый халат с висящими с пояса кисточками. Он держал в руке свиток, открыл его перед королём, а затем показал другой: более старый, тёмный, пожелтевший и порвавшийся местами от времени. Король лишь качнул согласно головой, а затем поднял тяжёлый взгляд на Хисына. Этот жест навёл страх на сидящих в зале.       — Взять его. Привести в обсерваторию.       Стража беспрепятственно пробралась в зал, напугав гостей, и Хисыну не хватило сноровки, чтобы вовремя вскочить и избежать оков. Его словили стражники, он едва ли не сам прыгнул к ним в руки, тут же сковали цепями, словно опаснейшего преступника. Жар, а после холод прошёлся от головы к плечам, ледяные иголки укололи ноги и запястья. Король уже вышел вместе со своим сопровождением, а Хисына вывели в коридор, оттуда — к выходу из главного дворца.       — Надо же… — хмыкнул он, даже не сопротивляясь. От двоих стражников исходил человеческий запах. — В чём же обвинение, почтенные?       Никто не ответил. Его приказали отвести в обсерваторию, где, как известно, уже завтра обустроят свои рабочие места учёные, начнутся исследования, сборы материалов, манускриптов, книг. Не темница, не решётка, не эшафот, не изгнание. Чего от него ожидали? По пути Хисын встретился с прогуливающейся по коридору Рюджин. Она остановилась у стены, хмуро следя за процессией, но не вмешалась и не усмехнулась, взгляд её остался столь же стальным и хмурым.       Хисына вывели на свежую улицу, иногда подталкивая в спину, если его шаг замедлялся. Когда приходило время сворачивать, его грубо толкали в сторону, тянули за цепи на руках, рычали на ухо нечленораздельные ругательства, словно он вручён в руки бандитов, разбойников, что грабили нищие деревни, а не дворцовой стражи. Время менялось. Теперь в ликах знати мелькали совсем уж обезображенные властью свиньи. Собаки со столов и то стали бы лучшими компаньонами.       Базальтовая дорожка вела через арку в стене на задний двор, где отстроили ещё одно, уже огромное здание в несколько этажей, принадлежащее комплексу — обсерватория. Большие чистые помещения со столами и верстаками, алхимические столы и принадлежности, склянки и банки, кольца и щипцы, изоляторы и личные кабинеты. Внутри всё притягивало взгляд. Хисын скромно водил глазами по многочисленным раздвижным дверям, вчитывался в таблички с чернилами. Пока не упёрся взглядом в одну из них.       Полигон.       Жар и холод вновь овладели телом. И теперь он почувствовал желание вырваться и сбежать, воспользовался слабостью охранников и одного ударил ногой между ног, второго, извернувшись, огрел локтем в висок. Однако удача недолго оставалась на его стороне: их двое, они вооружены, а он один, со связанными, совершенно голыми руками. Тупой стороной нагинаты один стражник ударил его по спине, сбил с ног, заставив завалиться на пол. Волосы расплескались по блестящему девственному полу, который завтра очернят десятки ног. Он смотрел снизу вверх на мучителей, но во взгляде всё равно оставалось превосходство.       — Вот же дрянь… демон.       Хисын хмыкнул, уголок губ дёрнулся. Люди такие люди. Самоотверженные, глупые, неуязвимые. Второй стражник схватил его за волосы и поднял, заталкивая на полигон, швыряя на пол. Это помещение было квадратным, дверь запиралась исключительно снаружи на замок. В стенах были оконные дверцы из других комнат. Удар о твёрдый пол выбил воздух, руки ободрались о шершавую поверхность, которую не старались отшлифовать и бросили, как есть.       Принесли стул со спинкой, вновь подняли за волосы и отдали затрещину, чтобы перед глазами помутнело. Руки и ноги стали пульсировать и дёргаться от сокращений, шея задрожала. Грубыми верёвками второй связал его по рукам и ногам, приматывая накрепко к стулу. Чувствуя чужую кровь на губе, уже не такую человечную и нужную, Хисын запрокинул голову и уставился в свет звёзд и ночи; узорчатое потолочное окно, обрамлённое крышей с черепицей, помогало видеться с самым необъятным, что есть в мире — небом. Оно везде одно. Оно везде своё.       — Мерзость, — шикнул мужчина, проверяя со стороны крепления.       Хисын качнул головой и посмотрел ему в глаза. Бледное лицо и яркое кровавое пятно на губе различались так сильно, а взгляд был таким увесистым и хищным, что лицо стражника тоже несколько побледнело.       — Пошли. Мы сделали что велено. Остальное не наши проблемы.       И ушли, заперев дверь. Хисын отчего-то был полностью уверен: ему не выбраться отсюда. Грудь вздымалась и опускалась тяжело, ему приходилось прикладывать усилия, чтобы дышать. Воздух пробирался внутрь, касался его лёгких, пробирался глубже, обволакивал бегущую по телу кровь, делал его искусственно живым. Сердце билось грубо и мощно — слышно в ушах. Его праздничные, единственные красивые вещи испорчены и испачканы. Чудно.       Всю ночь Хисын смотрел неподвижно в небо, считал звёзды, иногда проваливаясь в тревожный сон. Уже спустя час он перестал чувствовать руки и ноги, а стоило ими пошевелить, как движением отдавалось иглами, по коже словно начинали ползти черви, и было их так много, что тошнило. Он просыпался и снова впадал в беспокойство сна, считал овец, которых видел днём в долине, и снова дремал. А когда утренние лучи скользнули по стене, добираясь до пола, когда широкий свет озарил помещение и коснулся макушки, подсвечивая волосы, Хисын увидел их: десятки лиц в окнах, смотрящих на него. Среди них он увидел и своих соседей. Джиуна — он был хмур и сосредоточен, словно взвешивал решения в голове. Видел Ханбина — юноша с трудом верил своим глазам, однако его удивление второсортно — перед прибытием он уже всё узнал от других. Видел даже Рюджин — её лицо прочесть было невозможно.       Он усмехнулся и устало повёл взглядом по комнате. Вдалеке, в коридоре послышались шаги. Он сразу понял, что шли к нему, насторожился и выпрямился, ожидая гостя.       Им оказался Ён Кисун. Главный лекарь столицы, личный лекарь короля, известный лекарь животных, людей и вампиров, а также мастер трав, растений и снадобий. Наставник всех учёных, кто будет связывать свои изучения с миром растений. В его руке оказался тонкий врачебный нож, которым обычно распарывали животы погибшим животным или тем, кого можно спасти лишь через оперирование.       В глазах Кисуна не было ненависти. Лишь жалость. Он помнил Хисына. И всё же именно с его губ сорвались эти слова:       — Уважаемые коллеги, — его голос эхом разошёлся по полигону, — сегодня для нас наступает особенный день, так как мы собрались провести наш первый опыт. Он — лишь начало нашего пути к пониманию истины, к освоению новых знаний и открытию тайн. Наша работа состоит в поиске ответов на вопросы, в постановке новых гипотез и в постоянном стремлении к пониманию мира вокруг нас. Мы должны осознать ответственность, которая лежит на наших плечах. Наш опыт требует от нас не только тщательной подготовки и точности в проведении, но и мудрости для интерпретации результатов. Каждый эксперимент, каждое открытие проливает свет на новые аспекты научного знания, открывая нам возможности и вопросы.       Его голос звучал стойко и уверенно, и Хисын, опустивший голову, отчётливо понимал: Кисун плотно пустил корни во дворце и тоже поддался безоговорочному, мощному влиянию короля.       — У нас есть шанс влиять на науку. Наши действия и выводы могут определить путь будущих исследований и изменить понимание мира. Опыт, который мы здесь и сейчас проводим, благодаря нашему труду и усердию может стать отправной точкой для новых открытий. Пусть наш опыт будет проведён в соответствии с высочайшими стандартами, наделен нашими знаниями и обогащён мудростью. Спасибо, что вы здесь сегодня, чтобы поддержать этот важный момент для всех нас. Итак, — он обернулся к Хисыну, смотря на него сверху вниз. Медленно обошёл его со спины, — одно из исследований, которое вам придётся провести в качестве пробного, — почему же ни одна смертельная рана не способна унести жизнь вампиру.       Тонкая ладонь лекаря схватила за корни волос, задирая голову подопытному, вторая рассекла лезвием горло поперёк. Хлынул фонтан крови, обрызгивая пол, капая на одежду, булькая и выливаясь через рот. Глаза закатились, мир потемнел, а после — вовсе пропал, словно его не существовало. Тело безвольно качнулось, удерживаемое лишь верёвками, и не каждый остался убеждён, что подопытный перед ними жив. Не все вампиры сумели смотреть на это зрелище. Одно дело — выпивать кровь, другое — видеть смерть и мучительные агонии.       Однако Кисун вновь поднял чужую голову, открывая вид на вскрытую шею. Её мышцы двигались, постоянно расширялись и сокращались, а кожа на глазах срасталась, превращаясь в шрам; кровь из бордовой стала бледнее, почти розовой, словно мякоть арбуза. Коллеги-учёные за окнами закивали, зашептались, некоторые принялись записывать результаты первого наблюдения и свои мысли. Хисын, пришедший в себя и сфокусировавший взгляд, увидел лишь толпу восторженных вампиров, в чьих руках теперь все грани знаний.       — Все, кто пойдут против велений короля, окажутся на полигоне. Удачи в науке, коллеги!       У Хисына не хватило сил на ужас. Он лишь понял: час его мук настал.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, февраль

Троицкосавск

      Вдоль рынка висели цветастые украшения, которые подготовили к скорым первым дням весны, словно растяжка между зимними праздниками и весенними. Людям не терпелось поскорее избавиться от тяжёлых снегов, холода, промозглых ночей, когда приходилось зарываться глубже под одеяло, подтягивая ноги к груди, чтобы сохранить тепло. Дети бегали и наслаждались последними снежными днями, пытаясь навернуть упущенное: играли в снежки, в рыцарей, сидящих в осаде перед замком, мастерили катапульты.       Саше совсем недавно исполнилось пятнадцать лет, он вытянулся, стал шире в плечах, тонкие ручонки, когда-то похожие на кости, обтянутые кожей, теперь с лёгкостью поднимали ящики с продовольствием, загружали и разгружали телеги. Крепкие руки умело управлялись с оружием, останавливали разгневанных быков, прогуливали лошадей, вскапывали огород и доили коров. Чем старше становился Саша, тем краше — стоило ему выйти на работу на рынок, чтобы продать телячьи потроха, куриные яйца или молоко, как у прилавка собирались девушки, воркуя с ним и покупая лишь у него. Старушки с рынка благодарно вздыхали, когда он помогал им с тяжёлыми ношами, запрягал телеги, он у многих был на хорошем счету.       И Ян гордился им.       Теперь, когда его сын взял половину обязанностей на себя, он почти полностью посвятил свои дни науке. Отойдя от изучения собственной судьбы, он увлёкся и трактатами о бытие, прочёл свитки Сократа и Аристотеля, сверил их мнения, нашёл в древних неразобранных архивах местной библиотеки работы Чжу Си и даже Ли Чжи. Это имя освежило его воспоминания, и теперь, в свободное тихое время, он мог ознакомиться с их учениями и мыслями, прочувствовать вкус их взглядов. До этого он был знаком лишь с Конфуцием. Изучая философские течения год за годом, он наткнулся в очередной вылазке в царство книг на малоизвестное в их краях имя. Фрэнсис Бэкон.       Кроме нового метода познания и многих написанных книг, он запомнился в истории как философ, который, вопреки всему, отделил педагогику от философии. И это стало ключевым, основополагающим моментом в исключительном, специальном интересе Яна. Теперь он снова мог посвятить жизнь детям.       Каждый вечер он сидел и изучал систему Бэкона, иногда раздумывая о том, как жаль, что тот был простым человеком, которому суждено было умереть. Иногда, сталкиваясь с затруднениями, Яну хотелось обратиться к нему лично и задать вопросы, подискутировать, обсудить, но всё это лишь несбыточные желания. В свободное время Ян стал наблюдать за местными детьми и подрастающими молодыми людьми. Насколько же дети отличались от взрослых их копий! Ребёнок вовсе не питомец. Кроме еды, воды и игрушки в кровати ему требовались знания, учение, воображения, обманы, сказки, драки, слёзы и объятия. Детям нужен был мир в полном его составе, в отличие от взрослых, которые утрачивали желание покорять вершины по мере взросления.       Ян иногда наблюдал за Сашей. Он замечал видимые изменения в его поведении и интересах. Теперь Саша мечтал отправиться в столицу и дойти до службы при императоре, стать лучшим среди гвардии, заручиться долгом службы родине. Его интересовали девушки, и он оказался весьма неразборчив в них, улыбаясь всем подряд. Он совершенно изменился, но дома, когда они оставались наедине, Ян всё же видел прежнего Сашку: в том, как он охотно уплетал за обе щёки жаркое; в том, как с интересом читал новые книги; в том, как заботливо и добровольно делился собственной кровью, когда дяде совсем нездоровилось. Он всё ещё был его сыном, подопечным, пусть и вырос из хрупкого мальчика в сильного духом юношу.       Ян понимал, что это он взрастил этот стержень в мальчике. И, смотря на беспризорных детей, ворующих фрукты на рынке, подумал о том, что мог внести лепту в развитие города, который когда-то подарил ему мирные годы и безопасность. Он должен отблагодарить соседей, которые не опасались его долголетия и молодости, он должен отблагодарить покупателей, которые не оставили его с пустыми карманами, должен отблагодарить каждого, кто к нему благосклонен. За восемьдесят лет он попадал лишь в мелкие передряги, не опасаясь за свою жизнь. И теперь стоило отплатить.       — Дядя, ты совсем не стареешь… — хмыкнул по-доброму Саша, с размахом присев на кровать, да так, что пружины в ней заскрипели. — Скоро я стану словно старик на фоне тебя. Нам точно нельзя гулять вместе, — рассмеялся.       Он стал перематывать правую ладонь марлей, перекрывая свежий разрез, на обеденном столе рядом с Яном стояла глубокая тарелка, наполненная новой порцией крови. Уже близился одиннадцатый час ночи, а дядя всё корпел над пергаментом, выписывая чернилами и пером планы на первые занятия. Саша знал, что уже некоторое время его дядя желал открыть свою крохотную школу для самых маленьких, и не вмешивался, лишь наблюдал и слушал, когда дядя вдруг решался поделиться. Случалось это крайне редко и лаконично, но приятно. Доверие всегда приятно.       Ян оторвался от работы и кивнул, быстро осушив тарелку. Сворачивающаяся кровь по консистенции совсем как кисель с комочками.       — Ты знаешь почему.       — Знаю, — кивнул Саша. — И всё же, вдруг Аня общается со мной, чтобы через меня добраться до тебя? Ты видел, как она смотрит на тебя, дядя.       — Смотрит — и смотрит. Что я должен был увидеть? Может, я выгляжу странно, или она боится меня. Я же вампир.       — Ну ты как всегда, — Саша покачал головой. — Вот увидишь, я говорю тебе. Уж я-то людей насквозь вижу.       — Неужто? И что внутри? — Ян отклонился на спинку стула, повернул голову к юноше, пока тот потуже затягивал марлю, уже впитавшую в себя приличное количество крови. Саша дёрнул бровью. Его глаза полыхнули в свете свечи.       — Да ну тебя, дядя. Всю малину портишь. Если ты заручишься воспитывать овоз детей, то нас всех беда ждёт, это точно. Будут ходить повсюду умные зазнайки, кому ж это надо? — возмутился шутливо Саша, а затем призадумался и упёрся руками назад, себе за спину, блаженно расплываясь в улыбке. — С другой стороны, барышни увидят мощь и мужскую силу лишь во мне, а не в этих зазнайках, и тогда все они у моих ног и будут обожать меня. Так ведь?       — Я думал, ты собираешься учиться.       Саша вздохнул.       — Да, но… Эй, дядя, не понимаешь ты шуток. Пойду-ка я в баню.       Он правда ушёл, прихватив с собой полотенце и сменную одежду, а Ян остался за обеденным столом. Три недели назад он ходил в церковь и спрашивал о разрешении открыть небольшую школу для детей и юношей из бедных семей, которые не могли получать образование из-за нехватки средств и семейных проблем, в отличие от детей дворян и знати. Святой Отец не был в восторге от предложения и отказал, но Ян возвращался снова и снова, и вот в последнюю встречу Отец всё же взглянул на его записи, внимательно изучил несколько дней, а затем вынес решение: школе быть. В дальнейшем они написали письмо императрице Анне Иоанновне, занимавшей престол после смерти Петра Великого, о просьбе дать разрешение на открытие первой школы для бедняков, и Святой Отец сразу предупредил, что, несмотря на его согласие, император мог отказать, и его мнение оспорить уже не получится.       Так что сейчас Ян проводил дни в ожидании.       Он привёл в письме множество доводов, почему образование должно быть доступно для всех слоев общества, должно быть практичным и применимым в повседневной жизни. Он заявлял в письме о равенстве всех людей перед знанием и возможностью развивать свои способности. Он считал, что образование могло служить развитию ребёнка и общества в целом, а также способствовать прогрессу и улучшению качества жизни не только в одной семье, в одном городе, но и во всей империи. Знание — сила. Scientia potentia est — слова Фрэнсиса Бэкона. Ян видел образование как инструмент интеграции и развития, который поможет преодолеть различия среди высшего и низшего обществ, провести мост и объединить народ в одну общину.       Письмо он подписал от имени Яна Ярославского. Он ещё не знал, что скоро это имя будет знать не только весь Троицкосавск, но и вся империя.       В конце февраля городское кладбище представляло собой замёрзшую землю, покрытую тонким слоем снега. Бесконечные белые просторы оставляли в душе какую-то особую, древнюю печаль. Единственным признаком жизни были тонкие колонны дыма, изгибающиеся над усыпальницами, подчёркивая вечную связь между миром живых и ушедших. Старые могилы выступали как островки тишины, утерянные в этом вечном потоке времени. Казалось, что их судьбы забыты, но древние стелы и памятники обетовали им вечную память. Холодное свечение солнца ласково облепляло мраморные надгробия, сохраняло их духовное величие. На их поверхности играл снег. Все жизни когда-то заканчивались землёй.       Вчерашним днём по Троицкосавску разнеслась вестью страшная угроза. Торговцы несли весть о кошмарных нападениях нечисти на всех, кто посещал городское кладбище, и нечисть эту описывали одинаково несколько пострадавших, совершенно не знакомые друг с другом. Это были худые, ужасающе серые, вытянутые существа, сбившиеся в стаю, их длинные клыки были похожи на сабли, они принюхивались к воздуху, чуя свежие плоть и кровь. Одного из пострадавших укусили и едва не убили. Страх поселился в жителях, они стали жаловаться местной власти, чтобы искоренили проблему, пошли в церковь. Совсем скоро на кладбище должны были явиться монахи, чтобы освятить место упокоенных душ и изгнать бесов с помощью молитв и ладана.       Ян наказал Саше не соваться и дать разобраться церкви. Саша же не понимал, как дядя мог быть таким равнодушным.       — Они ведь тоже такие… — вскидывая руки в протесте, юноша ходил взад-вперёд по сеням, пока дядя ремонтировал обувь. — Они несчастны! Дядя, они же не животные, они просто заблудшие души!       — За ними нападения на невинных людей. Никто не будет бездействовать, как только церковь разберётся с этим, всё станет спокойно. Они заблудшие души, но их душам не место среди людей. Они ничего не могут им дать, только брать и страдать дальше. Это не жизнь, это мучения, — негромко ответил Ян, держа в зубах железную заклёпку. Подошва от ботинок пробилась на последней вылазке, наступили на осколок стекла — счастье, что не задело ногу. Пришлось заменять на новую.       — Они не виноваты в этом! Не виноваты в том, что остались живы! Это дар! Они ведь такие же, как ты! Кто знает, существуют ли другие… это шанс их спасти! Мы не можем просто оставить их, церковь уничтожит их, и…       — С каких пор ты идёшь против церкви, Сан?       — А с каких пор ты такой… — юноша вдруг остановился, его лицо залилось алой яростью, зубы столкнулись от злости. — Да ты всегда был бесчувственным! Чёрствым, как засохшая буханка! Всё, что ты делаешь, — только и заботишься о себе да своём благополучии! Хоть бы раз подумал о том, каково другим! Этим беднякам на рынке, которые воруют, этим попрошайкам — ты ни разу даже не дал им кусок хлеба, не взглянул на них! — голос Саши повышался. Ян вдруг перестал чинить обувь, к слову, принадлежащую Саше. — Ты думаешь только о себе, дядя, и никогда о других. Даже твои сородичи тебя не волнуют. А их найдут и убьют!       — Это не то дело, на которое мы можем повлиять.       — Можем! В этом мире нет ничего невозможного, если этого захотеть!       — И кто сказал тебе это?       — Дядя Фил! — крикнул он, в глазах его бушевал огонь. — Он меня многому научил, в отличие от тебя. Он показал мне мир, пока ты запер меня в четырёх стенах, заставляя работать день и ночь! Да зачем ты вообще подобрал меня — чтобы издеваться? Нашёл себе слугу, который будет тебя беспрекословно слушаться?       — Не неси небылицы, Сан, — Ян покачал головой, вернув взгляд к ботинку. Его не впечатляли обвинения. — Там опасно. Нам не стоит идти туда. Лучше останься и помоги мне…       — Какой же ты бесчувственный и мерзкий. Меня зовут Александр. Саша! Никакой я не Сан. Ты забрал моё имя и сделал слугой.       Юноша взглянул на правую руку, где не доставало одного пальца, и его сердце уколола ещё одна больная игла. Как же ему всё это осточертело. В порыве злости он схватил с кола зимний меховой плащ, наспех обулся и выбежал из сеней, хлопок двери показался пушечным выстрелом. Ян замер и прекратил чинить ботинок, сгорбившись над незакреплённой подошвой. Он выплюнул на ладонь заклёпку и потёр устало лоб. В тишине сеней он вдруг почувствовал себя совсем неважно.       Саша залетел в сарай и забрал один из охотничьих ножей, чтобы отправиться на кладбище и защититься, если вдруг туда заглянет кто-то, кто будет желать ему зла и расправы. До него идти не так и долго, оно было одно в городе и находилось за чертой, рядом с лесом, на окраине которого они проживали. Он никогда не приходил туда, потому что нужды не было — родителей никто не собирался хоронить, а у дяди здесь нет друзей и родственников, кого они могли бы навещать. Даже если и были, дядя никогда не говорил об этом. Да и сказал бы? Он никогда ничего не говорил. Всё утаивал. Не воспринимал всерьёз. Принеси — подай. Разозлившись сильнее, Александр на эмоциях ударил ножом по дереву, щепки отлетели, падая в сугробы.       Правая рука, стянутая марлей, болела и чесалась. Дядя питался им, его кровью, уничтожал его ежедневно. Было ли это добровольно? Саша позволял ему пользоваться собой, отдавал ему кровь, и при этом ещё постоянно работал, пас лошадей, ухаживал за скотом, продавал на рынке, грузил телеги, охотился. А что делал дядя? Читал свои дурацкие философские книжки и палец о палец не ударял, чтобы сделать хоть что-то. Настоящий демон. «Лучше бы он умер тогда», — подумал он во вспышке ярости и даже не почувствовал укола совести.       На кладбище было тихо. Саша добрался до него за немалые двадцать минут бега, нехорошо что снег замедлял его шаг. Ветер задувал в уши и мешал вслушаться в предостерегающий хруст снега. В округе ни единой души, кто мог бы как-то помешать, одни лишь могильные плиты, похоронные ветки, выросшие деревья яблонь, но он чувствовал на теле взгляд. Тяжёлый, жаждущий. Сразу понял, кому он мог принадлежать. И сделал шаг за ворота.       Где-то за лесом, у горизонта, выла вьюга. Её тонкий голос слышался совсем тихо и пискляво, очень далеко. Саша блуждал по кладбищу, осматривая бесцветные могилы. Серость камня и белена снега создавали монохром, убивая все цвета в мире, истощая чувства и эмоции. Неужели все они видели мир так? Чёрным, серым и белым? Юноша предавался тоске, смотря на забытые кем-то стелы. Некоторые из них разрушились и посыпались — вспоминал ли кто-то об этих людях? Наверняка нет. У каждого из них были дети, которые более не возвращаются сюда. Саша почувствовал ноющую тоску в груди и потёр её левой рукой. В каждом человеке жило детство, пока жив тот, кто помнил его детские года. Саша давно ребёнком не был. Его родители мертвы, и он совершенно один.       Губы скривились от роя мыслей, говорящий о дяде. Но это не то. Это служение. Это… мерзость.       За одной из могил показалось копошение. Саша вдохнул поглубже морозный воздух, от которого закололо в носу и горле. Замёрзшая земля тяжело лежала под ботинками. Они вбирали в себя дрожь, но толща снега мешала её почувствовать. В воздухе стало пахнуть напряжением и лёгкой гнилью мёртвого мяса. Тошнота подкатила к горлу, а когда сломанная, тонкая кисть с обломанными ногтями ухватилась за священный крест на надгробии, сердце ухнуло и рухнуло в желудок. Такого Саша не видел ещё никогда. Впавшие глазницы с заплывшими глазами, иссиня-серая кожа с трупными пятнами, окоченевшие ноги и руки, такие худые, словно в них совсем нет жизни. Ходячий скелет. В нижнюю губу впивались длинные, острые клыки — от их вида пробирала дрожь.       А затем их стало двое. Трое. Четверо. Саша отходил назад, мотая головой, а в поле зрения стали попадать всё больше и больше мертвецов. Это точно не были демоны, хотя их описание точно сходилось с его дядей… клыки, кровь… разве падшие в этом не нуждались? Но падшие не могли быть… такими. Они ведь красивы, обольстительны, подкупали красотой, властью, жаждой богатства, питались восхищением людей… Саша упёрся спиной сначала в могильную плиту, затем — в яблоню. Сердце бешено стучало в груди. Убивать кабанов не значит убивать… тварей. Нечисть.       Убивать?       — Я пришёл сюда помочь вам! — закричал Саша, вспомнив о своей цели. — Я вам не враг! Я…       Но его слова прошли мимо. Подошедший близко упырь успел твёрдо встать на ноги, упереться в землю — и напасть. Раскрыл рот, обнажив клыки, ухватился в прыжке за вытянутую в защите руку, попытался укусить и получил рукоятью ножа по голове. Заревел и зашипел, как дикая скотина, залитыми кровью глазами следя за добычей. Его сородичи из стаи не отступали, стали нападать один за одним, и Саша вдруг почувствовал себя… в беде. На грани смерти. Опустошающее чувство пустоты: он умрёт. Дядя был прав.       Его навыков охоты не хватало для борьбы с человекоподобными существами, которые нападали, а не убегали. Убивать животных для пропитания — одно, рука наловчена, но сражаться с толпой кровососов… Саша сглотнул и стал молиться:       — Отче наш, сущий на небесах, да светится имя твоё…       Молитва шла шёпотом, сбиваясь от дыхания, глаза судорожно бегали по врагам, чтобы ни один не подошёл слишком близко. Но он просчитался: на спине глаз нет. Одна из тварей припряталась за могилой и выпрыгнула со спины, хватаясь пальцами за плечи, грозясь впиться в шею. И вдруг — зарычала, падая на землю. Саша отпрянул, спотыкаясь о камень, упал в снег, что моментально намочил его одежды. Огромный серый волк напал на одну из тварей, разгрыз ей глотку и оторвал голову. От этого вида глаза Саши расширились, и юноша извернулся, выплёвывая свой обед в снег, захлёбываясь и кашляя. Он слышал звуки борьбы, волчье рычание и шипение отдалённо, а когда отпустило, наступила тишина. Только последние хрипы доносились до его ушей.       Юноша повернулся к волку. Тот стоял, шерсть испачкана в крови и местами слиплась, тёмные лапы ворошили снег. Его глаза смотрели в самую душу, совсем как человеческие, проникновенные, осмысленные. Саша слышал, что волки и псы почти что люди: всё понимали, слушались, помогали… верно, есть в этом доля правды. Ведь этот волк спас его. В тишине крылось самое сильное чувство — облегчение. Он был освобождён от опасности и теперь мог вернуться домой… с позором. И раскаянием. Он столько наговорил дяде зря, и совесть сжирала его теперь изнутри, как пиявка, которую не отодрать.       — Спасибо, — прошептал он волку.       Зверь, сидящий и обхвативший лапы хвостом, дёрнул ухом. Кажется, он не собирался нападать и не видел в юноше врага. Желая отблагодарить, Саша поднёс руку к волку, погладить его шерсть и ещё раз высказать ему слова благодарности… но вдруг волчья морда исказилась, зверь оскалился и зарычал, а острые зубы вцепились в руку, разрывая кожу до крови. Острая вспышка боли на мгновение ослепила юношу, весь мир поплыл тёмными пятнами, а когда он наконец-то увидел перед собой мир, волк уже убежал. А рана осталась…       Домой он вернулся, прижимая к ране ладонь. Дядя ничего ему не сказал, только провёл в баню, наказал раздеться и ждать, а сам пошёл греть воду. Стыд и злоба накрыли юношу волной. Он неблагодарный и совсем дурной ребёнок, который дальше своего носа не видит. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Ещё и навредил руку, и теперь дяде придётся взять большую часть обязанностей на себя.       Саша сидел на табурете, сняв плащ, и задрал рукав, рассматривая укус. След зубов на фоне шрамов сделался багровым, синеватым. Вдруг стало совсем дурно и перед глазами помутнело. Он не понял, как вдруг оказался на полу и ударился головой, но поразмышлять не удалось — сознание ускользнуло от него, как птица от неумелого охотника…