Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Ибо на моё счастье поселился здесь Король; теперь я знаю, кем принесённый мне дар принесёт благой плод.

Я пойду от селенья к селенью, я пойду из города в город, прославляя Совершеннопросвещённого, прославляя совершенство Вечной истины!

Алавака сутта. «Якша Алавака»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, февраль

Троицкосавск

      Февраль — это долгая полярная ночь, которую стоит пережить. Это длинный пост перед куском хлеба. Февральские метели самые жестокие и беспощадные, только самые изворотливые и хитрые способны выжить в них. У растопленной печи лежал на подстилке олень, свернувшись для сна. Тёмные уши иногда беспокойно дёргались от шума потрескивающих дров. Ворон и кошка лежали вместе на прогретых кирпичах. В сенях отсыпалась раненая лисица с подбитым боком.       Ян вскидывал топором и колол дрова. Щепки разлетались, падая в сверкающие сугробы. Ветер задувал за пазуху и сбивал волосы, собранные в хвост, но именно в такую погоду было безопасно — ни одна тварь не доберётся до дома, не вонзит нож в бок, не достанет орудие из штанов. В непогоду ни одна живая душа не выбиралась, если исключить священников, покрытых с ног до головы чернотой одежды. Почему не белый? Ведь белый — цвет ангелов…       Сарай наполнился новыми связанными охапками дров, которых хватит на следующую неделю. Ян с тоскливым чувством на плечах думал о том, что им приходилось жертвовать лесом и многими деревьями, которые хотели жить и расти, просто чтобы согреться. На кой человеческим отродьям так называемый Бог не послал шкуру и шерсть? Это убавило бы ряд проблем…       На кровати сформировалось жуткое нечто из спутанного одеяла, простыни и одежды. Саша тяжело дышал, пребывая в беспамятстве — похоже на горячку и лихорадку, и даже когда он продирал глаза и пытался разглядеть комнату, его разум всё ещё был не здесь. Он охвачен заразой. Укус на руке оставил волк; симптомы ему понятны как чёрные буквы на белом пергаменте. Он не раз встречал волков после побега от маньчжуров — как же давно это было! — и в Российской Империи даже ходили объявления и призывы сохранять бдительность и действовать осторожно. Бездомных собак перебивали. Улицы опустели от бродячих псов. Эпидемия не коснулась Троицкосавска, и во всём богослужители благодарили влияние молитв на судьбу города. Ян иногда читал разного рода печатные газеты, если они доживали до дома; обычно все смазывались и растекались.       Под огнём свечи Ян тщательно изучал работы Франсуа Рабле. Иногда приходилось прочитывать по несколько раз одну и ту же строчку, чтобы осмыслить написанное, и для лучшего понимания он выписывал себе все тезисы, иногда поглядывая в сторону лежащего Саши. Все работы Бэкона, которые он сумел раздобыть у иногородних купцов, уже давно прочитаны от корки до корки; Ян успел ознакомиться с полюбившемся гуманизмом и его основоположниками. Добродетель и учёность неделимы. Учение других есть высшая добродетель человечества. У него была склонность к сему, и теперь он нашёл своему взгляду название.       Все из них были людьми. Наверняка если бы не война, то он бы не потратил восемьдесят лет своей жизни на скитания, а занялся бы наукой — сейчас ему это казалось поистине интересным. Когда смерть не угрожает, время и жизнь чувствуются совершенно иначе. Они растягиваются в длинную карамельную конфету, и можно идти по ней неспеша, наслаждаясь вкусом. Конечно, на войне вкусом не насладишься — зато сейчас, в мирное время, особенно ценное в его глазах, он мог позволить себе неспешное изучение.       Саша заёрзал на кровати и запыхтел от боли. Ян отложил гусиное перо чернилами на тряпку. Настало время сменить повязки и сбить жар.       Ян всерьёз задумался о написании своей учёной работы в области педагогики, и для этого ему необходим был богатый опыт, поэтому он не мог дождаться дня, когда вновь придёт пора преподавать. Он размышлял в моменты работы над тем, как ему далось воспитание своего приёмного сына, через какие трудности они вместе прошли. Ребёнок, до кого не было дела ни деревне, ни империи — такой же, как сотни ребятишек, живущих в каждом из городов; хоть и была вероятность, что в столице дела обстояли лучше. Ему приходилось и воспитывать, и обучать не только делам хозяйским, но и счёту, письму, чтению. Сам юноша был недурной, голова светлая, учение давалось хорошо. Пускай Ян давно позабыл все решения различных наук, которым обучался при дворце, но в ходе чтения он что-то припоминал и помогал разбираться.       Ян засидел в кресле-качалке в уголке, где стоял книжный шкаф, смотрел на играющий в печи огонь и неспешно вязал новую шаль.       — Кх-х…       Саша снова заворочался. Кресло остановилось, узкие стопы в тапочках мягко опустились на деревянный пол, в щелях которого собрался сор. Юноша дёргался, будто бы дрался с кем-то во снах; олень поднял голову и склонил её, рассматривая кровать, поочерёдно медленно моргая. Чёрный нос шевелился, принюхиваясь. Прошло несколько дней. Иногда Саша словно бы приходил в себя и даже что-то шептал, в основном просил воды, потому как горло раздирало. В этот раз Ян тоже подошёл к нему с гранёным стаканом, наполненным водой до краёв, а шаль со спицами и клубком оставил на кресле. Саша смотрел на него полуоткрытыми глазами, полутьма делала его лицо ещё бледнее.       Вдруг юноша дёрнулся и схватил его за запястье, проливая воду на постель и пол. Хватка его стала цепкой и необыкновенно сильной — пальцы дрогнули и уронили стакан, и он разбился вдребезги, разлетаясь по полу. Олень подскочил испуганно, потоптался на месте и ушёл в соседнюю комнату, чтобы притаиться в сенях.       — Сан? Слышишь меня? — негромко спросил он.       У Саши покраснел нос и увеличился в размере, за ушами появилось новообразование, покрытое розовыми пятнами. Он взвыл от очередной пронзившей боли и вдруг выгнулся, пальцы его сами разомкнулись, и он закорчился на постели, скидывая одеяло. Ян успел его словить, перед тем как оно упало бы на осколки, и аккуратно сложил на кресле, поверх своего труда. Но этим всё не закончилось. Только он прибрал пол веником и совком, отправляя стекло на газетку и на подоконник, Саша вновь взвыл по-волчьи и дёрнулся так, что упал на пол.       Ян отступил на шаг назад, наблюдая.       Кажется, началось. Это было жуткое зрелище. Его раздирало изнутри, и сложно было представить, какие муки испытывало человеческое тело. Юношу выгибало в разные стороны, кости с жутким хрустом ломались, звуки всё больше чавкали, а на полу растеклась лужа крови, вытекающая из открытых переломов. Он истошно закричал, наверняка насторожив соседей, а затем, заставляя кожу слезть, подобно линьке, показалась ржаного цвета упругая шерсть, переходя местами в чёрные полосы и белые пятна. На пол падали ногти, вместо них показывались чёрные когти. Ещё один вой и окончательный хруст — на полу лежал волк чуть больше среднего, тяжело дыша и прижав уши к голове. Животное смотрело перед собой, под стол и стулья, пачкая шерсть в вытекшей крови, заполонившей запахом железа всю комнату.       Ян вздохнул и взял тряпку, окуная её в ведро с подогретой колодезной водой.       — Чувствуешь себя легче, Сан?       Волк не отреагировал. Он боязненно прижимался к полу, словно желая срастись с ним воедино, чтобы избежать своей участи. Трудно представить, что сейчас творилось у него в голове. Наверняка полчище сожаления, которое воронами выклёвывало мозги. Или океан ненависти к собственной судьбе. А может, и гора из размышлений, как теперь дальше жить.       Он не бросался и не пытался сомкнуть пасть на шее. Ян бережно отмыл его безвольные лапы с когтями, оттёр морду от крови, вытер шею и оттёр пол. Собрал ошмётки костей, зубов и ногтей, закидывая их в печь. Постель снова сменил, а прошлую бросил в ведро для завтрашней стирки. Заправил кровать, вернул обратно одеяло и педантично уложил все углы на места, расправляя по швам. Шаль нужно закончить к выходным. Теперь, качаясь в кресле-качалке и издавая лёгкое перестукивание деревянных спиц, он использовал горчичный моток ниток, потому как Саши они были боле по нраву. У него были уже самые разные цвета: что оранжевая, что солнечная, что серая, что синяя; нравились ему осенние оттенки.       Вот и волком он стал почти что осенним.       В такие моменты Яна одолевало знакомое людям понятие тоски. Он скучал по своим компаньонам. У животин было свойство умирать, а они были ему всегда так близки; гораздо ближе, чем любой из людей. Осень ему прослужил славно, и дело было не только в том, что он спасал его из передряг. Осень был проводником, красной нитью до отца. Порой… хотелось снова его увидеть. Когда случались неприятности, когда приходилось принимать тяжёлые решения, когда давил весь мир, когда он погружался в себя — тогда ему нужен был более «взрослый» взрослый, который протянет руку помощи. Однако ему уже сто сорок восьмой год, проведённый в мире людей, а значит, что в мире остались считанные единицы, кто будет старше.       Хотя, может, где-то далеко были вампиры, которым более тысячи лет…       Колен коснулось нечто тёплое, тяжёлое и мохнатое. Погрузившийся в свои мысли, Ян даже не заметил, как волк признал своё положение и вышел на контакт. Большая морда с огромными голубыми глазами смотрела на него жалобно снизу вверх, наивно по-собачьи. Холодная узкая ладонь легла меж ушей и погладила вдоль шерсти, заставляя волка прикрыть глаза от удовольствия. Ян не сдержался и улыбнулся.       — Голоден?       Саша поднял голову и что-то проскулил. Наверное, соглашаясь.       В дверь постучали. Ян вскинул голову, настороженно вслушиваясь в звуки из сеней, и отложил спицы с шалью.       — Подожди немного.       Лисица с забинтованным туловищем в сенях растянулась вдоль брёвен, весь обед был съеден подчистую, в миске ещё осталась вода, смешанная с кровью. Ян взял с вешалки старую шубу, оставшуюся со времён кочевников, проверил крепость палочек в волосах и вышел на улицу в тапочках. Перед ним, укутанная, стояла с корзинкой Аня — пятнадцатизимняя девочка, которая так полюбилась Саше. Девочка стояла перед дверью, сжав в тонких нежных руках плетёную корзинку, из-под крышки которой выглядывал кончик льняной тряпки. Лёгкий румянец разливался по её мягким щекам от февральского мороза, делая лицо похожим на первый утренний свет. Пшеничные волосы были заплетены в две аккуратные косы, выглядывающие из-под шерстяного медового платка. Поверх тёмно-синего сарафана надета стёганая куртка с ручной вышивкой: облака и хвойные ветви.       Льдиный взгляд тревожно оббегал деревянные стены, укрытые снегом, и избегал лица взрослого.       — Простите, я… я услышала звуки… и решила… всё ли у вас в порядке… то есть… всё ли хорошо? — проговорила она тихо и совсем безвинно.       Ян пристально посмотрел на неё; девочка смущённо петляла взглядом, хрупкая фигурка выверенно скромно сжималась, привыкшая быть всегда в тени. Нельзя не отметить её отвагу сделать первый шаг — обычно, когда они встречались за их прилавком, она всегда слишком смущалась перед ними с Сашей, чтобы начать разговор, и всегда отдавала эту роль матушке.       — Всё в порядке, Анечка, вы верно услышали, мне попался весьма занятный пациент. Волк в лесу попал в кабанью ловушку, и я помогаю ему, — успокаивающе ответил Ян. — Но спасибо, что навестили.       — Я… — Аня раскраснелась неловко, пальцы сжали ручку корзинки. — Вот как… Вы как всегда благородны и добры к природе. Я принесла немного хлебу. И варенья. Для Саши и для вас. Матушка благодарит вас за те мази, что вы передали, они помогают.       Аня всегда мягко относилась к его сыну. Всегда была вежливой, скромной и обходительной, какими здесь были все девочки и женщины. Только перед ним самим она словно теряла хватку и совсем боялась говорить, подобно напуганному животному. Боялась она его — мужчина давно заметил это. Только причины были никому неизвестны. Но ему было совершенно не привыкать.       Ян кивнул, поднимая руку, чтобы принять корзинку. Аня вздрогнула, когда их ледяные пальцы на мгновение коснулись друг друга, но быстро остыла, прижав их к груди.       — Благодарю. Как ваша матушка? Всё ли в порядке в деревне?       — Да, всё спокойно… — ответила она. — Матушка сказала, что я могу передать вам ещё тёплых вещей, если нужно.       — Спасибо за заботу, но у нас всего достаточно.       Аня на мгновение замолчала, но потом осмелилась спросить:       — А… Саша… как он? Говорят, он приболел…       Ян вздохнул.       — Ему тяжело. Февральские хвори самые жестокие. Но он справится. И вам бы тоже позаботиться о себе — где ваши рукавицы, родная? — Ян улыбнулся. Анечка ойкнула, стыдливо взглянув на собственные покрасневшие руки.       Она всегда была такой — внимательной, заботливой, но никогда навязчивой; она скорее забудет о себе, чем о других, и её самоотверженность никогда не граничила с неразумностью. Мягкость и нерешительность говорили о нежной душе, которая жила в гармонии с окружающим миром, но при этом легко ранимой. И при всём она никогда не давала несправедливо играть собой. Яну всегда нравились эти её качества.       Перед уходом девочка подняла глаза, наконец встретившись с его.       — Если что-то понадобится… приходите, пожалуйста. Наши двери для вас всегда открыты.       Ян кивнул, смотря на её хрупкую фигуру, скрывшуюся в февральской вьюге. Он на мгновение задержал взгляд на лёгких следах её обуви. Как же чисты её чувства — и как порой они могли её ранить.       Он занёс корзинку в сени и вышел через другую дверь во внутренний двор, чтобы набрать новой воды из колодца, а когда вернулся и зашёл комнату, то увидел на кровати сидящего Сашу в человеческом обличье, и только немного слинявшая ржаная шерсть валялась на тёмном полу. Ян поставил ведро на печь — проснувшаяся кошка лениво моргнула и вытянулась, упёршись лапками в кирпичную трубу — и достал из корзинки свежеиспеченный, ещё даже тёплый хлеб и две закатанные стеклянные банки с брусничным и морошковым вареньем.       — Жар есть?       Дядя вёл себя так, словно ничего не произошло. Словно не он только что в муках обратился в волка, словно не он днями ранее обвинил дядю во всех мировых грехах, словно не он поступил как последний глупец. И вот, дядя приложил к его разгорячённой, глупой, ветреной голове ладонь, чтобы проверить температуру, а Саша разревелся, словно жеманная девица, и вцепился в дядю с объятиями, заставляя его блузку намокнуть. Теперь ледяная рука гладила его по спутанным волосам, распутывая прядку за прядкой.       — Дядя, почему ты меня терпишь? Почему я? Почему ты не дал мне умереть тогда? Почему?       Ян размеренно дышал, чувствуя кислость немытых волос. Вторая рука легла на напряжённое, каменное плечо, оглаживая.       — Такова судьба. Её не изменишь. Ты можешь её принять и жить дальше. А можешь не принять — и идти другим путём. Я выбрал тебя, и я буду до конца верен своему выбору, Саша.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, июнь

Ханян

      Пристанище учёных разместилось в массивном павильоне Дэчжочжон. Деревянные каркасы с изящной резьбой поддерживали покатые крыши с загнутыми углами, украшенные керамическими черепицами с золотыми линиями драконов и фениксов, блестящих на ярком полуденном солнце. На углах играли ветряные колокольчики, перед входом стояли вечнозелёные икебаны, их стволы украшены красными лентами с пожеланиями плодотворных учений. Внутри же всё выглядело иначе: суровые и простые стены из тёмного дерева, за исключением витражей с рисунками созвездий и алхимических символов. Полы стыковали тёмные доски. Вдоль коридоров висели массивные масляные лампы, освещающие звёздные карты, анатомические диаграммы вампиров и волков, планы текущих исследований.       В коридорах царило перманентное движение. Учёные со свитками и инструментами спешили из лаборатории в лабораторию. Некоторые останавливались у больших чертёжных досок, где обсуждали теории, делились идеями или спорили о сути или важности своих открытий. Кто-то, особенно неуклюжий, постоянно терял очки, ронял колбы с кровью или ударялся об углы комодов, украшенных горшками с живыми цветными кустарниками.       В первые дни дети науки сформировали три типа лабораторных: химическую, биологическую и обсерваторию.       В центре химической стояли массивные деревянные столы, покрытые стеклянными сосудами, ретортами и перегонными кубами. На полках лежали свитки с рецептами древних эликсиров и современные заметки. В воздухе застоялись запахи серы, трав и используемых химикатов, которые впитывались в одежду и волосы. Учёные в простых тёмных халатах с закатанными рукавами аккуратно смешивали жидкости, создавая эликсиры или анализируя на свету образцы настоящей человеческой крови, собранные у добровольцев.       Вампиры пытались использовать травы для лечения ран и ускоренного восстановления тканей, извлекали масла и концентраты для основы лечебных мазей и эликсиров. Ханбину нравилось здесь проводить практически всё своё время. За последние дни он перегнал через кубы множество работающих средств, и последней закупоренной стала настойка календулы для мази, благодаря которой раны затягивались сразу же. Это можно было считать первым настоящим успехом!       Сразу же после получения средства он покинул лабораторию и наспех отправился к полигону. Оттуда как раз вышли двое учёных из биологического отдела. Железная дверь с усилием поддалась и отворилась, захлопываясь за Ханбином грузным звуком и поднимая ворох пыли в ногах. Хисын сидел на своём месте, прикованный к стулу, с понурой головой. Волосы свисали смолой и закрывали лицо, укрывали спину и плечи.       — Здравствуй, Хисын. Ты не против, если я кое-что опробую на тебе? — великодушно спросил он, стараясь быть вежливым, но ответа не получил. Да уж. Другие наверняка у него и не спрашивали ни о чём.       Хисын был в сознании, но упорно игнорировал бывшего соседа. С него на днях срезали халат, когда проводили первые опыты, и на руках и груди уже можно было увидеть множество шрамов от глубоких ран. Несколько свежих блестели на свету, освещающим их с потолка. Это прекрасно! Ханбин воспрял духом сильнее оттого, что не придётся вновь мучить подопечного, и присел рядом на корточки, совершенно не опасаясь, что на него нападут. Он обработал руки чистым спиртом, чувствуя, как кожа мгновенно высохла, в горле запершило от резкого запаха, и даже Хисын закашлялся. Протерев раны от розовой крови и осторожно выдавив немного ещё тёплой маслянистой мази на подушечки пальцев, Ханбин обработал разрез, внимательно всматриваясь в края раны и мягкие ткани сквозь круглые очки с завитками на ушной оправе.       Раны стали стягиваться на глазах. Ханбин восторженно разулыбался в зубы. Получилось! Получилось! Хисын глубоко вдохнул, выдохнул сквозь стиснутые зубы и выпрямился, прикладываясь спиной к стулу и опрокидывая голову, позволяя солнцу пригреть кожу лица. Ханбин встал и оглядел испещрённое ранами голое тело. Хисын, несмотря на возраст, был крепок и силён, словно двадцатилетний мальчишка. Покатые широкие плечи, сильная грудь, покрытая засохшей кровью, разрезанное солнечное сплетение, которое заметно пульсировало благодаря аорте.       — Тебе хоть кровь дают? — спросил Ханбин, наклоняясь и обрабатывая остальные раны по однотипной схеме. Спирт, мазь, спирт, мазь…       — А тебя учили уважительному обращению к старшим? — Хисын поднял бровь, а Ханбин поднял взгляд.       Мужчина смотрел на него сверху вниз из-под опущенных ресниц, в тени его глаза выглядели ещё чернее, бледные губы искажались в подобии ухмылки, на нижней засохла корка крови. Ханбин сглотнул и опустил взгляд. Рана под грудью стянулась, и Хисын закрыл глаза, выдыхая через приоткрытый рот и расслабляясь. Несмотря на отсутствие боли, как же приятно ощущать, что тело наконец-то цельный кусок, а не нарезанная как для жарки свиная туша. Далее учёный мальчишка предпочёл не вести беседу, тем более она так удручала подопытного, и просто довольно излечивал раны с помощью мази, о которой потом побежит писать результаты. Хисын же тихо следил за ним. Рассматривал чёрные шелковистые волосы, завязанные в тугой хвост, сосредоточенное лицо, горящие вдохновением глаза, спрятанные за толстыми линзами.       Хисын усмехнулся.       — А молодое поколение совсем не любит признавать старших, да?       Ханбин помазал последнюю рану на сухожилии и встал, рассматривая результаты своих трудов. На его лице заблистала улыбка, очки сверкнули.       — А вам нравится напоминать всем о том, какой вы взрослый и мудрый, да?       — Ещё и отвечаешь вопросом на вопрос. Никакого уважения… — и пусть сказано весьма претенциозно, но Ханбин с удовольствием различал ироническую ухмылку на его лице, оголившую один клык.       — Вам бы питаться получше. Не то ничего не останется. Приносили новых подопытных?       — А ты видишь тут кого-то, кроме меня?       — Ну, может, убили уже. Такими темпами…       — Вероятно, я буду первым.       — Ладненько, многоуважаемый господин Ли, — Ханбин сделал преувеличенно низкий поклон, согнувшись пополам, и его хвост сначала заструился к полу, а затем веером поднялся обратно, — на сегодня у меня всё. Увидимся позже! Не умирайте раньше положенного, у меня на вас большие планы!       — Мда уж. Приятно знать…       Перед глазами Ханбина одной из основных целей было создание заменителей человеческой крови. Он тратил множество сил на переработку сложных жидкостей, смешение химических элементов и создание сывороток, имитирующих состав крови. С помощью многочисленного выпаривания смеси растительных экстрактов и минералов у него получилось добиться питательной жидкости. Правда, чтобы насытиться ею, нужно выпить около… тридцати семи литров…       Пока они все пользовались проверенной и народной схемой: донорскую кровь смешивали со свиным жиром и получали желе, которое можно было хранить долго без потери питательности. Именно эти желе в стеклянной банке Ханбин принёс на полигон Хисыну спустя несколько часов, подловив момент, когда никого не будет поблизости, и скормил ему все до единой. Его состояние мгновенно улучшилось. Хоть это радовало.       Его коллеги в закрытой зоне проводили исследования над вербеной, изучали её ядовитые свойства для вампиров и искали противоядие. Применять его на подопытном они не смели, потому как если они убьют его, то следующим подопытным мог стать кто-то из них. На летучих мышей вербена не действовала. В ходе попыток попасть пальцем в небо они решили откатиться в исследовании назад и понять, что именно заставляет вампира воскреснуть. А там уже и видно будет. Несмотря на качественно обустроенные условия, вампиры знали, что цели дворцовых жителей не совсем совпадали с целями их самих, учёных, однако это мало кого останавливало. Эти аристократишки всё равно ни в чём не смыслили…       В биологической лаборатории проводила много времени Рюджин. Она собирала волосы в тугой пучок, пронизывая его, словно мечом, стальной палочкой, укрывала тело и руки чёрными тканевыми бинтами, оставляя только глаза, уши и пальцы. Помещение было полностью оборудовано для работы с тканями и органами. На металлических подносах лежали образцы, хранившиеся в стеклянных банках, наполненных прозрачной зловонной жидкостью. На стенах висели анатомические зарисовки, выполненные рукой талантливого копииста. Учёные, одетые в плотные фартуки и перчатки, работали в тишине, лишь иногда перебрасываясь замечаниями или обращаясь за советом.       Рюджин обрабатывала ткани, взятые от вампиров-добровольцев, использовала микроскопы для изучения клеточной структуры, пытаясь выявить особые клетки, ответственные за регенерацию, и помещала небольшие кусочки кожи вампира в питательный раствор с добавлением редких трав, чтобы выяснить, какие компоненты ускоряют заживление. Часто приходилось проводить опыты наживую, и Рюджин, оставаясь допоздна в лабораториях, использовала в качестве подопытного саму себя. И без того хватало жестокости, царившей на полигоне.       Рюджин изолировала образцы крови и тканей, подвергала их воздействию различных патогенов, а затем наблюдала за реакцией клеток. Использовала ткани гибридов, так называемых полукровок, для изучения различий в иммунных системах. Почему полукровки сильнее обычных вампиров? Почему на них не действует вербена? Почему им нужно есть и при этом они почти бессмертны? Как мог произойти такой союз и как может зародиться жизнь в мёртвом теле? Можно ли перенести их особенности на вампиров?       С каждым исследованием вопросов проявлялось всё больше, и Рюджин поставила перед собой цель закрыть каждый из них. Она вводила в кровяной образец бактериальные культуры, чтобы понять, как вампирская иммунная система уничтожает их. Раз за разом разрезала собственную руку и внимательно наблюдала за происходящим в микроскоп. Кроме того, она пыталась выделить ген, связанный с долголетием, и изучала, как его изменение влияло на скорость старения. Ведь какие-то вампиры уже к семидесяти годам седели, а кто-то в свои сто пятьдесят ещё обладал юношеской чернотой волос.       В верхнем этаже здания располагалась обсерватория с выходом во внутренний дворик, позволявший наблюдать за звёздами. Джиун специализировался на изучении влияния небесных тел на состояние вампиров и людей, их силы, уязвимости и поведения. Его исследования находились на стыке астрономии, алхимии и биологии, помогали раскрыть тайны вампирской природы через наблюдения за звёздами и циклами планет. Здесь стояли телескопы, огромные звёздные карты и часы для расчётов. В обсерватории было всегда прохладно, воздух напитан влажным камнем и ночным ветром.       Влияние положения звёзд и планет на состояние людей давно было доказано. Однако имело ли это отношение к вампирам?       Дворцовые жители не сводили глаз с подопечных и не давали им слишком много вольностей. Они собирали информацию, стараясь понять, кто из учёных мог представлять угрозу для дворца. Бомгю сидел в мягком кресле, закинув ногу на ногу, и крутил на пальце прядь из высокого хвоста, украшенного деревянными священными бусами. Каждую неделю через них проходили отчёты из академии, и только они обозначали, какие исследования принесут вред, а какие — пользу. Бомгю никогда не занимался наукой и считал её делом не столь нужным, в отличие от Тэхёна, но никогда не спорил. Юнджин же вовсе лучше бы посещала светские вечера вместо столь нудной работы. Она голосовала за то, чтобы запретить женщинам прикасаться к науке, ведь это мужское дело и умных женщин всё равно никто не любит. И были ли они умны в самом деле? Не ждала ли империю опасность?       — Эти учёные такие идеалисты. Они забывают, что прогресс — это вопрос выживания, и оттягивают исследования до лучших времён: когда будут подходящие испытуемые, когда будет полный набор материалов и знаний… — тихо шептал Тэхён, стоя у окна и наблюдая за садом, по которому гуляли императорские кошки. — Самодурство…       — Если они начнут сомневаться в своих методах, их заменят. Императору не нужны те, кто ставит вопросы выше ответов, — усмехнулся Бомгю. — Они здесь для конкретных целей. Если они сами начнут устанавливать правила, тогда для чего нужны мы и многоуважаемый господин император? И я советую присмотреться к этим… к соседям этого Ли. Странные они.       — И их идеи слишком опасны. Они идут против системы. Запрашивают слишком много. Особенно эта девчонка, которая косит под мужчину. Мерзость, — Юнджин, одетая в лучший халат с плотно завязанной юбкой, отпила из фарфоровой пузатой кружки с японским журавлём. Зелёный чай придавал бодрости и улучшал настроение.       — А сама-то, — уткнулся щекой в кулак Бомгю, растянув губы. — Проводишь время с двумя мужчинами. Как-то непристойно для благородной аристократки.       — Была бы моя воля, я бы к вам ни на шаг не подступила, — фыркнула Юнджин. — Это воля господина императора. Кто ж виновен в том, что моя голова столь светлая, что без неё не обойтись. Как жаль, что я не могу просто петь и танцевать, как все девушки!       — Мгм, а потом делить постель с кем-то, — прыснул он со смеху.       — Что ты сказал?       — Да помолчите вы оба, — хмыкнул Тэхён, не отрываясь от окна.                     Все дни проходили одинаково. Словно ритмичный стук маятника, стоящего на подоконнике у открытого настежь окна. Маленькая люлька из трёх висящих железных шариков, которые поочередно стукались и не останавливались, и порой хотелось, чтобы у них было столько же сил. Мягкий красно-синий свет от лампадок играл на стенах, вырезанные на японских дверцах узоры причудливо двигались. Ночь была безветренной, с улицы благоухали шёпот трав и негромкие разговоры учёных, вышедших на вечерний променад.       За столом в середине комнаты, заставленным свитками, картами и записями, сидела Рюджин, лениво постукивая пальцами по столешнице. Сидеть было неудобно, даже несмотря на подушку. Словно весь мир старался насолить ей: и колени упирались в стол, и локти некуда сложить, и голова стала какой-то тяжёлой. Усталость сбивала весь настрой. Первый их соседский разговор обратился ссорой, не успев начаться. И это укрепилось в традицию. Джиун сел у окна, разглядывая звёзды, его руки держали бокал крови в смешении с кислой солью. Ханбин привычно сидел на своём матрасе, свесив одну ногу с края, вторую подтянув к груди. Книга, которую он читал, давно была уложена страницами книзу на ключицах. Линзы очков завлекающе сверкали.       — Всё идёт к краху. Неужели никто не видит? Император занимается… чем? Запугиванием, созданием иллюзии силы? А народ тонет в грязи и голоде. Всё это закончится бунтом. Повстанчество! Даже во дворце чувствуется, как всё неумолимо движется к…       — Малыш Бини, ты драматизируешь. Народ не поднимется. Он слишком слаб, слишком зависим. Они всю жизнь борются за еду и тепло. Им не до революций, — осадила его Рюджин.       — Слабость народа — это иллюзия, — улыбнулся мягко Джиун и прикрыл глаза, упираясь лопатками в спинку мягкого кресла. — Ты ведь видела их лица, Рюджин. На рынке, в деревнях… Они несут в себе огонь. Да, пока он слаб, но одна искра — и всё вспыхнет. Ты ведь молода, как не заметила все эти знаки?       Рюджин откинулась на спинку стула, скрестив руки.       — Вот! Искра, — Ханбин сел на край подиума, чтобы видеть обоих собеседников. Дверь комнаты была плотно закрыта. Интересно, прослушивали ли их? — Да, пока её не хватает. А знаете, кто её должен зажечь? Мы. Учёные. Наши открытия. Нас используют для создания новых способов контроля. Нам внушают, что мы работаем ради прогресса, но на самом деле мы кормим зверя. Нам, приближенным к власти, нужно показать, что настало время для перемен. Понимаете?       — Неужели ты думаешь, что, бросив всё, мы изменим мир? Бини, ты слишком наивен…       — А ты слишком цинична! И это делает тебя идеальным инструментом для власти.       Джиун, не отрывая взгляда от окна, тихо проговорил:       — Вы оба правы… Мы инструмент. Но вопрос в том, кто держит нас в руках. Император Ким пытается построить империю вечных, но люди в ней смертны. Он боится, что ему не удержать контроль. Существо, которого в конце времён ждёт смерть, горит более ярким пламенем, чем бессмертное. В них течёт жизнь. В нас её нет.       Наступила короткая пауза. Лампы потрескивали, свет отбрасывал тени на лица.       — Что, если мы — единственная надежда? Учёные всегда были мостом между прошлым и будущим. Если мы откажемся от своих принципов, кто останется, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя? — Ханбин неуютно поёрзал.       — Принципы не накормят голодных, — дёрнула головой Рюджин. — Я вижу в наших исследованиях возможность. Если мы найдём способ сделать кровь несущественной для вампиров, мы избавим народ от страха и рабства. Тогда вампиры займутся собой, они восстановят экономику, а там уже и будет видно. Если люди захотят, они поднимут задницы и пойдут работать.       Ханбин поднял бровь.       — Ты действительно веришь, что император позволит этому случиться? Он не даст нам свободу, лишь затянет цепи.       — И всё же цепи могут быть разными, — встрял Джиун, добив бокал. — Если мы достаточно умны, мы можем заставить их ослабнуть…       Рюджин фыркнула.       — Иногда мне кажется, что ты живёшь в другом мире, Джиун-ши. Это мир уж слишком сложен для твоих простых решений.       — Мир сложен, но истина проста. Мы создаём своё будущее. Каждый выбор, каждое слово. И если мы не будем бороться, то кто? Кто поборется за нас, если не мы сами?       Ханбин встал и стал блуждать по комнате. Рюджин отвернулась и уткнулась взглядом в холодную нетронутую постель их соседа. На душе стало противно. Они здесь занимались ребячеством и выясняли, кто прав, пока такой же, как они, изо дня в день страдал на полигоне. Они спали в мягких постелях, пока он истекал кровью и раз за разом затягивал раны.       — Вы правы. Мы не можем изменить политику, — продолжал тем временем Ханбин, его голос стал твёрже. Густые брови то злились, то недоумевали. — Но мы можем изменить мир через науку! Это наш путь. Не революции, не войны, а знания.       Рюджин взглянула на него со скепсисом, но на сей раз промолчала.       Тени танцевали на стенах. Каждый из них искал истину, разбирал ложь и пытался понять, где проходит граница между правдой и манипуляцией. На следующий день придворный врач Кисун навестил их, чтобы проверить, как текут исследования и появились ли первые результаты. Но ещё он принёс им новый образец для исследований. Вся группа учёных вновь собралась в залах вокруг полигона, внимательно следя за фигурами внутри. Сегодняшним интересом представал не Хисын. Четверо гвардейцев удерживали буйного молодого парня. Он был одет в военную форму маньчжуров, однако ныне снят с поста за дезертирство. Благо капитан полка вовремя его пресёк и остановил произвол.       Произвол, как же, подумалось Ханбину.       Все учёные мгновенно узнали в пойманном юноше полукровку. Тёмный и светлый глаза, чёрные волосы, острые черты лица и длинные клыки. Он ослаб после нескольких дней голодовок и теперь был не против, по всей видимости, подпитаться хотя бы кровью. Полукровки чувствовали боль, голод и холод, страдали от болезней почти так же, как и люди, однако были столь же условно бессмертны, как и вампиры.       — С сегодняшнего дня у вас будет ещё один подопечный. Его имя — Цзинь Юнсянь. Полукровка двадцати шести лет. Поблагодарим его за то, что привнёс собой вклад в нашу науку. В настоящее время нам непросто приходится с добровольцами для опытов, поэтому господин император принял решение вместо смертной казни и общественных работ использовать правонарушителей для общего блага. Я бы хотел…       Вампиры затаили дыхание. Названный Юнсянь вырвался из рук бойцов и впился одному клыками в руку, отгрызая кусок и отпивая кровь. Полигон наполнился раздражающим криком, и началась потасовка. Полукровку даже не додумались посильнее связать, верёвку он использовал, чтобы затянуть удавку на шее воина, его удары были сильнее и ловчее, чем человеческие. Раздался выстрел, и Юнсянь рухнул на серо-грязный пол полигона. Пуля прошла сквозь и сформировала дырку в солнечном сплетении. На восстановление ему понадобится больше времени, чем вампиру. Оставшиеся два почти нетронутых воина воспользовались на этот раз железными оковами под недовольным взглядом Ён Кисуна. Какая халатность!       В итоге по его приказу всех троих, кроме уже мёртвого человека, оставили на полигоне в связи с безответственным выполнением прямых обязанностей и забрали оружие. Рядом с Рюджин раздался презрительный смешок.       — Безмозглые кретины, — это был незнакомый юноша, не сказать что старше того полукровки с полигона. Волосы его были чёрными, как ночь, и отстриженными по уши, а с уха свисала длинная серьга с буддийским колесом закона. — Вместо этого могли бы нормально позавтракать.       Рюджин заинтересованно шагнула вперёд и ненавязчиво взглянула ему в лицо. Один глаз, словно цельный блестящий янтарь, второй — подобно изумруду. Полукровка, значит. Разрез глаз округлый, ближе к южному, а значит, парниша местный. С полигона больше не доносилось никаких резких звуков. Подбитый гибрид ворочался и с трудом дышал, его кровь покрыла пол, однако он сумел перевернуться и даже встать. Брошенные в клетке с «тиграми» люди запаниковали, начиная искать пути отступления, но Юнсянь был нацелен на Хисына. Медленно, шаг за шагом, полумёртвый, он подбирался к равнодушному вампиру, покрытому шрамами и ожогами, ещё не зажившими.       — Думаете, это — глупость? — спросила Рюджин, незаметно подобравшись ближе к незнакомцу.       — Абсолютно, — ответил он. — Маньчжур. Дезертирство. Ещё и людей зачем-то нам оставили. Столько можно было сделать за эти полчаса, что мы тут стоим.       — И то верно.       Юнсянь навис над Хисыном зловещей тенью. На полигоне стояла тишина, но из-за эха тяжёлое дыхание превращалось в гром, а шорохи гвардейской одежды — в биение волн о скалы. Бордовая кровь текла по животу вниз, напитала штаны, капала на пол. Несколько капель упали на штанины Хисына, и он поднял голову. Волосы падали на глаза. У Юнсяня запеклась кровь под носом и у глаза желтел синяк. Зубы покрылись смазанной кровью.       — Уйди. Свет загораживаешь.       — Это ты Ли? — прошептал свистяще китаец, вслушиваясь в замерших у закрытой двери людей. Не двигались. И наверняка не слышали ни слова. Что, вероятно, не скажешь об учёных… Хисын не ответил, и Юнсянь наклонился, да только едва не рухнул плашмя. Хисын брезгливо поморщился и отвернул голову, когда полукровка навалился сверху и замычал от боли, пачкая его кровью; пахла она чем-то странным, несколько горьким и пёстрым. Как фейерверк.       — Слезь.       — Послушай, — Юнсянь поднял голову, упираясь подбородком в плечо, и снизил голос до едва различимых слов с сильным акцентом. — Кое-кто пообещал за твоё освобождение хорошую награду, Ли. Поэтому я здесь.       Хисын замер. Через плечо китайца простиралось окно, полное наблюдателей в тёмных халатах, которые неотрывно следили за ними и изредка переговаривались, записывали заметки на пергаменте. Штаны, и без того уже все изорванные, стали намокать теплотой чужой жизни. Кто мог обещать за него награду? Кто-то точит на него зуб? Или же это доброжелатели? Были ли они? Пхах! Хисын разглядел через стёкла лица своих соседей, но никто из них не выглядел так, словно что-либо шло по их планам.       — Кто тебя заказал? — в той же манере ответил ему Хисын.       — А тебе всё скажи, да? — улыбнулся Юнсянь и скривился, после чего не выдержал и упал назад, вывихнув от удара запястье. Тело рефлекторно дёрнулось и затряслось от боли, а сам он взвыл. Юноша уставился в потолок почти что в ногах вампира и с мучением прикрыл глаза, высвобождая воздух.       Хисын взглянул на гвардейцев. Они шебуршали между собой и замолкли, когда почувствовали себя мишенями. Тот, кому откусили кусок руки, потерял сознание и пребывал в беспамятстве, прислонившись спиной к стене. Остальные были настороже и готовы в любой момент дать отпор голыми руками во имя родины. Ну, что ж. Хоть его это не касается.       — Как твоё имя? — спросила Рюджин, повернув голову к незнакомцу. Он помедлил, отвечая на жест и оценивая её состояние. Мужская одежда, твёрдая стойка, мягкие черты лица и совершенно серьёзные чёрные глаза. Её же не отпускали его разноцветные, слишком живые глаза. Тёплая румяная кожа. Живость движений.       — Хели, — представился он. — Западная община Варгр.       — Рюджин, северная община Рёнса.       — Прибыла с ним? — спросил Хели, кивнув на полигон.       — Да. Мы соседи.       — М… Так вот кто жил с ним. Занимательно…       — Я изучаю гибридов в биологической лаборатории, и для меня отрада, что к нам привели в качестве подопытного этого мальца, — теперь она была заинтересована лежащим у смерти в ногах китайцем. — Я ещё ни разу не выходила на полигон. А вы?       — Бывал.       — Опасно?       — С этим нет, — Хели прищурил глаза и убрал руки за спину. — Испытуемый привязан и опасности не представляет, не агрессивен, идёт на контакт. В отличие от новенького. С ним придётся тяжело, потому как его даже не удосужились зафиксировать. Пока не представляю, как над ним проводить опыты. Нужно подать прошение.       Рюджин кивнула.       — Согласна. Я вот откладывала одно исследование, и теперь появилась возможность провести эксперимент, и надеюсь, к тому времени у нас всё ещё будет достаточно биологического материала для его проведения.       — Что за эксперимент?       — Вампирское тело обладает рядом увлекательных свойств, которые помогают ему быстро заживлять раны и даже регенерировать какие-то части тела, например, руки или ноги, если они были оторваны не более часа назад. В таком случае мы предполагаем, что при соединении двух материй можно получить что-то… новое. Улучшенное. Первым делом в этом эксперименте мы отсоединим конечность от гибрида и эту же конечность у вампира, и затем поменяем их местами, и это поможет нам сделать движение с мёртвой точки…       — Интересно, — Хели обдумал её теорию и кивнул. — Я бы хотел присутствовать в качестве свидетеля при данном эксперименте. Когда вы планируете его провести?       — Для начала мне нужно подготовить теоретическое исследование, собрать все инструменты и защитить эксперимент у наших… — Рюджин сглотнула противный ком, — господ, и тогда уже сможем думать о датах. Предполагаю, что через месяц.       — Защитить проект стоит перво-наперво, иначе все труды будут зря.       Рюджин так не считала, но оспаривать не решилась — не стоит каждому встречному говорить о том, как она относится к запретам императорской троицы. В целом, теперь её волновало лишь одно — успешность будущего эксперимента. От предвкушения и появившейся энергии ей тут же хотелось взяться за работу и поскорее довести всё до кульминации. И, кажется, ей пригодится в некоторых вопросах помощь Ханбина с химическими соединениями и небольшой запас восстанавливающих и питательных настоек.       Ночью, после ужина, комната погрузилась в приятный мрак, лампадки были потушены, и лишь одна свеча горела возле посеребренного зеркала, перед которым расчёсывалась Рюджин. Ханбин лежал на подиуме, высунув одну руку наружу через приоткрытую дверцу, и тихо наблюдал за ней, размышляя о пройденном дне, работе и новых подопытных. Если уж привели китайца и подкинули им парочку людей, то их сундук с «серыми мышками» будет пополняться еженедельно, если не ежедневно, и теперь можно быть более смелыми в эмпирических исследованиях.       — Рюджин-ши, ты действительно будешь отрубать им руки?       — Или ноги. Вероятно, да. Жду не дождусь этого дня. Думаю, это будет настоящий прорыв. И нужно будет взять мазки соединительной жидкости, собрать их кровь и провести несколько дополнительных исследований в лаборатории… Но не это главное.       — А что тогда?       — Налажен контакт с западной общиной. Здешней.       — Это ты про Хели?       — Да. Знаешь его?       — Он мой коллега из химического отдела.       — Вот как. И какое впечатление от него?       Рюджин присела на низкий столик, взяла деревянную баночку, наполненную кокосовым маслом, и стала медленно втирать в кожу, от которой неприятно пахло химикатами и бальзамическим ликёром.       — Трудолюбивый и знает своё дело. Слышал, он и до этого значился в научных кругах и преуспел в каких-то сферах… каких — не знаю, по правде говоря. Здесь у него цель произвести питательный для вампиров кровяной состав, который бы умещался в маленькую сферу. Мы все этим занимаемся. Изготовление желе из свиного жира вместе с кровью неэффективно. Мало кто давится этим. И он хочет создать что-то более подходящее. Вот. Ещё у него есть друг, тоже из здешней общины, зовут Солон. Нелюдимый, хмурый и совершенно неразговорчивый.       — Весьма занимательно…       Ханбин неопределённо вздохнул и прикрыл глаза, медленно раскачиваясь навстречу сну. Мягкий ветер из открытого окна приятно обдувал его худую кисть и освежал, не давая в комнате застояться неприятному теплу. Рюджин ещё немного пошуршала тканью, закрыла крышку, ещё раз подошла к зеркалу.       — Точно. Малыш Бини, поможешь мне с экспериментом? Мне нужны будут некоторые ваши настойки и заготовки исследований.       Ханбин фыркнул и улыбнулся до ямочек. Без очков он выглядел очень даже мило.       — Да… конечно. Буду рад, — он не сдержался и зевнул, в сон утягивало всё сильнее, — помочь…       Рюджин хмыкнула и тихой поступью добралась до окна рядом со спальным местом Джиуна, доставая огниво и самокрутку. Прочистить лёгкие перед сном — обязательный ритуал, без него не спится. Джиун уже давно спал, разбудить его вообще иногда казалось целью недостижимой. За плотно задвинутой створкой была тишь да гладь, и лишь редкие шорохи со стороны Ханбина, никак не способного найти удобное положение, отвлекали от раздумий.       Двор опустел. В ночи лишь кошки гуляли и резвились, гоняясь друг за дружкой и валяясь в траве.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, март

Троицкосавск

      Кошка тёрлась плешивым боком о ножку стола и громко мяукала, слушая скрежет ножа по разделочной доске. Из Санкт-Петербурга пришло письмо, благодаря новому западному движению, называемому «Просвещение», император дал добро на открытие школы под присмотром церкви, и наконец-то Ян сумеет вновь связать свою жизнь с ребятишками. Сегодняшним днём у них будут гости, и они решили накрыть стол в сенях. Саша уже пришёл в себя, чувствовал себя сносно и был в полной готовности принимать своих друзей: Анечку, Божену, Милена, Ростика и Славу. Двое милых девушек и трое повзрослевших юношей; прекрасный, нежный и романтичный возраст. Весь день он рассказывал о разных ситуациях, произошедших на прогулках.       Например, как они прогуливались по рынку, чтобы купить сладостей, и Божена наткнулась на горшочек с малиновым вареньем и вместо того, чтобы спокойно купить его, начала спорить с продавцом. «Это не малина, а кислица!» — заявила она, подбоченившись. Милен стоял рядом, кивал так серьёзно, будто от неё зависели все поставки на этом рынке. А они с Анечкой еле сдерживались от смеха, пока Божена доказывала, что у неё дома варенье лучше. В конце концов, продавец сдался и отдал ей горшочек за полцены. Потом мы они это «кисличное» варенье ложками прямо на лавке, и оно оказалось таким вкусным! «Ну, конечно, не таким вкусным, как у тебя, дядя…»       На сегодняшний стол Ян решил приготовить рассольник с рисом, блины с грибами и с вареньем из малины (Саша всё смеялся при каждом упоминании, и Ян мягко ему улыбался), а также китайские рисовые пирожные со сладкой ягодной пастой внутри. Чужеземные сладости принесли удовольствие при изготовлении; ему было так интересно, что же скажут о них ребята. Понравится ли им? Когда он жил в империи Мин, эти сладости стали одними из его любимых, пусть иногда тесто слишком тянулось и он измазывался весь в пасте.       Саша занимался украшением стола и уборкой в сенях. Сначала он подмёл весь пол и вымыл его, ползая на коленях и натирая до блеска тряпкой с подогретой водой, смешанной с мылом. На скамье возле обуви сидела рыжая лиса с почти зажившим боком, наблюдала за ним и время от времени зевала. Олень и кошка в сени не заходили, они не ладили с диким зверем, который задирал нос, словно здесь был и его дом. Затем Саша вытер всю пыль, постелил уже чистый выбитый на снегу ковёр и достал обычно сложенный стол, раскрывая его и устанавливая на ножки.       — Ещё знаешь, что вспомнил? Долина же — наше любимое место. Простор, тёплый ветер, и всегда можно найти какое-нибудь приключеньице…       Однажды они решили проверить, кто из них быстрее. Милен сказал, что он победит, но Божена заметила, что она «самая лёгкая и поэтому точно выиграет». Ребята устроили гонку через всю долину, но самым интересным стало то, что коровы решили, что они их гонят, и стали уноситься прочь. Они, отроки, мчались по траве, а впереди — стадо коров. Это выглядело так забавно, что даже пастух не выдержал и рассмеялся. Победителем, кстати, стал Слава, но только потому, что он схватился за хвост одной из коров и пролетел за ней несколько шагов. Божена сказала, что это нечестно, а Ростик решил, что теперь нужно устраивать «гонки с коровами» каждую неделю.       Ян улыбнулся. Ныне у отроков такие увлекательные и насыщенные будни. В его время всё было совершенно не так; ох, чего только не было в его время. Столько ужаса и боли. Смотря сейчас на молодых и слушая рассказы, он с нежной радостью думал, что они заслуживали мирного неба над головами. Взяв сложенные и приготовленные старшим вышитые вручную скатерти, Сашка прошёл сзади него в приподнятом настроении и, поддавшись весёлому порыву, дёрнул легонько дядю за прядь в хвосте, заставив удивлённо обернуться, а затем, словно дитя малое, тут же юркнул в сени, разряжаясь смехом, и Ян со вздохом улыбнулся, пододвигая посуду с дрожжевым хлебом ближе к огню. Порой дети, даже вырастая, всё равно остаются детьми.       Скатерть они решили выстелить беленькую с вышивкой силуэтов красных коров, над которыми сияют солнца. Когда Ян толок в ступке рисовые зёрна, из сеней донёсся вскрик, и, если верить ушам, мальчишка вступил в схватку с лисицей, которой очень не нравилось, что на её территории разгуливал волк. Это не нравилось и кошке, и пряталась она постоянно под кроватью, хотя раньше ластилась и выбирала юношу основным своим хозяином. Зато олень, как и раньше, давался в руки, хотя считал своим родителем вампира. Ну и ну. Выходит, у Саши совсем нет друзей среди животных…       Когда Ян покончил с лепкой рисовых колобков и сгрёб всю посуду в таз с мыльной водой и пеной, то решил приодеться, занавесил окна в спальне и открыл сундук с одеждой, доставая оттуда блузку с чёрной вышивкой от ворота к рукавам, чёрные свободные брюки и широкий алый пояс. В зеркале он поправил все изъяны, смазал шею маслом с яркими цветами, завязал на голове хвост с красивой лентой. Использовал немного румян из высушенной и размельчённой свёклы, чтобы освежить и оживить свой вид, но не помогло. Он, наоборот, стал выглядеть потешно, и пришлось всё стирать.       Саша, наблюдавший из проёма, почувствовал лёгкий угол в груди от вида огорчённого дяди. Интересно, каково это — быть таким? Чужим? Постоянно пытаться маскироваться под человека?       — Дядь, не мучайся. Сейчас…       — Не стоит, — сказал он, когда Саша подошёл к столу и взял с печи просушенный нож. — Что скажут твои друзья, увидь на тебе новый порез?       — М, — он призадумался, — ничего. Я же постоянно где-то режусь. Всем будет всё равно на это. Да и мало что — вот, с лисой я дрался. Или кошка поцарапала. Или с плугом не справился. Всё нормально будет, дядь.       — И всё же я настаиваю…       Но уговоры Яна редко когда влияли на упрямую душу юноши. Он топорно взял стакан, рассёк себе ладонь и с сжатой челюстью стал давить кулак, наполняя стекло кровью. От боли лицо побледнело и глаза наполнились слезами, и сердце Яна сжалось до комка, погружаясь в лёд. Неужто он должен заставлять мальчика так страдать? Саша подошёл и навис над ним высоким деревом, и пока рассматривал его нежное юношеское лицо, осквернённое растущей мужественностью и самоуверенностью, он чувствовал, как сам становился более мягок, податлив и ведом. Словно это он стал ребёнком, которого приютил незнакомый дядя. Ну разве такое могло свершиться? Неужели старость подобралась к нему столь быстро и сокрушительно?       — Дядь, возьмите, пока не свернулась. А я схожу руку обмою и обработаю.       И Ян взял. Саша ушёл, оставив его одного в спальне, и он с тяжестью осел на закрытый сундук, уткнувшись в притягательно пахнущую кровь, блестящую в свечах. Выпил, хоть на душе сталось скверно. В зеркале теперь он выглядел, как настоящий живой человек, и румянец на щеках появился натуральный, и глаза заблестели сильнее. Снаружи он стал выглядеть сильно лучше, чем внутри.       — Дядь, ты не горюй так. Давай я лучше тебе ещё кой-чего расскажу, — начал Саша, когда вернулся с перебинтованной рукой и увидел, как мужчина сидит за столом в спальне и смотрит в окно, украшенное занавесями с рюшами. — Знаешь же Божену и Милена? Так вот…       Милен и Божена в какое-то мгновение начали меняться. Стали всё время переглядываться, краснеть, когда говорят друг с другом. Один раз, когда они вшестером были у реки, Милен нарвал цветов и якобы случайно оставил их рядом с Боженой. Она сразу поняла, от кого, но ничего не сказала — только улыбнулась. Позже, когда они сидели у Ростислава дома и ели вкуснейшие мамины пироги («Ну, конечно, с твоими они не сравнятся…»), Милен вдруг встал и сказал, что пойдёт за водой. Божена тут же вызвалась пойти с ним. Ярослав начал шутить, что они, наверное, не вернутся, но Анечка осадила его.       — Любовь — это прекрасно. Самое светлое чувство из всех. Знаешь, мой мир станет чище и лучше, когда ты обретёшь свою настоящую любовь и создашь крепкую семью. Тогда я буду знать, что с тобой всё будет в порядке, — Ян слабо улыбнулся, что не скажешь о Саше, с которого улыбку рукой сняло. Он даже смутился и потупил взгляд, словно поведал шутку, из которой по нити выудили нравоучение. Дядя встал из-за стола, погладил его по волосам, как маленького ребёнка, и проверил горшки с едой. — Уже готово. И гости прибудут с минуты на минуту… Пошли, накроем на стол.       — А… да… Идём.       Дом встретил гостей теплом и ароматом травяного чая. Двор был чист, хоть и немного грязноват после тающего снега, окружали их сосны, ели и несколько берёз, сохраняя внутри покой и тишину, защищая от ветров. Внутри пахло свежей древесиной, сеном и немного дымом от печи. На подоконнике сидел ворон, неторопливо перебирающий клювом перья, а у двери аккуратно лежал олень, который иногда поднимал голову, если кто-то шумел слишком громко. Лиса, свернувшись клубком, смотрела на всех хитрым взглядом и иногда посмеивалась, шевеля носом.       Приближение гостей семья услышала издали. Отроки смеялись, подшучивали друг над другом, шумели по пути, и их голоса становились всё громче, пока не врезались во входную дверь. Саша встретил их, впуская гомон голосов, а Ян поприветствовал их сдержанной и доброжелательной улыбкой.       — Проходите, разувайтесь. Саша, помоги им с вещами.       Он тут же оживился и помог Божене и Анне снять тёплые шали, обтрушивая с них остатки мартовского снега. Анечка слегка покраснела, встретившись глазами с дядюшкой, но быстро отвела взгляд и поблагодарила друга за помощь, принимая от него тёплые тапочки. Божена, напротив, бойко разглядывала сени и накрытый, богатый на кушания стол.       — Саш, да у вас тут как в сказке, — сказала она, восхищённо рассматривая ворону, которая чуть голову склонила и клювом клацнула. — Только не хватает злого колдуна!       — Злого колдуна тут нет, но есть я, весьма добрый дяденька. Надеюсь, подхожу, — ответил Ян с лёгкой усмешкой, поднимая ведро и уходя во внутренний двор за свежей водой.       Девочки были в тёплых сарафанах поверх рубах, яркие цвета — синий у Божены и светло-зелёный у Анечки — выделялись на фоне всё ещё серого мартовского пейзажа, но они нашли себя в гармонии с этим домом, словно молодые цветочки, распустившие бутоны. Обе девочки заплели волосы в косы и украсили их лентами, и губы намазали свёклой, чтобы придать красноты и изящности.       Мальчики же оделись сильно проще: полотняные рубахи и короткие овчинные жилеты. Ростислав и Ярослав умудрились вляпаться по дороге в грязь и сняли заляпанные сапоги, откладывая их ближе к двери и смеясь, что местные лужи сильнее любого врага. Саша же, хотя так привык к обществу и был рад встрече, всё равно был слегка напряжённым и взвинченным. Его светлые волосы торчали в разные стороны, щёки слегка надулись, и он старался не смотреть на Анечку, и при этом при каждом удобном случае принюхивался к своей рубахе, не пахла ли она мокрой псиной.       Ян вскоре разлил всем горячий травяной чай в простые деревянные чашки, а к столу поставил свежий хлеб, масло и миску с засахаренными ягодами. Юноши и девушки уже почти расправились с рассольником, нацелившись в следующую очередь на блины, от которых шли горячий пар вихрями и невероятный аромат.       — Слышали, что на рынке опять ругань была? — начал Ярослав, прожевав кусок хлеба, смазанный маслом, и в сердцах стукнув ложкой по тарелке. — Кто-то пытался продать старую кобылу за цену молодой лошади!       — Да, и староста чуть было не велел отобрать у него весь товар, — добавил Ростислав, смеясь. — Говорят, он обещал, что выдерет уши каждому, кто врёт.       Божена захихикала, а Милен, сидя рядом с ней, кивнул:       — Но ведь и сам староста не лучше, верно? Он взял себе лучшую корову, которую мы видели на ярмарке в прошлом месяце.       — Это всё мелочи, — неожиданно встряла Анечка, распахнув большие голубые глаза. От теплоты сеней её щёки зарумянились, а волосы у лица и чёлка красиво завились. — Я слышала, что в соседнем поселении пропали два мальчика. Говорят, их увела какая-то волчица. Поговаривают, она то волчица, то человек! И завлекла малышей…       Эти слова вызвали тишину. Ян бросил короткий взгляд на Сашу. Он выглядел задумчивым и неспокойным, не смотрел на друзей, только лишь в свою тарелку, и наученный жизнью Ян растолковал это как не совсем хороший знак.       — Это всего лишь легенды и слухи, — уверенно преподнёс он ровным тоном, наливая и себе чаю. — Волчица не стала бы рисковать, подходя так близко к людям. Волки, как и другие обитатели леса и гор, избегают поселений, и так было всегда. Скорее всего, это всего лишь рассказы для деток. А возможно, именно они их и придумали. Что думаешь, Аня?       Саша украдкой посмотрел на неё. Она только покраснела, будто бы сама и выдумала эту историю, а ребята оживились и стали посмеиваться, разговариваясь всё больше о том, какой, небось, дурачина всё это придумал. Волчица украла детей — ну конечно! Что за вздор? И кто в это верит? За возобновившемся разговором и внезапным спором между Сашей и Ростиком насчёт Масленицы, которая всё ближе придвигалась к ним, как и двадцать второе число марта, Милен, пока все отвлечены, пытался поправить на Божене постоянно спадающий платок.       — Оставь, — улыбнулась она. — Мне так удобнее.       — Но спадает ведь, — сказал Милен, смущённо глядя на её ухо, выглядывающее из-под каштановых волос.       Ян, не упустив из виду юных возлюбленных, лишь улыбнулся и не стал смущать их взглядом, а Божена только махнула рукой.       — Лучше расскажи, как ты вчера пытался показать, как коза прыгает, и упал прямо в грязь.       Это уже услышали все, и смех наполнил комнату, даже спор перестал. Их простые радости — это то, что делало мир вокруг теплее. Посмеяться над глупой шуткой, вместе собраться за одним столом и пообедать, вспомнить былые времена, обсудить грядущие праздники, просто любить и быть любимыми — это то, ради чего люди жили и будут жить всегда. В этом, как казалось Яну, и заключался смысл человеческой жизни.       Всего за час стол почти полностью опустел от еды. Рассольник кончился, все блины умяли, остался лишь один с грибами, остывший и не привлекающий внимание. Все китайские сладости съели и даже не успели глазом моргнуть. Ян тоже позволил себе съесть всего одну, зная, что в скором времени ему придётся от всего избавиться и выплюнуть в компост. Ну, зато всё уйдёт в его огород — у всего в жизни есть свой плюс. После еды, пусть животы и были набиты до отказа, они захотели помочь дяде с животными, чем совершенно не отличались от детей помладше: принесли из колодца свежую воду для оленя (судя по рассказам, они едва сами в колодец не упали), а Ярослав и Ростислав возились с лисой, уговаривая её попробовать кусочки мяса, которые они сами нарезали.       — Кажется, ты её пугаешь, — пошутил Ростик, наблюдая, как лиса сначала обнюхала еду, а затем быстро схватила кусочек и убежала к своему месту на скамье.       — Это ты её пугаешь, — парировал Слава. — Смотри, как дала дёру. Наверняка она думает, что ты какой нечестивый. Животные же всё чувствуют! А я так и знал… Вот так новость…       — Да умолкни ты! У тебя она вообще из рук не брала, а у меня взяла!       — Это ты мне осквернил всё мясо, вот и всё… навёл проклятие…       — Молчи, от тебя уши вянут…       Анечка тем временем с разрешения вошла в их спальню и теперь на кровати у окна, осторожно поглаживая облезлую кошку, которая уютно устроилась у неё на коленях, а Божена с Миленом остались за столом, тихонечко разговаривая обо всём и ни о чём. Ян пришёл с посудой к печи, оставляя её возле загруженного таза с водой. Ворона облетела по кругу спальню и уселась на вершине горки из взбитых подушек.       — Знаешь, что кошки выбирают не тех, кто их кормит, а тех, кто их понимает? — тихо спросил он. — Саша, например, постоянно пытается задобрить её, но она очень его боится. А вот что до тебя…       Анечка подняла взгляд, слегка краснея и смущённо улыбаясь.       — Они как люди. Им нужна забота.       Ян кивнул, но ничего не ответил, лишь перевёл взгляд на дверь, за которой смеялись остальные ребята. Он знал, что в этом доме они всегда будут в безопасности, даже если мир снаружи станет их пугать. И они тоже это знали. Здесь их всегда ждали, здесь им никогда не найти обиды и зла. Они могли явиться сюда с бедой в любое время суток и получить помощь. Каждый из них любил дядюшку по-своему, каждый за что-то своё, каждому и каждой он когда-то помог. Одна лишь Анечка любила его совсем уж по-иному. И Саша это чувствовал, как волк — добычу, спрятавшуюся в кустах. И ничего не мог сказать.       — Аня, — вдруг её позвал Ян.       Она подняла голову, чуть удивлённая его серьёзному тону. Кошка мурлыкнула и тоже повернула голову, потянувшись и чуть не упав с колен на пол — тонкие ловкие ручки поймали её и прижали к груди, словно ребёнка. Кошка вытянула лапы и забралась на плечо, уложив туда голову и упершись задними лапами в грудь.       — Да?       — Ты когда-нибудь думала, что могла бы преподавать?       Аня чуть нахмурилась, стараясь понять, что он имеет в виду.       — Преподавать? — переспросила она. — Я… не уверена, что у меня получится…       — Ты умеешь читать, писать, счёт тебе даётся с лёгкостью. А главное — ты добра и терпелива. Это куда важнее знаний.       Аня покраснела от неожиданной похвалы, но всё ещё сомневалась. Она нежно скрестила ноги под стулом, постаралась всячески скрыть румяное лицо, да только глаза у неё сверкали и ладошки тряслись. Вряд ли от тяжести кошки — она была худа и легка, не тяжелее книги.       — Думаете, меня примут всерьёз? Я ведь так юна.       — Конечно. Святой Отец уже одобрил открытие школы под присмотром нашей церкви, её откроют в новом здании, уже начали обустройство. Император поддержал сие начинание, — сказал Ян, показывая ей письмо с императорской печатью. Девушка удивлённо распахнула глаза. Такого ей не доводилось видеть! Настоящая императорская печать! Двуглавый орёл, золотой отлив… — Церковь будет выплачивать жалование. Ты будешь учить детей тому, что уже знаешь сама.       Аня, впечатлённая предложением, долго молчала, ласково и медленно поглаживая кошку. Ян, чтобы не смущать всегда неприятным для людей взглядом, решил перечитать письмо и вновь насладиться чувствами, которые испытал при первом прочтении. Каково же оно сладко — знание, что труды приносили пользу. Девушка всё молчала и молчала, ковыряя пальцами ковёр под ногами, белые колготки обтягивали худые ноги, но не могли скрыть той дрожи, в которую её всякий раз бросало. И от чего? От страха ли? Пройдут ли когда-то времена, когда его, Яна, перестанут бояться?       И всё же Анечка ответила:       — Если вы считаете, что я справлюсь…       — Ох, — мягко отозвался Ян, — я в этом уверен.                     Светлый мартовский день морозил щёки собиравшимся на открытии прихожанам. За полтора месяца возле центрального величественного православного храма со сводчатыми окнами и сияющими крестами возвели новое здание из дерева, покрытое дранкой. Стены свежевыкрашены в белый цвет, а окна с маленькими квадратными стёклами пропускали мягкий дневной свет. На входе висела простая изящная вывеска: «Школа Святого Креста», на которой красовалась резьба в виде книги и свечи. Люди переговаривались, некоторые смотрели с сомнением, но их успокаивало наличие документа с императорской печатью.       Собрался весь народ: родители, дети, священники и монахини. Женщины стояли ближе к зданию, многие из них держали младенцев на руках, укачивали мягкие тёплые свёртки, иногда оголяя грудь, чтобы покормить. Мужчины стояли чуть поодаль, обсуждая между собой, зачем вообще нужна эта школа. Многие крестьяне были насторожены. Учиться считалось не их делом — для них главное трудиться, чтобы прокормить семью. Однако известие о том, что обучение бесплатное и поддержано самим императором, вселило в некоторых не столь категоричных надежду, что это могло дать их детям лучшее будущее.       Дети, напротив, с радостью и искренним интересом рассматривали школу. Для них это было что-то новое и интересное, возможность отдохнуть от тяжёлой работы дома или в поле. Саша с друзьями стояли впереди толпы. Божена восторженно разглядывала здание, её изумрудные глаза сверкали, как и улыбка, а Милен шептал ей что-то на ухо, заставляя смеяться. Ростик и Слава перешёптывались, обсуждая, как будет проходить учёба. Сашу среди толпы нашёл дядя Фил, и они быстро сцепились языками, обсуждая удобства и трудности такой моды, как обучение.       На крыльце школы стоял Святой Отец — высокий мужчина в чёрной рясе с серебряным крестом на груди. Арсений Ростовский, всеми известный и почитаемый епископ в их небольшой деревушке. По бокам от него стояли Ян Ярославский и Анна Волкова, представлявшие учителей, а также несколько монахинь, державших иконы. Учителя были одеты скромно, поверх одежды облачились в чёрные плащи, оба смастерили из волос искусные причёски: светлые волосы Яна привычно завязаны в клубок с палочкой, у Анны — в две косы, укрытые платком с соцветием ромашек.       Епископ поднял руку. Толпа стихла.       — Дети мои, сегодня мы стоим на пороге нового времени. Времени, когда свет знаний будет освещать даже самые тёмные уголки наших сердец. В этой школе под нашим присмотром и под присмотром Бога ваши дети смогут научиться читать, писать и понимать мир вокруг. Но не только наука откроет им двери, но и вера. Ведь знания без Бога — пусты. Пусть эта школа станет домом света, где каждый найдёт свою дорогу к истине.       Конечно, вера. Благодаря речи часть народа переменила своё отношение к обучению детей, закивала друг другу, сверилась взглядами со знакомыми, чтобы узнать, не одни ли они. Александр осторожно протолкнулся в первые ряды, чтобы в полной мере разглядеть дядю и Аню. Они оба стояли послушно и тихо, пока проводилась церемония открытия, разрешали множеству людей рассматривать их и обсуждать. Яну, как долголетнему «ангелу» и просто всеобщему спасителю, многие доверяли, а тех, кто питал к нему недоверие и злость, открыто порицали и стыдили. Выбор Анны как учителя же вызвал у народа шквал самых разных эмоций. Воздвигли основной интересующий вопрос: а как же маленькая девочка, не успевшая понестись, воспитает целую орду ребятишек? А как же она без мужа-то? Слово за слово шёпот перешёл из доверия в сомнение. Если «ангел» и мог знать, как обращаться с людьми, то как этого могла знать девочка?       Епископ Арсений неспешно окропил здание святой водой, тотчас же монахини запели молитву. И народ принял открытие школы как неизбежную ступень их жизни. Они и прежде доверяли выбору церкви — и далее будут доверять, как самим себе. После молитвы Ян пригласил родителей вместе с детьми войти в здание и осмотреть его изнутри, самостоятельно ознакомиться с каждым уголком школы. Святой Отец благословлял каждого ребёнка на входе, слегка касаясь их мягких макушек. Анна взяла на себя матерей и повела их по классам, свеженьким и только отстроенным, а Ян же взялся показывать всё отцам.       Внутри здание словно было ещё больше, чем снаружи. На первом этаже разместились классные комнатки для самых маленьких: деревянные лавки и столики, рассчитанные на троих детей, сделанные местными мастерами; скамьи у стен; сундуки для письменных принадлежностей; низкие полки для хранения глиняных дощечек, мелков и других принадлежностей. На подоконниках пока было пусто, но совсем скоро учителя обустроят классы, и в них появится много зелени, за которой ученики смогут ухаживать. Эта комната была очень светлой и уютной, чтобы малыши чувствовали себя комфортно. Над проектированием работал непосредственно Ян, как знаток детских нужд и того, в каких условиях они смогут быстро и успешно всему обучиться. На стене висел крест, рядом — большая доска для письма мелом.       На учительском столе неразобранными ящиками лежали восковые дощечки для письма, палочки, деревянные счёты, кубики с буквами, простые игрушки из дерева и ткани. Ничего не смыслящие в обучении отцы только глупо кивали, находясь в классной комнате для детей нежного и ласкового возраста. Несколько детей, едва достающих головами до его локтя, собрались около стола, чтобы рассмотреть, изучить и потрогать столь интересные кубики и игрушки. Ян знакомил гостей с каждым предметом, объяснял толково и кратко, а затем вёл дальше по коридору, обещая, что с каждой игрушкой они успеют наиграться во время занятий.       Расположение детей заполучить всегда было для него проще простого. Смеясь и следуя за родителями, они двинулись дальше.       Анна уже показывала мамочкам классную комнату для более взрослых детей. Этот класс был больше сосредоточен на обучении грамоте, счёту и основам письма. Здесь установили более высокие столы и лавки, рассчитанные на трёх-четырёх учеников к ряду, для учителя же выделили кафедру, где можно удобно разместить перья, чернильницу и даже стопку книг. Все стены украшались картами ближайших территорий и целой географической картой империи (матери остановились рядом с ней — как же богата и необъятна была их родина!), таблицами с алфавитом, простыми словами на русском языке и молитвами. Школа была нацелена на изучение возвышенного русского, коим пользовались в городах больших, чтобы у учеников появилась возможность читать книги, напрягать свой ум, тянуться к знаниям.       Классная комната для юношей и девушек оказалась наиболее сложной и петлявой. Им предстояло изучать более сложные предметы, готовиться к жизни и работе, находить свою пользу для родины. Здесь же стояли деревянные столы и стулья, и теперь каждый ученик имел своё место, не теснясь с соседями по парте. На стенах висели карты мира и схемы движения солнца и звёзд (и вновь матери, а также отцы, застыли возле неясных чертежей и названий, не умеющие ни читать, ни писать), таблицы с арифметическими формулами, православные и исторические цитаты.       Ко многому из этих вещей приложил руку Ян. Только в этот момент ему удалось осознать, как же полезны были те знания, коими его наградили императорские учителя в отчем доме. Видя то, как простолюдины поражались таким обыкновенным вещам, как измерительные чаши или рисунки солнечной системы, он чувствовал гордость за себя и за то, что мог дать этому народу частицу своих знаний, взрастить маленькие умы из семян в прекрасные цветы. Анна тоже была не всезнающа и ей требовалась рука наставника, чтобы самой охватить столь широкий круг наук. Но это пустяки; нужно лишь желание.       Матери рассматривали на столах ещё не расставленные церковные трактаты и исторические хроники, привезённые сегодня утром лошадьми из соседнего крупного города; циркули, линейки, примитивные чертёжные инструменты, перья и чернила.       На втором этаже было ещё две комнаты, не относящихся к учению. Первая была комната для молитв: небольшая, с иконами и лавками для тех, кто хотел уединиться или обратиться к Богу перед учёбой. Второй была комната для учителей: скромное помещение с несколькими столами для подготовки уроков и хранения книг, где они могли обсудить планы занятий или обсудить воспитательские тактики.       После церемонии отцы всё ещё спорили между собой. Матери одна за другой просили записать их дитяток от мала до велика, сами дети, юноши и девицы разместились во внутреннем дворе, где им будет положено отдыхать, играть и гулять на перерывах, а мужи отошли в сторону, больше похожие на сборище тружеников после тяжёлой каторги, чем на счастливых папаш.       — И зачем это нужно? Всё равно наши дети будут пахать на полях. Ишь, придумали-те…       — Но если они научатся писать, может, мы сможем лучше продавать товар на рынке? — почесал под соломенной шляпой затылок второй мужик. Его всего уже искусали эти клопы…       — А вдруг их научат плохому? Где ж это видано вообще… жили ж как-то, ей-Богу, и без всяких школ!       Божена, сидя на ступеньках, спросила:       — Как думаете, нас бы сюда взяли?       Они всей компанией, исключая занятую Анечку, которая бодро заполняла списки поступающих детей, уместились во внутреннем дворе кто на ступнях, кто стоя и привалившись спиной к стене. От мороси, прошедшей утром, у Божены завились волосы и стали похожи на раскидистые облака.       — Конечно, взяли бы, — усмехнулся Ростик, почесав козлиную редкую бородку. — Правда, учиться — это не для меня. Мне б вот в долине, да пастухом быть! Лежишь себе, кидаешь собаке палку, она сама овец гоняет, а ты можешь и на гнедом коне пробежаться кружок-другой…       Милен тихо возразил, надеясь не показаться белоручкой, тянущейся к столичным нравам:       — Но это же не просто учёба… Это шанс. Даже для тех, кто думает, что ничего не изменится… Ведь знать больше — не грех. Это возможности…       Саша прижимался спиной к стене и смотрел на крыльцо, на построенный невысокий забор, отделяющий территорию, на двор, который к лету обрастёт высокой зелёной травой, и думал о том, что теперь он будет приходить сюда каждый день. Если ему, конечно, будет позволено в свете событий, переменивших его жизнь навсегда. Теперь он ощущался лишь тенью самого себя, и даже наблюдая со стороны за своими друзьями, по-прежнему близкими и крепкими, он не мог отвязать от сердца чувство, что теперь никогда и ничего не будет, как раньше. А если не будет, значит, нужно…       Божена неловко рассмеялась, прикрыв ладонью блестящие свёклой губы, смущаясь глупой шутки Ростика про них с Миленом, а Слава громко вскрикнул, когда сзади к нему подбежал младший брат и ткнул его длинной берёзовой палкой между бёдер. Вблизи столь благоухающей картины Саша только сильнее мрачнел.       …Начинать с чистого листа. Осталось лишь подгадать момент.                     Март неуловимо спешил к концу, совсем скоро всех ожидало грандиозное празднование, и деревня уже понемногу стала готовиться ко дню Весеннего Равноденствия и Масленице, что продлится за неделю до и неделю после. Пока жители были заняты подготовкой и работали изо всех сил, школа начала свой первый день. Утро выдалось особенно ясным. Анна на ногах с рассвета, клокочущее сердце в груди не давало ей спать всю ночь, и она тревожилась о том, как же пройдут первые занятия. Конечно, она кое-что знала о буквах, о счётах… но что она знала о детях? Лишь то, что они любят играть и кричать, дёргать за штаны и юбки. От волнения потели ладошки и бросало в жар и холод попеременно. Куда ей идти преподавать? Она же совсем ничего в этом не смыслила!       Теплело. Солнце пригревало плечи и топило снег, смешивая его с грязными лужами. В своей корзинке она бережно несла планы составленных первых занятий, над которыми работала весь прошлый день, одолжив у дяди несколько книг по педагогике. В школу она прибыла раннее всех, расположилась в классной комнате для самых маленьких, поправила все занавески и стульчики, проверила все книжки и новёхонькие городские буквари, складывала один к одному мелки у доски, выглядывала всё в оконце, боясь узреть идущих малышей. Дядюшка ей ничего не рассказал, никак не подготовил; да где он узрел в ней талант к преподаванию? Сердце тяжело билось и болью отдавало в шею.       В косяк двери постучали.       — Доброе утро, Анечка, — этот голос схож со спасением. Дядя выглядел сегодня сдержанно и в меру изумительно, и ей хватило пары мгновений, чтобы от волнения перейти к воздыханию и вернуться обратно. Она тут же подлетела к мужчине и взялась за его руку, прижимая в сердцах к своей груди.       — Дядя, я не могу учить их! Не знаю, что вы решили и как, но… я просто… что мне делать? Я же совсем…       — Дыши медленно и глубоко, Анна, — тихо попросил Ян, поднял ладонь и неспешно опустил её, заставляя девушку привести себя и мысли в порядок. При волнении ей точно не поможет горячая голова. — А теперь расскажи, в чём дело.       — Да как я буду их… я ведь даже не умею с ними говорить!       — Дело опыта.       — Дядя, но я же…       — Ты уже здесь, Анна, и ты уже согласилась. Доведи дело до конца и не давай попятную.       Девушка была в полушаге от слёз и ямы безнадёжности. Яркий перелай детских голосов и материнских упрёков донёсся до классной комнаты сквозь открытую входную дверь. Анна тут же утёрла намокшие щёки, глубоко вдохнула, извинилась и сбежала в соседнюю комнату, чтобы собраться с духом и привести себя в подобающий учителю вид. Ян же только хмыкнул, уверенный в том, что она справится со своими задачами, и отправился встречать ребятишек. Вживую их, казалось, гораздо больше, чем в списке пергамента, и всё потому, что они бегали, кричали, носились вокруг, не слушая своих матерей и чувствуя себя совершенно безнаказанными. Один ребёнок звучал как трое.       Ян улыбнулся.       — Доброго вам утра, благодарим за доверие. Прошу, бравые богатыри должны объявить своё имя и пройти в первую дверь справа, а прекрасные принцессы должны нашептать своё имя мне на ухо и пройти в первую дверь слева. Все меня поняли?       — Да!!! — волной, бьющейся со всей силы о скалистый утёс, ответили дети, и от их крика могли бы свернуться уши.       Каждый ребятёнок считал своим долгом дёрнуть мужчину за красивый рукав китайского халата, накинутого поверх блузки, рассмотреть ближе его припрятанный кулон в виде кошачьей головы и дотронуться до камешков, свисающих с палочки для волос — этим занимались преимущественно девочки, падкие на красивое, даже когда сами ходили в самых простецких одёжках. Каждое имя он находил в списке и отмечал, шум с улицы перетёк в два класса, и иногда казалось, что младшенькие вот-вот разнесут комнату, если не подоспеть вовремя. Может, вот-вот, и послышится звон новенького стекла, а на улицу вылетит маленький стульчик? Это, право, у мальчишек… Девочки были в стократ тише и порядочнее…       Стоило родителям уйти, а занятию начаться, Аня заставила себя выйти из укрытия и подошла к закрытой двери девичьего класса. За ней переговаривались девочки: множество тоненьких хрустальных голосочков. Аня, поправив зелёный платок на плечах, вошла в классную комнату, где сидели её первые в жизни ученицы. Девочки самых младших возрастов уже расселись на маленьких лавках, смеялись, рассказывали друг дружке разные истории, заплетали друг другу косички. Все совершенно разные: светленькие, тёмненькие, такие маленькие и очаровательные, с горящими глазами и не потухающими улыбками на лицах. Сразу же она заметила и тех девочек, что неуютно сидели по одиночке, и испытала лёгкий мандраж: что же… она… будет… делать?       Девочки притихли, во все глаза уставившись на свою первую в жизни учительницу. Подумав об этом, Аня несколько воспряла духом, пусть и дрожь в коленях и руках стремилась овладеть телом. Она их первая учительница. Именно она. Именно ей судьбой суждено научить малышек всем основам, и это чувствовалось на плечах столь же ответственно, сколь возглавление крестового похода.       — Давайте познакомимся, — горло словно сковало стальной пластиной, слова застревали, и ей приходилось делать усилие, чтобы преодолеть недуг. Девушка встала возле своего стола, оглядывая всех воспитанниц. — Меня зовут Аня, можете ко мне так обращаться. А теперь каждая из вас назовёт своё имя и скажет, что ей больше всего нравится делать. Я вот, например, очень люблю гулять в долине. Правда, когда там нет коров, от них иногда жутко пахнет…       Девочки рассмеялись, и напряжение спало. Им понравилось предложение учительницы, и они все наперебой стали голосить и выкрикивать свои имена, и в одно мгновение у Ани даже голова пошла кругом. Она поправила свою косу и глубоко вдохнула, поднимая ладонь и опуская её обратно.       — Тише, девочки, тише! Давайте по одной. Предлагаю действовать так: когда кто-то хочет ответить, он поднимает руку, и тогда я его спрашиваю. Давайте попробуем.       Девочки тут же подняли руки, некоторые желали столь сильно ответить, что не могли усидеть на месте. Сие рвение вселило в Аню ещё больше надежды и веры в то, что её уроки пройдут как нужно. Первой же, если доверять глазу, подняла руку темноволосая низкорослая девочка, которая не доставала ногами до пола.       — Меня зовут Таня! Я очень любю, када бабуся пеклёт пилоги! Особенно с малиной!       — Приятно познакомиться, Таня! Кто ещё хочет рассказать?       Девочки по очереди называли имена и рассказывали кто о любимых игрушках, кто о домашних животных. Чтобы лучше запомнить имена, Аня начала игру: она называла имя девочки и что-то связанное с её рассказом. Например:       — Таня любит пироги. А кто рядом с Таней? Катя, которая любит куклы! А кто же у нас следующий?       — Алёна! — крикнул весь класс девочек.       Её идея сработала совершенно: малышки запомнили имена друг друга, уже обзавелись новыми знакомствами и даже собирались играть после уроков. И даже девочки, стеснённые одиночки, нашли себе подружек, и некоторые места в ходе знакомства сменились, малышки рассаживались рядом с теми, с кем им было интересно и весело. Аня с улыбкой пролистала свои вчерашние записи, немного косившие из-за того, что пришлось писать в темноте под свечой, и встала у дощатой доски, медленно и каллиграфично выписывая букву «А», как указано в гражданской азбуке. Она обернулась к девочкам и мягко улыбнулась.       — Сегодня мы будем учиться писать первую букву алфавита. Кто знает, как она называется?       Никто не ответил. Этого стоило ожидать. Девочки, что в своей жизни видели лишь хлев и поле, а ещё корыто с вещами и навозные кучи, не могли уж знать, что сие такое — буква. Тогда они по просьбе взялись за небольшие каштановые книжечки с непонятными линиями на переплёте, которые назывались букварями. Внутри книжек тоже оказались те же странные линии и символы, и некоторые девочки стали вращать книжку, не понимая, как на эти рисунки надо смотреть. Кто-то поворачивал правильно, а соседка рядом возмущалась и переворачивала вверх ногами — на это так смотреть надо!       Аня взяла свой букварь, раскрыла его на первой странице и показала девочкам.       — Разверните его вот так.       Те, кто сразу открыли правильно, довольно заулыбались и стали озираться на тех, кто остался в дурочках. Некоторые девочки даже показали друг дружке языки. Пришлось потратить немного времени, чтобы объяснить девочкам, как выглядит буква и как её писать.       — Вы у меня все большие молодцы. А теперь давайте все вместе попробуем её написать, — сказала Аня, показывая, как держать палочку, и выводя букву на своей глиняной дощечке.       Девочки увлечённо выводили букву «А», кто-то старался, а кто-то смеялся над собственными ошибками.       — Извините, у меня получилось криво… — жаловалась Полина, показывая свою дощечку. Она явно сильно расстроилась и даже задрожала, и Ане показалось, что в её больших чёрных глазах проявился страх. Она присела на краешек низенькой скамейки, мягко улыбнувшись и погладив малышку по голове. Полина вздрогнула и чуть отсела.       — Ничего страшного. Чем больше будешь тренироваться, тем лучше получится. Давай вместе попробуем написать…       К концу урока каждая девочка смогла написать букву, а Таня, самая старательная из всех, даже попробовала написать своё имя. Правда, кто же знал, что её имя не состояло исключительно из красивейших букв «Ф», «Ѣ» и «Ѳ», и получилось у неё совсем не Таня. «Зато как она старалась!» — с гордостью подумала Аня и похвалила её так, что у девочки щёчки зарумянились. Знал бы дядя, как она хорошо справилась! Интересно, как у него были дела…                     Для мальчиков первое впечатление об учителе сложилось неоднозначное. Большинство мальчишек несколько опасались его, ведь знали не понаслышке, что со взрослыми мужчинами бывали шутки плохи, а учитель их был строг и настойчив. В его классе первое, что возымело силу, — дисциплина. Послушание, внимательность, отзывчивость. Что сотню лет назад, что сейчас он предпочитал не переходить грань суровости и не лишать детей самостоятельности. После его уроков из школы должны выходить растущие люди, а не его помощники, священники или чьи-то будущие крепостные.       Начать первый урок Ян решил с игры. Первый день не стоило загружать сложностями. Таким детям, ни в жизни не видевшим учение, невозможно сложно будет понять, зачем они здесь, понять ценность знания.       — Ещё раз всем доброе утро. Предлагаю всем нам познакомиться, чтобы получше друг друга узнать. Меня зовут Ян Ярославский, вы можете называть меня дядей, учителем или мастером, — он зашёл за учительский стол и достал из-за него небольшой мяч из шкуры оленя, набитый перьями. Лёгкий, будет хорошо летать, не сумеет больно ударить или разбить окно. — Я кидаю мяч; тот, кто его должен словить, называет своё имя, и кидает мяч другому. Поняли?       — Да!       Учитель просмотрел всех ёрзающих мальчишек и заметил среди них особенного неловкого и зажатого. И кинул мяч в его сторону.       — Меня зовут Ян. А тебя как?       — Ваня! — сказал мальчик, поймав мяч. Затем он бросил его соседу, и игра пошла по кругу. Белун, Зорин, Любим, Инай…       Первым учением Ян выбрал счёты. Изучать использование костяшек он отложил на более позднее время, потому как половина присутствующих ребятишек не имело ни малейшего представления об исчислительных, даже таких простейших, как один, два, три… Казалось бы, их загорелая кожа и осыпь веснушек по коже говорили о работе в поле, каждый из них наверняка не раз бывал на рынке и даже покупал что-то, а считать не умел. И уроки начались с наглядного — с яблок, игрушек, мячей. За множество лет уроки Яна приобрели точёный, острый угол, и более не было той легкомысленности и ветрености. Теперь к урокам он добавил дисциплины. Несмотря на свои года, полные терпения и смиренности, он не мог позволить детям истратить время зря. Его у них совсем мало для жизни.       Ян вывел на доске мелом простейший пример, зарисовав яблоки: два плюс два.       Мальчики загудели, перебивая друг друга.       — Четыре!       — Будет четыре!       — Нет, будет пять! Дурак ты этакий!       — Да какое пять?       — Тишина, — потребовал Ян, хмуро оборачиваясь. В закрытом помещении детские крики надолго застревали в ушах мёртвых, больно чувствительных. Многие из мальчишек уже умели различать недовольствие по голосу, а потому смолкли, ожидая указаний. — Перед тем, как ответить, вы должны подать мне знак. Самый простой — поднять руку. И тогда я буду знать, что вы готовы ответить.       Мальчишки чуть помрачнели, но правило есть правило. И всё же ответ был четыре.       Дети сменяли друг друга. Совсем маленькие сменились детьми постарше, теми, кто уже мог стоять за прилавком рынка, кто пас скот в долине, кто неплохо помогал по хозяйству и даже обладал своей зоной обязанностей. Ещё маленькие, но взрослые дети, с проявляющимся интересом друг к другу, мальчики заглядывались и смеялись с девочек, девочки — с мальчиков. Группа мальчишек с воздыханием желала получить урок у молодой учительницы, девочки — у красивого учителя. Они сменились другими — самыми старшими. Юноши и девицы прекрасного возраста встретились на совместном занятии, которое решили провести в середине дня в паре. И оно стало самым сложным для обоих: деревенские юноши были совершенно неуправляемы, что начинало проглядываться и в их братьях меньших, но не в столь разрушающей и оглушительной манере. Яну едва удавалось сохранять подобие дисциплины на занятии, посвященном таким же основам, лишь более продвинутым. Задние столы совершенно не слушались и буянили, первые столы спорили с учителем, серединные становились заинтересованными наблюдателями двух сторон.       Ян стоял у доски, пытаясь объяснить основы географии, но его слова тонули в хаосе. Аня тихо отсиживалась за учительским столом, перебирая план занятия и отслеживая его ход. Они продвинулись совсем ненамного, хотя времени прошло прилично, и вряд ли они поспеют сегодня. Сердце трепетало, в груди холодело с каждой минутой непослушания, насмешек, сей невоспитанности. Да её матушка бы за такое её вздёрнула! Как они могут…       На задних рядах сидели самые шумные мальчишки, которые, не обращая внимания на учителя, играли в «кто дальше плюнет» бумажными шариками. Их смех оглушал даже её, живого человека. Средние ряды — девицы, которые вроде бы слушали, но шёпотом обсуждали своих соседок, хихикая и поглядывая на учителя Яна.       — Итак, взгляните сюда: если из Троицкосавска пойдёт караван на юг, то…       — А зачем нам знать, куда он пойдёт? — громко перебил парень с первого стола, качаясь на стуле, вытянув вперёд длинные ноги. Руки он держал на животе и с откровенной скукой смотрел на доску. — Мы всё равно караваны не водим и про каких-то китайцев нам знать не надо, мы ж тут живём.       — Зато знаем, куда отправить Аврору, если она опять влюбится в первого встречного, — подхватил сзади, вызывая громкий хохот.       Аврора, скромно сидящая девочка, крутящая волосы, покраснела, но тут же сделала вид, что ей всё равно, и перестала смотреть на не слишком симпатичного, по мнению Ани, юношу по имени Мстислав. Даже имя у него совершенно отвратное, словно скисшее молоко. Ян на мгновение замер, удерживая себя от раздражения. Пальцы сжались на плотном куске мела, но тот удержался и не треснул. Эти юноши наверняка намеренно проверяли его терпение.       — Вы хотите сказать, что знать мир вокруг вас бесполезно? — спросил он, поворачиваясь к ним беспристрастно. Рукава его южного халата слегка побелели, испачканные мелом, что стало ещё одним моментом обсуждения девочек.       — Нам бы поле вспахать, а не мир изучать, — буркнул ещё один парень. — Это вы в своих книгах живёте, а мы-то в реальности. Так ведь, а?       Задние ряды снова разразились смехом. Ян почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. В династии Мин ученики всегда слушали его с уважением, будь они малы или велики. Они, словно пробудившиеся утренние лотосы, тянулись к знаниям, даже когда их будили поутру, до крикливых петухов, а здесь… Здесь всё было иначе. Эти дети были словно дикие барвинки: крепкие, шумные, неудержимые. Он начал сомневаться: правильно ли было открывать эту школу? Не растерял ли он всю хватку? А может, всё это было зря?       Анна заострила взгляд на вдруг отрешённом лице Яна, что развернулся обратно к доске, продолжая составлять траектории пути, только уже молча. И ей стало столь тоскливо и холодно, словно средь бела дня грянул ледяной дождь.       — Да ты же просто убежал, — громко выкрикнул кто-то из середины класса, и смех вновь возобновился, и на учителя теперь мало кто обращал внимание. Первые столы развернулись назад, чтобы присоединиться к друзьям за разговором. В первом ряду девочки шептались, игриво переглядываясь между собой.       — Как думаешь, они вместе? — прошептала Варвара, покусывая уголок своей глиняной палочки.       — Конечно, вместе, — усмехнулась Марья. — Посмотри, как она на него смотрит. Да она взгляда оторвать не может! Ну конечно, а кому бы не понравился чужемирец… статный, наверняка богатый, да и что о нём говорят… Да вот Батюшка наш Святой говорит, что он ангел, посланный нам с небес.       — Да что ты говоришь? — хрюкнул Мстислав.       — Ну да, — подхватила Яна, глаза её заблестели от любопытства и решимости. — Он ведь всем помогает! И добрый, как говорят! Да и ведьмой он быть не может! Какая ведьма станет мужчиной?       — А вы слышали, как говорят, что он не ест почти? Только чай пьёт, — добавила Марья, придвигаясь ближе к подругам. — Всё налицо.       — Ангел? Да вы что, с ума сошли? — выкрикнул Гриша. — Это же смешно! Наш учитель — ангел! Вы вообще себя слышите?       — А может, он просто… ну, знаете… — добавил Стёпа, едва сдерживая хохот и крутя пальцем у виска. — Китайский ангел… Такого ещё не слышал!       — Ну-ка, господин ангел, а у вас крылья где? — выкрикнул Матвей, обращаясь прямо к учителю. — Или, может, вы просто их прячете?       Класс снова залился смехом. Мужчина смотрел на карту с совершенным выражением замкнутости, лишь чувствуя, как горло начинало чесаться изнутри, а зубы — саднить, ныть, болеть. Его лицо оставалось спокойным, глаза потемнели под сдвинувшимися бровями, в душе закипало горькое чувство беспомощности. Кто-то с заднего стола на скорую руку скомкал лист бумаги и метко попал учителю в спину.       — Вот это ты дал! Молодца!       Анна вдруг почувствовала, как по желудку растеклось ледяное железо, вдруг вспыхивая раскалённой добела сталью, поднимаясь огненными ворохами к груди и языку. Так больше не могло продолжаться. Она сама не осознала, как вскочила и хлопнула стопкой пергаментов по столу так, словно прозвучал выстрел военного снаряда. Ученики тут же утихли. Лицо Анны выражало крайние гнев, тоску и раздражение, что, смешавшись, соорудили мощное оружие.       — Всем закрыть рты! — вслед за хлопком послышалась команда. Её молодая натура вспыхнула не хуже, чем у сидящих за партами одногодок, даже сильнее, подпитываемая несправедливостью и безалаберностью. Как ей стыдно за свои года! Анна вышла вперёд, осматривая всех и каждого. — Вы хоть понимаете, что говорите? Вы смеётесь над тем, который спасал ваших родителей, помогал вашей деревне, когда вам самим было плохо. Да вы хоть слышите самих себя? Сами-то, чуть вам не додали семян, сразу скандалить стремитесь, сетовать на несправедливость! Да где ж ваша жажда сейчас?       — Эй, Ань… — начал Гриша, пытаясь оправдаться, но она прервала его:       — Я не Аня. Для вас я Анна Николаевна, и никак иначе. Какой смех! Вот ты, Григорий, если бы у тебя были крылья, ты бы ими размахивал? Или, может, спрятал бы, чтобы люди не боялись, не пытались тебя сжечь, принести в жертву? Если бы вам дали крылья, что бы вы с ними сделали? Пошли бы помогать другим или смеялись бы над тем, у кого они есть? А может, над теми, у кого их нет?       — Да послушай… те, — добавил недовольно Стёпа. — Это же просто потешно… Ангел… Никто из них не спустится до нас…       — Вот как. Значит, слова Святого Отца для вас — ложь и обман. Я обязательно передам ему, — с нескрываемой злостью отчеканила она. — А теперь вы слушаете меня внимательно. Вы смеётесь над человеком, который пытается вас чему-то научить. Вы не уважаете его, потому что думаете, что всё знаете лучше. Дядя — а для вас он Ян Ярославский — открыл эту школу, чтобы вы, ваши братья и сёстры имели шанс на будущее. Без знаний вы будете такими же, как ваши родители — ломать спины на поле, не понимая, почему за вашу работу дают так мало. Эту школу утвердил для вас сам император Пётр Великий!       — Да не нужно нам всё это, — пробормотал кто-то со среднего ряда, так и не понять.       — Не нужно? — Аня подошла ближе, её голос звенел от возмущения, словно хрусталь бокала. — А если завтра именно тебе придёт письмо из столицы, а ты не сумеешь его разобрать? А если вам что-то поручит староста, а вам невдомёк? А если вас обманут на рынке, потому что вы не умеете считать? Возможно, если бы вы умели считать и знали хоть что-то о караванах, — сделала она особый акцент, метнув яростный взгляд на Мстислава, — то, может, не пришлось бы возмущаться и скандалить, что вам отсыпали меньше семян, чем вам хотелось. Знания — это не для других. Это для вас, для вашей жизни. Может, вы и считаете дураками нас, но в дураках остаётесь вы!       Гриша, который обычно не знал меры в своих шутках, отвёл взгляд. Аня повернулась к девочкам в первом ряду. Троица сразу же потупила взгляды на свои столы и пустые глиняные дощечки.       — И вы тоже. Сидите, перешёптываетесь. Вы думаете, что в жизни главное — это замуж выйти? Знания делают вас сильнее, умнее. Они позволяют вам быть равными. А вы всё думаете, как бы лечь да родить… А теперь! — продолжила Аня более громким тоном, чтобы долетело до каждого. — Слушаем внимательно всё, что рассказывает учитель Ян, и если что-то в голову не умещается — язык есть, спрашиваем. Каждая ошибка — это путь к истине. И чтобы я более не слышала ни одного неуместного слова от вас. И пусть кто вздумает пожаловаться домочадцам — вы знаете, что именно и о ком я расскажу Батюшке.       В классе воцарилась тишина. Юноши и девицы стали работать, пусть и без особого энтузиазма, зато в абсолютной тишине, лишь изредка задавая вопросы, опасаясь ещё одной волны. Анна оставшееся время урока в возбуждённом, всё ещё заведённом состоянии составляла свод правил внутри школы для каждого класса, которые все должны соблюдать беспрекословно, и отводила особое внимание уважению. Она была так занята правилами, их вычёркиванием, переписью и составлением, что не заметила, как урок кончился, ученики вылетели из классной комнаты, а её плеча коснулось нечто ледяное. Пальцы.       — Спасибо. Вы напомнили мне, зачем я здесь.       Она взглянула на дядю, всё ещё дыша тяжело после своего выступления. В кабинете стояла тишина. За окнами легко щебетали птицы, деревня жила весенними днями, полными приготовлений к празднику. Её пальцы покраснели от того, как ожесточённо она держала перо, и только сейчас пальцы ощутили ноющую боль. Такую же, что отдавала в челюсть у Яна.       — Вы здесь, потому что вы им нужны. Даже если они пока этого не понимают. И вы нужны мне. Кхм… — она будто проглотила крохотный камень, распавшийся трухой в горле, и прокашлялась, раскрасневшись. — Мне необходим наставник. Я совсем ничего не смыслю и… как видите, легко вспыхиваю.       На выходе Варвара, притаившись у дверей, зашептала Марье:       — А всё-таки, может, они вместе? Он так на неё смотрит…

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, июль

Ханян

      Полигон зарезервировали с восьми до десяти часов утра, и в него никто не был вхож. Туже затянув пояс халата, он стоял перед большим окном и записывал на пергамент все условия. Подопытные накормлены, полны сил и готовы к экспериментам. С прошедших опытов прошла неделя, все предыдущие следы прошли, образцы тел вновь чисты и готовы. Сверившись с ртутным термометром, он выписал температуру, погодные условия, составил картографию лунного цикла. На полигоне находились шестеро подопытных, включая неизменного Хисына и гибрида Юнсяня. Люди, если их и приводили, ненадолго задерживались, потому как их безжалостно отдавали на корм, а затем просто забирали тела, чтобы не скапливались запах и гниющая плоть, от которых даже самых стойких вампиров и полукровок тошнило.       Хели оторвал взгляд от пергамента и уставился на полигон. Кивнул. Рюджин пересеклась взглядом с Ханбином, и они стали подготавливать подопытных к эксперименту, который при успехе прорубит им дорогу в свет знаний, каких не видывал мир! Юнсянь по-прежнему был скован по рукам, волен в ногах, несмотря на более суровые условия у Хисына, а потому приволочь его поближе ко связанному на стуле не составило слишком большого труда. Разве что тяжёлые браслеты на голенях мешали ему нормально ходить. Он даже упал по дороге — возможно, не столь и благоприятные условия. Испытуемые, оставшиеся нетронутыми, с подозрением и оттенком страха поглядывали на принесённые инструменты, среди которых выделялся наточенный топор.       — И как, он разделяет твои взгляды? — без тени страха спросил Хисын.       Его тело претерпело столько унижения, чтобы было всё равно, что на этот раз с ним сделают. Даже если отрубят конечности, или располовинят, или четвертуют. Он желал второй смерти как никто другой. Рюджин, записывая на весу ход исследования, отвела взгляд от пергамента и пробежалась чёрными глазами по его лицу.       — Чего бы тебе не спросить у Ханбина напрямую?       — А я не про него, — Хисын хмыкнул, скашивая глаза на окно.       — …Скажем, у нас есть схожие интересы, — ответила Рюджин, дописывая последние строчки.       — В чём? — улыбнулся Хисын уставше-иронично. — В том, что взрослые дяди ничего не понимают и прошлое — просто ненужный груз?       — Поменьше болтай, Хисын, не до того будет сейчас, — отмахнулась Рюджин. — Малыш Бини, всё готово?       — Вполне. Я предполагаю, что нам стоит действовать кооперативно и быстро, чтобы меньше рисковать, — он поправил очки, сползшие на кончик носа. — Для обеспечения неподвижности объекта необходимо использовать дополнительный вес, чтобы минимизировать его подвижность. Это позволит нам безопасно и точно выполнить процедуру изъятия биоматериала, соблюдая заданные параметры давления и стабильности…       Хисын усмехнулся, и Ханбин осёкся, взглянув на него сквозь блестящие стёкла очков.       — Какие вы стали умные. И не скажешь, что вы ещё неоперившиеся птенцы… «Глядя на листья, опадающие на осеннем ветру, я не знаю, думает ли он обо мне. Лишь мысли об одиночестве уносятся далеко-далеко»…       — Потянуло на поэзию? — хмыкнула Рюджин.       Она протёрла руки спиртом, неприятно отдавшим в нос, и мастерски ощупала его плечо, большими пальцами прощупывая все стыки костей. Нащупала хрящевой валик, к которому крепилась плечевая кость, отвела надплечье назад. Распущенные волосы мужчины мешали; удивительно, что их до сих пор не обрезали или не сбрили вовсе.       — Не против, если я завяжу ваши изумительные локоны, господин?       Рюджин без энтузиазма вынула из складок халата жгут, которым стянула все волосы вместе на макушке, оставляя их в длинном чёрном хвосте. Хисын только усмехнулся и дёрнулся, щёлкнув челюстью рядом с её запястьем, намеренно рассчитав дистанцию, чтобы не коснуться. Рюджин раздражённо выдохнула и ударила его по щеке, но улыбку это не стёрло. Он только опустил голову и сплюнул на пол окровавленный зуб. У него уже не было нескольких, хотя клыки по-прежнему крепко держались за череп. Женщина склонилась, встав лицом к лицу, и приблизилась настолько, чтобы видеть все изъяны кожи, все вкрапления внутри шрамов.       — Тебе стоит наконец понять, где ты находишься, Хисын, — мрачно и раздражённо прошипела она, ещё сильнее распаляясь оттого, что Хисын отпрянул от спинки стула, ближе подаваясь навстречу. Рюджин пахла отвратно, нельзя соврать. Сера, трупный бальзам, кислоты. Так и тянуло склониться над кустом и выплюнуть желудок; желательно, сразу весь, ибо более он не переживёт и дня.       — М-м-м, девочка решила поучать старика, как ми…       Удар пришёлся на вторую щёку, и на этот раз Хисын тяжело задышал от головокружения, а Ханбин с силой схватил напарницу за запястье, неодобрительно дёргая на себя и шипя ей на ухо о вменяемости и сохранении эмоций под контролем. На этот раз обошлось без зуба — все остальные держались пока крепко, пусть вампирский удар даже у такой нетренированной девушки, как она, поставлен и силён.       Больше они решили не медлить. Юнсянь, правда, пытался всячески сопротивляться, однако из коридора вызвали двух военных, и они прижали его к полу, насильно вытягивая его правую руку. Подготовка проходила тягуче, как клейкая смоляная паста, зато в какое-то мгновение всё ускорилось. Крик — зловещий, раздирающий, разъедающий душу изнутри — сотряс полигон. Юнсянь дёргался и терял сознание от той боли, которой его наградили заботливые сородичи. Хисын же не чувствовал ничего — только пустоту, лёгкость, странность: вместо правой руки теперь у него лишь торчала кость ключицы. Кровь лилась ключом у обоих; торс и бок Хисына полностью омылись кровавой рекой, заставляя его дышать всё тяжелее от изнеможения и стремительной потери сил. Пол под гибридом весь залился лужей. Он выл, мычал, терял сознание и приходил в себя, как в лихорадке, как в кошмарном сне.       Всё произошло быстро. Ханбин с рукой полукровки встал около Хисына и кропотливо прижал каждую мышцу, каждый сустав, вложил хрящевой валик к суставной капсуле. Мышцы Хисына пульсировали и сокращались, словно ведро вечнодвижущихся опарышей. Пальцы, держащие отрубленную руку, чувствовали сильную пульсацию. Срастание костей принесло полукровке ещё больше боли, и ещё больше усталости вампиру; Ханбин достал из напоясной бамбуковой сумки флягу, наполненную кровью с кислотой, и заткнул ею рот подопытного. Кадык заплясал под кожей, прогоняя кровь внутрь, к сердцу, к лёгким, к тканям. Бледнота покрылась красными пятнами и вернулась. Между надплечьем вампира и плечом полукровки наложился природный шов.       Хисын тяжело вдохнул и облегчённо выдохнул, словно испустил дух, расслабляясь и закатывая глаза. Теперь у него была рука. Чужая. Более загорелая. Более шершавая и грубая. Совершенно чужая и не его. И напоминанием теперь навсегда послужит шов из гладкой блестящей кожи, похожий на тянущиеся шипы розы. Ханбин достал из своего чемоданчика ампулу с бледно-жёлтой жидкостью, вылил на шрам и стал медленно втирать.       — Подвигай рукой.       Хисын поднял её, не находя в себе силы иронизировать, и не удержался от того, чтобы самому не взглянуть на себя. Загорелая, грубоватая кожа резко контрастировала с его бледной, идеально гладкой. Он медленно сжал пальцы в кулак, наблюдая, как мышцы под чужой кожей подчинились его воле. Но ощущения… были другими. Сначала стало холодно. Эта рука чувствовала окружающий воздух, его температуру — на полигоне было холодно до дрожи. Он ощутил лёгкий холод от металлической спинки стула, к которой случайно прикоснулся, — это было настолько необычно и обжигающе, что он отдёрнул руку. Затем пришли острые покалывания, как тысяча мелких игл, вонзившихся одновременно.       Когда он разогнул пальцы, боль отдалась в костях — глубокая, тянущая, похожая на старую травму, которая никогда не заживёт. Суставы ныли при движении, рука сопротивлялась тому, чтобы стать его частью. Мышцы отзывались странным пульсом, будто кто-то другой пытался управлять ими изнутри. Под кожей будто бегали насекомые. С непривычки Хисын взялся за предплечье Ханбина и сжал ладонью, и тут же его пронзила резкая боль от большого пальца до плеча. Это было совершенно новое, непривычное ощущение. Его тело не помнило боли веками. Но эта рука была человеческой, и её ткань не знала, что такое бессмертие.       Он поднял её ближе к глазам, поворачивая ладонью вверх и вниз. Он провёл пальцами по шву, и вдруг в этой новой коже пробежал холодок, который отозвался глубоко в костях.       — Как ощущения?       — Оно чувствует всё.       Кости внутри вибрировали. Каждое прикосновение было острым, каждый порыв воздуха — резким. Хисын тихо выдохнул и опустил руку на колено. Эта рука делала его одновременно сильным и уязвимым. Теперь, когда эксперимент можно считать удачным, он знал, его ждали новые мучения — и с каждым разом он будет чувствовать всё больше боли.       Юнсяня подняли. Его вновь связали — Хисын искренне порадовался за себя, что его пока не обременили путами, вероятно, благодаря мягкотелости Ханбина — и на этот раз усадили на стул, привязывая его напротив Хисына. Он усмехнулся, сдувая с лица тонкую чёрную прядь. Юнсянь тяжело дышал, его глаза налились кровью, и из-за лопнувших капилляров он видел мир в смазано-алом. Возбуждённая агрессивная молодая кровь заставила его дёрнуться на стуле, попытавшись сорвать цепи и верёвки, но удар в висок тупой стороной нагинаты вырубил его на время, и голова свесилась.       — Как он?       — Срослось, но, очевидно, хуже, чем у подопытного ноль-один, — задумчиво проговорила Рюджин, черкнув грифелем по пергаменту, и подошла к вампиру, чтобы поближе рассмотреть результат. — Да, всё явно лучше. Каковы ощущения?       Хисын поднял руку и коснулся её штанин, длинные горячие пальцы обхватили бедро и сжали, и в который раз за сегодня он получил затрещину, заглушающую тихий и немного истеричный смех. Ханбин сморщился и поднял упавший ранее зуб, обмыл его спиртом и тщательно протёр. Повезло, что не осколок — выпал весь, с корнем, а потому…       — Нуна, отойди немного…       Хисын измученно поднял голову. Солнечный свет падал на Ханбина и подсвечивал его фигуру, делая похожим на небожителя. И по характеру, и по виду он был схож с теми, о ком писали легенды: о трёх островах, о заоблачных долинах. Холодными пальцами он осторожно надавил на особую точку челюсти, и Хисын нехотя раскрыл рот, полный крови. Некоторых зубов не доставало. Два нижних задних премоляра, один резец — тот, что он держал в пальцах: сверкающий, яркий, белый. Забравшись большим пальцем в рот и надавив на язык, Ханбин оттянул щёку и вставил аккуратно зуб; челюсть тут же приняла его, и через минуту он уже снова врос. Хисын клацнул зубами перед его лицом, довольствуясь мимолётным испугом в красивых глазах, и выдохнул под прицельным взглядом Рюджин.       — Спасибо, малыш Бини.       Ханбин фыркнул.       — Я сейчас сам вам выбью остальные.       — О, если ты снова так ласково мне их вставишь, я и не против…       — Почему его просто не убьют?.. — устало выдохнула Рюджин, вытягивая его новую руку, пальпируя в разных точках, проверяя на гибкость и ощущения.       Прошло двадцать минут после сращивания. Рука прошла все испытания чувствительности: к ней прижигали огонь, оставляли порезы, прижимали ледяное железо, щекотали восприимчивые зоны. Хисын впервые ощущал так много различных касаний, и сквозь некоторые приходилось прорываться с дрожью и воем. Челюсти рефлекторно сжимались — его тело ещё помнило этот механизм, как вновь заведённые часы. Когда Рюджин наконец вновь связала его по рукам, он поднял голову, выдыхая, и глаза его были наполнены слезами, что текли по щекам. Стыд. Гнев. Ханбин сочувствующе свёл брови и собрал свой чемоданчик.       Юнсянь захрипел, и оба гвардейца положили по руке на оба его плеча. Полигон кружился перед его взором, а сам он был на центральном пьедестале. Его стошнило на себя. Оба учёных брезгливо отвернулись, накрывая носы парфюмированными платками.       — Уберитесь здесь. Если нужно — выбросите одежду. Никакой грязи и вони на полигоне.       — …Есть, госпожа.       Юнсяня раздели, стараясь как можно меньше грязи оставить, и ушли. За окном в комнате больше никто не стоял — для Хели эксперимент окончился тогда же, когда и для остальных. Теперь Хисын и Юнсянь сидели друг напротив друга. Мальчишка выглядел истощённым, им и являлся — человеческому телу, пусть и усиленному, нелегко было справляться с подобными истязаниями. За своё пребывание здесь Хисын прочувствовал на своей шкуре многое: его накачивали водой, заткнув нос и раскрыв рот, били по переполненному животу проверяя устойчивость, и всё начиналось заново; его травили человеческой едой, прослеживая, как много мёртвое тело способно проглотить, и вампир мог съесть немного, не больше одной маленькой порции — однако его ждали снова всё новые потуги и спазмы, от которых кружилась голова. Однажды его прижгли маленькой веточкой вербены, и теперь на груди цвёл несходящий ожог, похожий на священное ядро, хранящее внутреннюю энергию.       Юнсянь пока был чист. Он ещё не прошёл через все круги пыток и истязаний, у него всё впереди. Вампирам было крайне интересно, как же тело гибрида резонирует со всем, в отличие от вампирского. Вербену, благо, дальше испытывали лишь на новеньких, и все, кто имели контакт, погибли, так и не дождавшись противоядия. Или же противоядие не срабатывало. И приходилось работать с самого начала.       С самого начала…       Хисын запрокинул голову и уставился на солнечное, заполненное лазурью небо.       Начало. А с чего начался его собственный путь? Что было… до?       Он помнил яркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, и тихий перезвон хрустальных бабочек над дверью. Он рос в семье, принадлежавшей к низшей аристократии: благородство крови соседствовало с постоянной борьбой за выживание. Его отец, Хансу, был искусным мастером-оружейником, а мать, Йонхва, занималась целительством и обрела безупречную репутацию во всём городе. Дом всегда был наполнен запахом металла и трав, часто звучал гулкими ударами молота, когда отец создавал оружие для военных или снаряжение для сельского хозяйства. Много плугов, ножей, лопат было выковано им.       Хисын был четвёртым из пятерых детей. Три старшие сестры рано вышли замуж, чтобы поддерживать семью, а брат-близнец погиб в детстве от лихорадки, и даже все умения матери не сумели спасти его. Крохотная могилка теперь украшала их задний двор в память о нежной жизни, коей не позволительно было дожить хоть до ласковой юности. Он был вынужден с самого рождения проживать жизнь за двоих — во имя погибшего брата, во имя своей бедной матери, чьё здоровье сникло после последних родов. Хисын рос в тени семейных трагедий, но это только закалило его характер. С юных лет он научился терпению, усидчивости и умению ценить радости, даже если они были редкими. Как единственный сын, он много работал, помогал отцу, учился всем образовательным основам и всегда был преуспевающим во всём, за что ни брался. Каждый учитель желал завербовать себе такого ученика, как он.       В свои семнадцать осеней он повстречал Мунхи, девушку мягкого взгляда и звонкого смеха, которая жила в нижней от их города деревне. Из Янчона в Ханян и обратно часто ездили телеги с товарами, Янчон славился крепчайшими и красивейшими керамическими изделиями, и их разбирали раз в месяц на рынке быстрее, чем мешки риса.       Это случилось весной, когда луга покрылись первыми цветами, а воздух наполнился ароматом свежести и новой жизни. Появилось полно животинок: телята ластились к матерям на солнце, жеребята бегали друг за дружкой, ягнята блеяли и купались в реке. Хисын возвращался с рынка, где помогал отцу продавать кованые изделия. Солнце клонилось к закату, освещая дорогу мягким золотистым светом, бумажные фонари горели и отбрасывали на деревянные дома алые блики. На тропинке, ведущей к деревне, он заметил девушку, которая, присев на корточки, что-то собирала у края дороги.       Она была одета в простой голубой халат, закрывающий грудь, а её шёлковые волосы завязаны в косу с плотным жгутом, который едва справлялся с густотой и желанием расплестись. Любопытство заставило Хисына остановиться. Грудь наполнило знакомое ощущение. Он уже знал эту девушку, видел нередко.       — Что вы собираете? — спросил он, подойдя ближе.       Девушка подняла голову, её лицо озарила тёплая улыбка.       — Полынь. Она хорошо помогает от лихорадки.       Хисын кивнул, не находя, что ещё сказать. Она казалась такой уверенной, а он вдруг почувствовал себя глупо, не зная, как продолжить разговор. Уши заалели и нагрелись.       — Вы ведь сын мастера Ли Хансу? — вдруг спросила она, поднявшись со связанным букетом полыни.       — Да, это я, — смущённо ответил он, плохо скрывая рвущуюся наружу улыбку. Рядом с такой нежной и прелестной девушкой невозможно не улыбаться. Она словно обладала чарами, способными завлечь любого юношу. — А вы, должно быть, Мунхи?       Она кивнула. Её имя было известно в Ханяне: она приезжала каждый месяц, помогала матери лечить людей и считалась одной из самых красивых девушек, и из-за этого количество разбитых сердец накапливалось, как вода в часах. Каждый отказ наводил на неё душевные муки — светлая и нежная душа не хотела приносить неприятности и боль, но иногда этого не избежать.       — Значит, вы знаете, как обращаться с железом? — продолжила она. — Может, научите меня?       Хисын улыбнулся, поражённый её смелостью. Так началось их знакомство. На следующий день он с гордостью принёс ей небольшой нож, который сам выковал. Мунхи как раз пребывала в больничном бараке, в комнате для лекарей, вычитывая новые рецепты от госпожи Сон. Хисын застал её в одиночестве, и она вздрогнула, не ожидав его встретить в таком месте. Но радость встречи промелькнула на лице улыбкой.       — Для трав. Будет легче резать, — сказал он, неловко протягивая подарок.       Мунхи улыбнулась, принимая нож.       — Спасибо. Тогда, может, я научу вас, как эти травы использовать?       Они начали гулять на полянах и в лесу, где Мунхи показывала Хисыну, какие растения можно использовать для лечения, а он рассказывал ей о своём ремесле, показывая, как из куска железа можно сделать полезную вещь. Они стали проводить вместе почти каждый день, а когда наступала пора прощаться, или Мунхи оставалась в Ханяне, посылая телегу обратно в родную деревню с запиской для матери, или Хисын сходил с поста подмастерья и уезжал с возлюбленной в Янчон, чтобы увидеть её родной дом, родные края.       — Удивительно, — как-то сказала она, разглядывая небольшой кинжал, будучи на попечительстве его семьи во времена, когда в очередной раз проживала в Ханяне. Семья юноши с добротой и пониманием относилась к ней, а мать его, госпожа Сон, словно воспитывала в ней свою невестку: учила её любимым блюдам сына, рассказывала об уходе за детьми, водила с собой на прогулки — и они много, много, много разговаривали обо всём и ни о чём. — Ты превращаешь металл во что-то красивое. Как ты это делаешь?       — Просто слушаю его, — ответил он, улыбаясь. — Металл всегда говорит, что из него получится, нужно только услышать. Если он смеётся — из него получится прекрасный кинжал, а если плачет — резвый плуг.       — Хотела бы я так же понимать травы, — задумчиво сказала она, глядя на него.       — Ты их уже понимаешь, — мягко ответил Хисын. И глаза её засияли.       Они собирали травы, ходили на рынок, где Мунхи продавала мази, а Хисын — небольшие ножи и крюки для крестьян. В содружестве под одной лавкой им удавалось продать гораздо больше товаров, чем по одиночке — жители видели в них светлость и нежность, которую редко встретишь среди пар, ведь многие юноши и девицы вступали в семейные узы лишь по наставлению родителей, как требуют традиции. Настоящей и искренней любви было так мало, что она мгновенно распылялась по округе, и всем от неё становилось легче и чище.       Вечерами они гуляли по долине, слушая, как ветер шелестит в травах и лягушки поют в камышах. Однажды Мунхи привела его к старому дереву, которое стояло на берегу озера. Оно едва двигалось, лишь редкие листья трепетали.       — Говорят, это дерево исполняет желания, если повязать на него ленту, — сказала она.       Хисын улыбнулся и снял с волос тонкую красную ленту, распуская чёрный водопад, обтекающий плечи и спину. Мунхи с нежностью провела пальцами по его прядям, поддевая одну пальцем и прокручивая. Они всегда ей нравились. Поддавшись внутреннему порыву, она сняла со своих волос белую ленту, расплетая косу, и медленно, бережно переплела их пряди между собой, завязывая к низу тугой бант. Теперь их жизненные энергии переплетались, принимая друг друга и не отталкивая, и с каждым мгновением казалось, что они были созданы друг для друга ещё до рождения. В дни их появления на свет где-то в бескрайнем космосе зажглись две новые звезды света, надежды и любви.       — Думаю, тогда стоит загадать желание?       Мунхи кивнула. Она взяла его ленту и повязала на ветку, а потом тихо прошептала:       — Я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Пусть это озеро станет оазисом, навечно останется полным жизни и будет спасать любого, кто нуждается в тишине и спокойствии.       Хисын почувствовал, как его сердце сжалось. Он понимал, что больше всего на свете хочет, чтобы её желание исполнилось.       Спустя год после их знакомства Хисын решился на последний шаг. Он долго выбирал момент, но в итоге решил, что лучше всего сделать в их особом месте. Они вновь сидели на берегу озера, пока по долине бегали дети, пока мычали ласковые пушистые коровы; с собой в корзинке они взяли рулеты из риса с начинкой, немного ферментированной острой капусты и длинные белые грибы. Самым сладким десертом в корзинке были бережно упакованные в бумагу гроздья винограда. Мунхи сидела на небольшой простыне, что принёс с собой Хисын, и закидывала в рот большие шарики винограда. Он забавно лопался и брызгал соком, отчего хотелось всё больше его прокусывать. Увидев, что Хисын наблюдает за ней, а не за озером и утками, она улыбнулась, оторвала одну виноградинку и поднесла к его губам.       — Вкусный, правда же? Бабушка Хван в этом году превзошла саму себя…       — Мунхи, — тихо позвал он, и девушка наклонила голову набок в ожидании. Её невинность и беззаботность разбивали ему сердце. Как же он её любил. — Знаешь, ты сделала мою жизнь ярче, чем я мог себе представить. Ты для меня… я не могу найти слов, чтобы описать то, что я чувствую. Я бы… я бы просто хотел… Мунхи, ты будешь моей? Я имею в виду… всегда и…       Её глаза наполнились слезами, но она улыбнулась, протягивая руку к его лицу. Хисын замер, а Мунхи нежно поцеловала его румяную щёку.       — Да, Хисын. Навеки.       Их брак стал исключением: они поженились по любви. Они отправились в родную деревушку Мунхи, и Хисын просил у самого старшего родственника благословение на их совместную жизнь в большом городе. Им повезло: вся семья была безмерно рада за детей; скрепление семей и пополнение — самые яркие события в жизни. После благословения они вернулись из Янчона в Ханян и стали жить в отдельной комнате отчего дома, планировать семью, общий быт. Уживаться с семьей Хисына ей уже не привыкать — ей всегда были рады, и теперь они жили в абсолютной гармонии даже тогда, когда приходили погостить старшие дочери с мужьями и детьми. Тётушка Мунхи стала любимицей всех детей — они всячески дёргали её, прося поиграть с ними, рассказать сказки или прогуляться, и она была только рада. Через год у них родилась дочь Аран, и это было самое счастливое время в его жизни. Хисын трудился днём и ночью, чтобы обеспечить семью. Он ковал оружие вместе с отцом, а вечерами читал жене и дочери стихи, которые тайком записывал на клочках бумаги.       Тёплый летний день освещал их скромный дом. За окном слышался гомон птиц, а внутри разливалась тишина, только шорохи шагов Хисына и мелодичный голос Мунхи нарушали покой. Госпожа Сон работала в бараке с больными жителями, господин Ли ковал оружие в кузнице. Маленькая Аран сидела на полу, окружённая игрушками, которые отец вырезал из дерева: фигурки животных, миниатюрные куклы. Самым любимым животным у неё были кролики — она всегда имитировала их прыжки и бросала игрушки, надеясь, что они вот-вот поскачут, как настоящие.       — Она сегодня весь день пытается встать, — сказала Мунхи с улыбкой, накрывая низенький стол. — Несколько раз уже держалась за край стола. Вот увидишь, ещё немного, и она побежит, попробуй словить!       Хисын, воодушевлённый, сел на колени рядом с дочкой, протягивая ей руки и хлопая ими по своим ногам:       — Аран, хочешь к папе?       Девочка посмотрела на него, широко улыбаясь и суя в рот фигурку журавля. Её пухлые щёчки порозовели, а глаза заблестели, совсем как у матери. Она потянулась к отцу, сначала ухватившись за край деревянного ведра, а потом медленно поднимаясь на маленькие ножки. Её тельце покачивалось, и молодой папа боязливо дёргался, норовясь словить в случае чего малышку, чтобы не упала и не ударилась. Но она упёрто встала, гугукая себе под нос и пуская слюни, и потопала на месте. И стала приседать — похоже на танец. Хисын разулыбался и обернулся на жену, накрывающую на стол.       — Дорогая, смотри, что она вытворяет! Маленькая кисэн!       — Какие вы у меня милые, — Мунхи наклонилась к нему и поцеловала в лоб, взявшись прохладными руками за уши. Муж улыбнулся, радуясь её ласке, словно сам был ребёнком. Аран, увидев маму поблизости, гугукнула и сделала неуклюжий шаг, словно ходила по тонкой леске, пытаясь сохранить равновесие. Один шаг, второй, третий…       — Ты видишь это? — воскликнула Мунхи.       Аран, пошатнувшись, упала прямо в объятия отца. Хисын крепко её обнял, смеясь:       — Вот так, моя малышка! Ты уже такая большая! Вся в меня!       Мунхи присела рядом, прижимая дочь к себе. Тот день запомнился Хисыну навсегда — весенний свет, запахи свежих трав и первые шаги дочери, которые он видел своими глазами.       После лета пошла осень, и приближался самый яркий праздник сезона. На чхусок весь город собирался на главной площади, и в люди вышли на лошадях члены императорской семьи. Старший, уже женатый сын вместе с супругой, второй десятиосений сын, малыши-двойняшки. Им кидали цветы, протягивали подарки. Люди приносили плоды своих трудов: корзины с яблоками, горшки с мёдом, снопы пшеницы. Мунхи одела Аран в новое платьице, сшитое собственными руками. Они гуляли вместе с ней по площади, наблюдая за императорской семьёй, и в этот миг каждый человек чувствовал себя единым со своей империей.       — Сегодня она как маленький цветочек, — сказал Хисын, подхватывая дочь на руки. Аран ярко и громко смеялась.       — Потому что она и есть наш цветочек, — улыбнулась Мунхи.       На площади пахло жареными каштанами и свежим молочным хлебом. Музыканты играли на флейтах и барабанах, а дети бегали вокруг них, смеясь и танцуя. Хисын взял Аран на руки и посадил на плечи, чтобы она видела всё происходящее. Дочка взялась за его длинные волосы, сжала в кулачках и задрыгала ножками, случайно ударив папу в подбородок. Хисын засипел и засмеялся, принимая поцелуй от жены в линию челюсти.       — Аппа, а то? Бр-р-бр-бр… — спрашивала она, показывая маленьким пальчиком на танцующих людей.       Они собирались в круг на площади, собрав внутри детей, сужали круг и расширялись, словно биение сердца всей империи. Импульсы расходились по всей толпе, и под музыку начинало танцевать всё больше и больше людей. Вдруг в круг позвали всю императорскую семью, и император поднял в воздух малышку-дочку, чья улыбка засияла ярче полуденного солнца.       — Это танцы, малышка. Когда вырастешь, я научу тебя, — отвечал он, смеясь. — Или мама.       Танцы продолжались до самого вечера. Под конец праздника Аран заснула прямо на руках Хисына, а Мунхи, прижимаясь к его плечу, сказала:       — Такие дни заставляют меня верить, что всё всегда будет хорошо.       Однажды вечером, когда Аран уже спала, Мунхи и Хисын сидели у очага. Госпожа Сон и господин Ли уже отправились спать, а они захотели побыть немного вдвоём, как в юные годы. Тёплый свет от огня играл на их лицах и согревал рыжим светом сплетённые вместе волосы. Вновь её лентой.       — Ты слышал, что люди говорят о сыне императора? — спросила Мунхи, глядя на мужа.       — О Кюн Чонвоне? — уточнил он. — Слышал. Они называют его демоном.       — Разве это не страшно? Мальчику всего десять осеней, а его уже ненавидит вся империя. Всегда ненавидела… с самого рождения… Это так чёрство и бесчеловечно.       Хисын помолчал, кидая в огонь небольшую ветку. Его супруга всегда была мягкосердечной и всегда тянулась помочь любому, кто нуждался в помощи. Все новости о эшафоте расстраивали её. Она тянулась помочь даже мертвецам, несмотря на упрёки мужа.       — Люди ищут виноватых в своих бедах. Если они не могут обвинить войну, то обвиняют детей.       — Но это же неправильно, — возразила она, накрывая его ладонь своей. — Ты веришь в то, что говорят?       Хисын покачал головой:       — Нет. Я видел этого мальчика. Он не демон. Просто ребёнок, которому не дали шанса быть счастливым.       Мунхи кивнула, но её глаза остались печальными. Хисын сел ближе и притянул супругу ближе, обхватывая за плечо. Он знал: будь её воля, она бы забрала этого бедного мальчика и воспитала бы, как своего сына. Лишь будь её воля…       В одно утро началась война. Вражеская армия вторглась в Чосон, прорываясь сквозь портовые города и сжигая по пути деревни, и Хисына, как и многих мужчин, призвали на службу, защищать родные земли. Он оставил семью, поклявшись вернуться. Поцеловал в лоб дочь, обнял крепко жену, стараясь не замечать её слёз, поклонился матери и отцу, прижавшись лбом к полу. Его отряд защищал окраины Ханяна, но ни доблесть, ни сила не могли остановить разрушения, нанесённые японскими солдатами и перевёртышами-волками.       Вернувшись однажды в родной район после долгого сражения, он нашёл свой дом разрушенным, а Мунхи и Аран — мёртвыми. Они погибли в пожаре, устроенном врагами. Погибли не только они. Каждого родного ему человека убили: истерзали, пронзили мечами, обесчестили, сожгли, испили кровь и разгрызли в клочья. От любимой супруги и маленькой дочки остались лишь чёрные очертания тел, которые от прикосновения рассыпались пеплом, превращаясь в прах — и его уносил с собой ветер к долине. Эта утрата уничтожила его. Он похоронил каждого. Похоронил клочки одежды жены и дочери, похоронил тела родителей, тела старших сестёр и их детей. Их мужья погибли на войне, рьяно защищая дом — сражались бы они так же, зная о том, что без них умирают их семьи?       Он стоял, опершись на лопату, и смотрел на тринадцать свежих могил, вырытых рядом с совсем маленькой, но незабытой могилкой его погибшего брата-близнеца. Холодный промозглый ветер пронизывал до костей, срывая с хвоста красную ленту, распуская их за спиной. Грязный, запачканный в крови врагов халат хлопал по ногам. Мозольные руки крепко сжимали древко. Перед ним — могилы его семьи, позади — сгоревший дотла дом. Сунув в карман руку, он достал горсть семян и разбросал по могилам — пусть на их месте когда-то вырастет вербена и защитит их бедные тела.       Долгое время он сидел на их месте. Ныне оно звалось оазисом вечности. Хисын повязал на дерево шёлковую ленту жены, которую носил на руке, и теперь это место стало её последним пристанищем. Как бы он хотел дожить с ней до старости, чтобы их дети захоронили их вместе здесь, во всегда спокойном и тихом месте, где царили гармония и единение…       Отныне он сражался всё более отчаянно. Каждый бой был как последний — он сносил головы безжалостно, упивался кровью, опуская руки в неё по локоть, вырывал сердца. Беспощадно убивал и собак, и волков, и людей — всех, кто хоть на йоту отличался от корейской крови. В одной дуэли ему повезло меньше, удача иссякла — он убил японского солдата, но тот оставил ему глубокую рану в животе, совершенно не совместимую с жизнью. И тогда к нему подошёл он — ловкий, живой, полный энергии и жизни. Удивительные глаза сияли один изумрудом, другой — янтарём. Тёмные длинные волосы, молодые пальцы, на груди сияло знамя чосонской армии. Совсем ещё юноша. Он склонился над умирающим Хисыном, заслоняя собой пыльное солнце.       — Хочешь жить, боец? Как тебя звать?       — Жизнь для меня более не имеет смысла. Спасай себя, — хрипло отозвался Хисын, расслабляясь и медленно отдаваясь в объятия смерти.       — Уверен? Разве у тебя ещё не осталось неисполненных дел?       — Я не…       Хисын закашлялся, и кровь потекла изо рта. Как же он любил свою Мунхи и маленькую Аран. Он закрыл глаза и предался драгоценным воспоминаниям. Никого ближе у него отродясь не было, и как же он рад, что он прожил свою недолгую жизнь вместе с ними. Как он рад, что застал её первые шаги. Как рад, что услышал её первые слова. Они столько всего ещё должны были вместе сделать, и он обязательно восполнит это в заоблачных долинах, если уж Будда соизволит ему вновь повстречаться с семьёй. Тянущейся змеёй в мыслях проползло воспоминание о десятилетнем мальчике, о котором горевала Мунхи. Она, наверное, думала о нём в последние свои минуты жизни…       Он чувствовал, как сквозь мертвенную дрёму кто-то тряс его и дёргал, словно он ехал на повозке, запряжённой непослушными лошадьми. В рот закапало нечто противное, кислое и железное на вкус, затекая в горло, впитываясь в дёсна. И смерть забрала его.       Чтобы вернуть обратно.       Хисын распахнул глаза сквозь агонию, лежа на земле среди мёртвых солдатских тел. Теплела летняя ночь. Он глубоко вдохнул свежий степной воздух. Смерть не приняла его и вернула в мир, на этот раз обрекая на вечные скитания и жизнь в ненависти. Воспоминания всей жизни заполнили голову назойливыми воронами, прорубая в его груди глубинную яму, наполненную дёгтем, смолой и бесконечной пустотой, которую более ничем и никогда не заполнить. Каждый элемент его души погребён под землёй у отчего сгоревшего дома, и встретиться им не суждено.       Будда, за что ты так со мной?       И тогда, скрываясь в домике своей старшей сестры, живущей на самой окраине Ханяна, он узнал, что японский властитель выгнал всех императорских детей на улицу, словно ненужных поросят. И тогда он понял: вот его миссия. Исполнить последнее желание своей покойной жены. Забрать маленького несчастного ребёнка, незаслуженно погружённого в омут всеобщей ненависти и презрения…                     Стояла глубокая ночь. Хисын смотрел себе в ноги и предавался тяжёлым размышлениям, когда Юнсянь наконец-таки очнулся и пришёл в себя окончательно. Его рука зажила только к полуночи — тяжёл восстановительный процесс у полукровок. Его живот недовольно заурчал совсем скоро, и он скривился — кислота во рту была столь же противной, сколь и тухлый запах полигона.       — Ну и дрянь… Эй, старик, как там моя рука? Ты с ней понежнее, она не любит грубость, — шикнул он с иронией.       — Кто тебя послал ко мне? — вдруг строго спросил Хисын. Он был явно не в настроении.       — А тебе всё скажи… — улыбнулся в зубы китаец. — Кое-кто… кого ты знаешь. Зачем мне выдавать все свои секреты? Вдруг мне после этого не отплатят, как следует, потому что я изволил трясти языком?       — Если не скажешь, тебе не заплатят, потому что я убью тебя раньше, чем ты выйдешь на волю.       — М-м-м-м, вот как, — довольно протянул он. — Ну давай. Только выберись сначала, старик, и меня заодно развяжи. А там и видно будет, кто кого.       — Если ты скажешь, я дам тебе больше, чем тот, кто обещал тебе оплату за все эти муки.       — Да что ты говоришь? Не ты ли отказался быть старейшиной?       — Я стану им. Когда вернусь.       Юнсянь ненадолго замолчал, прищуриваясь и присматриваясь к Хисыну. Тот же смотрел на него исподлобья и совершенно не планировал раскладывать весь план. Какое-то время стояла тишина; вампиры, брошенные на полу, лежали и смотрели в потолок, некоторые спали и пережидали тяжёлые ночи.       — Поклянись, что ты станешь старейшиной Рёнса. И что ты не убьёшь маньчжуров. Что между северной стороной и Китаем всегда будет мир.       — Клянусь, А-Юн. Клянусь.       — О, как мы заговорили. Уже принимаешь меня за сыночка?       — Кто. Тебя. Послал?       — Ты знаешь его, Ли, — Юнсянь отклонился от спинки стула настолько, насколько смог, даже оторвав задние ножки от пола, и Хисын сверкнул тёмными глазами в лунном свете. Китаец свистяще зашептал: — Его зовут Хели. И он уже не в первый раз спасает твою жизнь, не так ли? Если это можно назвать жизнью.