Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Если кто, сидя или ходя, стоя или лёжа, сокращает или растягивает своё тело, это и есть движение его тела.

Тело связано костями и жилами, слеплено из мяса и перепонок, покрыто кожей, — но не верь, что оно действительно есть.

Внутри оно наполнено желудком и печенью, сердцем и лёгкими, селезёнкой и почками, слюной и слизью, потом и лимфой, кровью и желчью, его суставы смочены жиром.

Девять нечистых струй постоянно истекают из него: из глаз слизь, из ушей сера, слизь из носа, изо рта по временам желчь, по временам мокрота, изо всего тела исходит пот и грязь.

И когда оно лежит мёртвое, распухшее, посиневшее, свезенное на кладбище, близкие не заботятся о нём.

Псы и шакалы пожирают его, волки и черви, вороны и ястреба и другие хищники…

Виджая сутта. «Победа»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, июнь

Троицкосавск

      Солнце плескалось на рассвете в реке. Оно встало самым первым — и первым погрузилось. По его примеру юноши, девицы и малые ребятишки заходили в воду и ныряли, проходясь пальчиками по самому дну, собирая мелкие камешки и ил. На длинной траве сверкала роса, туман засветил собой всю долину, ни одна скотина ещё не вышла на пастбище. Хозяйки домов собрали на рассвете целебные травы, ромашку, вербену, почистили чеснок и собрали черенки, расставляя на воротах. Каждая животинка обязана пройти через них, чтобы не увела сила нечистая. Отроки резвились: искры воды сверкали на рассвете, мальчишки гоняли девочек, девочки обливали мальчишек. Длинные белые сарафаны липли к телу, священная в этот день речная вода очищала их души от греха.       Саша и его друзья уже давно сбросили с себя остатки сна, окуная друг друга в прохладные волны. Ростислав кинул пригоршню воды в Милена, тот увернулся, но тут же оказался сбит с ног Боженой, которая поднырнула к нему и ловко дёрнула за руку, утянув в воду, словно хитренькая русалка — ну и напугала она этим и ребятню, и друзей, которые впрямь подумали, что по их души явилась нечистая сила, в канун-то Иванова Купалы! Саша пытался сопротивляться, но Ярослав и Ростислав схватили его за плечи и шутливо толкнули вперёд, отчего он с громким всплеском исчез под водой.       Анна, стоя по колено в реке, прижимала к себе мокрые рукава и смеялась, глядя, как мальчишки носятся друг за другом. Она с любовью во взгляде наблюдала за крошечными девочками, плещущимися на берегу, на Танечку и Алёну со своего класса. Было здорово всем им собраться на столь прекрасный праздник всем вместе. Дети плескались, обливали друг друга водой, кричали и смеялись. Девушки, почти нагие, облепленные мокрыми сарафанами по нежным формам, отбегали от мальчишек, но те, размахивая горстями воды, бежали за ними следом (насколько позволяло течение), ловя их в водяные капканы.       Поодаль матушки и батюшки входили в воду неторопливо и степенно. Матери осторожно умывали совсем уж младшеньких детей, бабушки окропляли себя водой, напевая старинные молитвы, а старики стояли в воде, задрав рубахи и обнажив животы. «На Ивана рано там солнце играло! Там солнце играло, девка воду брала! Люли рано, девка воду брала! К ней пришло два парня, стали гарцовати, лѐли рано, стали гарцовати», — стали петь бабулечки единым голосом, всё посматривая на своих внученек и внучат, которые горя не знали под рассветными лучами.       Ян решил предаться традициям не среди них. Он примостился дальше по берегу, рядом с красивой раскидистой ивой, в кроне которой свели гнездо японские козодои. Их пение напоминало телячье причмокивание молоком. Наблюдая за плеском воды, за мерцанием первых солнечных лучей, за тем, как мир наполнялся жизнью, Ян медленно стянул завязки халата, позволив ласковой ткани сползти с плеч. Остался в одних штанах и босыми ногами вступил в воду. Вода окутала его лодыжки, затем колени, бедра, плечи. Она была не холодной и не тёплой. Влажной. Притягающей. Зовущей к себе.       Мужчина шагнул дальше и, не раздумывая, погрузился под воду. Тёмная тишина обняла его, приглушая шум смеха, плеска волн, голосов. Здесь не существовало прошлого и будущего, здесь он был лишь собой. Он раскрыл глаза и увидел подводное царство: серебрящийся ил; лучи света, стреляющие сквозь воду; шершавые, поросшие мхом камни. Вдоль дна тянулись длинные стебли водорослей. Среди них мелькали стайки мелких рыбок — серебристые, юркие, они проплывали совсем рядом, едва не касаясь его кожи. Где-то дальше, ближе к берегу, он видел, как чьи-то ноги касаются дна — дети, которые заходили в воду, окунаясь по пояс. Их движения под водой казались медленными, почти танцующими.       Он закрыл глаза и замер. А затем вновь открыл.       Сквозь пелену воды перед ним размытыми силуэтами пронеслись тени. Они двигались медленно, плавно, как будто шли по дну, но их шаги не поднимали песка. Призрачные фигуры, дрожащие в колыхающихся лучах света. Он видел их раньше. Каждый раз, когда нырял достаточно глубоко. Призраки прошлого.       Здесь были все, кого он когда-либо терял. Они не смотрели на него, не тянулись к нему руками, не звали по имени. Они просто были здесь — как вечное напоминание о том, что он оставил позади.       Взрослый мужчина с рассечённой щекой в тяжёлом военном халате, тело которого он оставил в долине. Его единственный друг и близкий человек.       Маленький мальчик, щенок, с которым его когда-то свела судьба. Сирота, забытый войной, погребённый под апрельским снегом.       Мутная, тёмная тень с родными глазами, смотреть на которую он не мог себя заставить. Увидь он его снова — и затихший вулкан вновь развергнется.       Кики, Сычен, Гуанчжуй, Сяоджун, Юнцинь, Сяотин… Все те, с кем он жил бок о бок, все те, кто заботились о нём и не позволяли остаться совсем одному. Ян чётко понимал, что это лишь игра его расшатанного воображения, что его разум просто заполняет пустоту чем-то знакомым. Долгоиграющими чувствами и спрятанными памятными картинами… От ног к животу словно цепями сковало.       Они здесь. Всегда.       Вода была тяжёлой, вязкой, как и окружающие воспоминания. Он сделал несколько движений руками и начал подниматься вверх. Золотой свет прорывался сквозь толщу воды, маня к поверхности. Ян вынырнул, шумно вдыхая воздух. Река встретила его мягким шелестом течения и пузырями белой пены. Детский смех разносился вдоль береговой линии. Всё было так же, как прежде. А под поверхностью, там, в глубине, тени снова растаяли в тёмных водах, ожидая следующего раза.       Когда он выпрямился и расчесал пальцами волосы, откинув назад мокрые потемневшие пряди, лёгшие ему на плечи, вода стекла по его груди и рукам, словно капли чистого света. Ян вышел на берег, вяло передвигая ногами, и натянул на плечи лёгкий льняной китайский халат, нагретый от солнца. Сел на берегу, вытянув ноги и уткнувшись взглядом в реку. Вода блестела на солнце. К глади спикировали чёрно-белые казарки, окунаясь с головой под воду и отряхиваясь от капель. Река текла неспешно, как и всегда. Беззвучная, неизменная, древняя, родившаяся многие тысячелетия назад.       Сто сорок пять лет… Может, больше. Годом больше, годом меньше. Он уже перестал считать. Зачем, если время для него — это нечто иное, чем для тех, кто бегает по берегу, бросая друг в друга пригоршни воды? Для них год — это целая жизнь в миниатюре. Это маленькое мгновение на фоне многовековой жизни планеты, на которой они все, словно блохи на псине, жмутся друг к другу. Для него же год — лишь ещё один миг в бесконечной череде дней. Ему не стоит ждать быстрой и предопределённой смерти. Не ждать старости. И жизни тоже не ждать. И в чём же тогда её смысл? В чём может быть смысл жизни существа, которому подвластно время?       Маленькие девочки из школы, заметив, что учитель сидит один, зашептались между собой, попереглядывались, а потом смело подошли к нему, держа в руках венок, сплетённый из полевых цветов. Василёк, тысячелистник, колокольчик…       — Дядюшка Ян, мы сделали для вас! — пискнула одна из них, протягивая венок.       Ян слышал их издалека, немудрено, и потому слегка улыбнулся, протянув руку, чтобы принять их дар. Почувствовал под пальцами хрупкость лепестков — его охватило воспоминание. Где-то далеко, в прошлом, дети в безымянном забытом поселении плели такие же венки, смеясь и бегая вокруг него, а иногда и убегая от козлёнка.       — Спасибо, — тихо сказал он, надевая венок на мокрые волосы.       Девочки захихикали, переглянулись и убежали обратно к остальным, оставляя учителя одного. Он провёл рукой по переплетению соцветий, и в уголках губ мелькнула слабая улыбка. Люди всегда делают венки. В династии Мин, в Чосоне, в России; в горах, на полянах, близь рек… дети плетут венки и кладут их на голову тем, кого любят; тем, кому доверяют. И ему. Всегда ему.       Но доверяет ли он себе?       Его жизнь — это череда выборов. Тех, что были сделаны, и тех, от которых он отказался. Он был императорским сыном, затем учеником, убийцей, защитником. Снова убийцей. И снова защитником. Кем он стал в итоге? Тем, кто ничего не выбирает? Тем, кто просто плывёт по течению?       Время. Столь странная вещь. Река течёт в одну сторону, но для него она словно кружится, образуя петли, водовороты, затаившиеся омуты. Порой он думает, что его жизнь — это всего лишь длинный путь по кругу, который он проходит раз за разом.       Он помнит, как когда-то сидел вот так же — у другой реки, в другой империи, в другом столетии. Тогда он был моложе, тогда он ещё думал, что можно что-то изменить. Но если стоять у берега достаточно долго, начинаешь понимать: ты ничего не меняешь. Это река меняет тебя.       Ян провёл рукой по мокрым волосам, ощущая тяжесть капель на коже. Кем он стал теперь? Он остался Чонвоном или стал Яном? Сколько ещё личностей ему придётся сменить и имён примерить, чтобы начать жить свободно?       Конечно, раньше он тоже мечтал о свободе. О том, что сможет выбрать свой путь. Что сможет просто жить. Теперь он знал: бессмертие — это не свобода. Это долг. Это вечная необходимость быть опорой для тех, кто слабее, кто живёт меньше, кто слишком быстро уходит. Постоянное напряжение жизни среди людей, которые убивают всех, кто несколько отличаются от них. Напасть, захватить, обезглавить. Алчные и жестокие всегда жили дольше. А все те, кого он полюбил, расстались с жизнью слишком быстро. Одни ушли естественно, другие — в пламени войны. Сколько раз он клялся, что не привяжется больше ни к кому? Сколько раз нарушал эту клятву?       И всё же, несмотря на боль утрат, несмотря на этот груз столетий, он здесь. На берегу. Смотрит на молодёжь, на детей, на солнце, что поднимается над рекой. И мечтает.       Но о чём может мечтать тот, кто видел слишком многое? О тишине? О том, чтобы однажды просто исчезнуть? Не оставлять следа? Он знал, что даже если уйдёт, что-то останется. Они останутся.       Ученики в школе, которые теперь могут читать и писать. Взрослые, которые не боятся отправлять детей к нему, зная, что он защитит их. Животные, о которых он так старательно заботился. Молодки, которым он помогал, направлял и понимал, пока не понимали другие. Все те растения, о коих он беспокоился и за коими ухаживал.       Если однажды его не станет, он хочет, чтобы память о нём жила не в крови и войнах, не в страхе и преданиях, а в людях. В том, что он сделал для них.       Река текла. Время двигалось. Ян Чонвон смотрел на воду и чувствовал, как внутри него всё ещё живёт надежда. Не на бессмертие. Не на искупление. А просто на то, что в этом мире есть место человеческому сиянию.       Трава вблизи зашелестела, словно в ней юрко пробежала пара норок, игриво догоняя друг дружку. Анечка решила проведать его, сидящего здесь на берегу совершенно несчастного. В её руках был такой же венок, сплетённый из ромашек и клевера.       — А вам идёт.       Ян поднял на неё взгляд, изучая лицо. Её волосы были влажными после купания, щёки пылали румянцем, а платье липло к телу слишком уж откровенно, но она не казалась смущённой — лишь села рядом, осторожно, словно боялась нарушить его безмятежный покой. Послышался тихий шелест тонкого жаропрочного пергамента, и из него мужчина достал аккуратно свёрнутые тартинки с ломтиком сваренного яйца и маринованным огурцом. Одну тартинку он протянул девушке, и она с улыбкой приняла. Живот её безобразно заурчал, заставляя раскраснеться. Благо свет волос прикрыл щёки и уши.       — Вы так задумались, — заметила она, прожевав половину тартинки. — О чём думали?       — Праздники всегда заставляют вспоминать.       — Хорошие воспоминания?       — Разные, — он криво улыбнулся. — Сегодня… в основном, хорошие.       Анна молча кивнула, крутя венок на пальцах.       — В нашей школе дети сегодня будут ещё плести венки и делать обереги, — сказала она после паузы, доев и случайно выщипав из венка один белый лепесток. — И, конечно, вечером будем прыгать через костры. Думаю, сегодня нам стоит сделать бытийные занятия. Можем научать девочек готовить, а мальчиков — правильно разжигать огонь.       Ян посмотрел на неё, и в сей звучный момент она напоминала ему кого-то. Кого-то далёкого. С длинными волосами, с умелыми тонкими руками, которые обходились с любым мечом и посохом, подобно искусному повару с ножом. И всё же они были совершенно различны. Как день и ночь. Как тьма глубин и свет вершин.       — А вы? — спросила Анна. — Будете прыгать? Я имею в виду, через костёр.       Ян рассмеялся.       — Думаю, мои кости не настолько гибкие. Я стар, как весь тот мир. Старее вашей матери, раз уж на то пошло, и даже старее Святого Батюшки. Главное, ему об этом не знавать.       Аня улыбнулась.       — Неправда, вы ещё молоды. Да и… разве ангелам свойственно стареть и чахнуть?       Он бросил на неё короткий взгляд. Было что-то трогательное в её словах. Забавно, как время меняло мир: давнее клеймо демона сменилось новым клеймом ангела. А когда настанет его время быть соб Думать об этом ему совершенно не стоило. Этот путь не для него.       — Кто знает, может, к вечеру я передумаю и прыгну.       — В таком случае я буду непременно ждать этого часа.       Анна улыбнулась ему как-то по-особенному, поднялась с берега и ушла вслед за удаляющимися силуэтами жителей деревни, назад домой. С её венка на голове свисала атласная белая лента. Ян молча уставился на реку, слушая, как вода похоронила внутри себя радость смеха и беззаботность купального утра. Возможно, тени прошлого были гораздо темнее и ближе, чем ему казалось.       Открылась однодневная ярмарка, в которой участвовали все семьи, где пытались продавать свои поделки ребятишки, где девчонки ростом по колено просили попробовать их первые ватрушки и печенья, где мальчики продавали деревянные кораблики и немного косые, не до конца закрывающиеся матрёшки. Продавали эти ватрушки и матушки, и бабушки — и не только их! Сколько блинов было, сколько вареников с вишней, сытные купальские пироги с рыбой, яйцами и зеленью. Разливали мужики квас с пенкой: холодный, даже ледяной, и многие брали по несколько чаш, а дети и вовсе подбегали постоянно, чуть появится жажда.       Ян тоже разложил свою торговую точку в ряду. В большей степени на праздник сюда заезжали гости из соседних городов, более просвещённых, где уже давно никто не отмечал Иван Купала. Было здесь много и китайских друзей, что перебрались через границу как раз к празднеству. Опасаясь непониманий, они выискивали среди продавцов знакомые точёные ветрами лица, и многие проходили через стол Яна. Продавал он варенья из лесных ягод, коренья, кусочки мясных пирогов, сухофрукты. А ещё он готовил рисовые пирожки с фруктами и ягодами, и, увидев их на прилавке, многие китайские гости удивлялись и, разумеется, пробовали, чтобы сравнить с тем, что они ели в родных краях с самого детства.       — Неужто это вы сами приготовили? Откуда у вас рецепт? — спросила свистяще милая девушка явно дворянского происхождения, если судить по качеству шёлковой одежды и тем камням, украшающим её вороновые волосы. Её сопровождал невысокий гвардеец с ножнами на поясе в широкополой треугольной шляпе, позволяющей выпустить через верх прядь волос, живописно стекающую по плетению бамбука.       — Я и сам жил когда-то по ту сторону. Не удивляйтесь. Меня учили лучшие мастера в горных селениях близь Чжифу, — Ян кротко улыбнулся. Его старый мозг ещё что-то помнил на китайском, пусть и прошло так много лет. Хорошо, что северный китайский схож с его родным. — Возьмите что-нибудь ещё на пробу. Эти коренья имбиря выращены мной, также есть аир, горец. Есть и мои личные смеси кореньев алтея, валерианы, дудника, женьшеня и кровохлёбки. Отличный лекарственный сбор и помогает для лечения любых болезней. Также есть и коренья для масел и блюд…       По ярмарке бегали глашатаи, озорные долговязые мальчишки-беспредельники, и распевали праздничные песни, развлекая народ. Затягивали скоморошьи песни и былины, рассказывали всем желающих разные басни и истории, а потом клянчили у них денежки, а если не давали, то использовали ловкость рук — и кошель у них в кармашке. Один особенно смелый и артистичный мальчишка выпрыгнул на середину ярмарочной площади, где несколько месяцев назад сжигали чучело, развёл руками и во всё горло закричал:

Слушайте, послушайте, государевы люди!

Слободские берендеи!

По царскому наказу!

Государеву приказу!

Старому исконному обычаю!

Собираться вам предложено!

На вечерней на зорюшке!

Тёплой, тихой, погодливой!

В государев, заповедный лес!

На гульбище, на игрище!

Венки завивать, играть, тешиться!

До ранней зорьки, до утренней!

Напасены для вас, наготовлены!

Пиво, браги ячные, старые меры стоялые!

А на ранней заре утренней!

Караулить, встречать солнце всхожее!

Кланяться Яриле Светлому!

      Желая разделить его успех (а гости-то с интересом оттянули площадь и стали наблюдать за выступающим), второй глашатай вырвался из толпы, вскидывая руку к небу и бросая ему вызов в развлечении народа.

Коль не выйдете на гульбище!

Недоброе сулит Ярилин гнев!

Холодные утра и суховеи!

Медвяных рос убыточные порчи!

Неполные наливы хлебных зёрен!

Непостную уборку, недород!

И ранние осенние морозы!

Тяжёлый год и жизни оскудение…!

      — Да вы ж поглядите на сих, — буркнула стара бабуся в его торговом ряду. Продавала она мёд и свежие булочки, постоянно тряпкой отгоняла мух. Жилистая, с крепкими обвислыми руками, сморщенными пальцами, укутанная в рубаху и фартушек. — Ну вы поглядите, чего утворяют…       — А я думаю, приезжим на пользу, — улыбнулся Ян, упершись локтями в свой стол, укрытый белой скатертью с орнаментом красных тарелок вдоль подола. — Баб Ир, ну чего ж вы, в самом-то деле. Улыбнитесь. Солнце сегодня вам улыбается. Мёду у вас разве не купили?       — А то ж — купили! Да вот распугают они тута всех — и ни гроша мне не будет.       — Дайте-ка мне облепихового и гречишного пару баночек.       — А ты чего-сь, ангелок? Тебе-то покуда мёд?       — Сашка в последнее время совсем здоровьем не блещет. Ему полезно будет.       — А то ж правильно. С чайком да покрепче!       — В чае мёд теряет всю пользу, баб Ир. Превращается в клейкий сахар.       — Так сахар ж — это хорошо! Сладка жизнь у того, кто его может себе позволять! Тут нечему горевать.       — …Ваша правда, — смиренно улыбнулся Ян. — Так продадите мёду?

Ох и любит же Ярило, чтобы всё кругом ходило!

Всех заставит он плясать!

Как Ярило-то взойдёт, непременно всё поймёт!

У кого тут скучный вид — тот в «Чистилище» и угодит…!

У нас у всех он строго спросит:

Почему скучал народ? И в «Чистилище» нас бросит!

А затеем хоровод — сразу видно — не скучаем…!

Солнце плясками встречаем!

На Ивана, на Купалу, собралось нас тут немало!

Хватит травы нам топтать, будем праздник открывать!

      Раздался звон церковного колокола в окончание глашатайских песен. Приезжие захлопали в ладоши и стали одаривать юных молодцов денежными подарками. Городские бросали в их соломенные шляпы серебряные рубли с изображением королевы Анны, китайские гости же оставляли юани — в переводе значившие круглые монеты, выполненные из бронзы и серебра, с небольшим отверстием внутри, словно печенья. Юноши восторженно разглядывали их — они теперь богаты! Каждый мальчишка пытался заработать побольше и даже подходил уловками дважды к одной и той же паре, пока одна китаяночка, сощурив лисьи глаза, не стукнула легонько его по голове сложенным веером. Тогда мальчишка только неловко улыбнулся и убежал.       Бабуся вновь запричитала: «От обманщик! И дёру дал!» А Ян лишь усмехнулся.       В ночь купальную спать не полагалось.       Каждый хозяин убрал в своей обители, подмёл да кровати заправил, красиво расставив башней накрахмаленные подушки. А пахло как! Хворостом, огнём, крахмалом и холодом летних деревенских ночей. Скот весь разошёлся по домам и стойлам, курицы заперты под задвижкой, и ни одной твари не было на улице — даже кошек и псин запрятали в сени, чтобы никакая разгуливающая нечисть не напала. И лисы, чего таить.       Саша давно ждал сей ночи. Уже через час они будут жечь костры, водить хороводы и прыгать через костёр. Тогда-то он и хотел взяться с Анечкой за руку и перепрыгнуть — их руки уж точно не расцепятся! А пока он ждал дядю, который завязывал хвост на макушке. Его волосы уже совсем выцвели на солнце, появились первые седые пряди. Должно быть, когда ангелы слишком долго находятся среди людей, они тоже стареют.       — Дядя, а вы будете прыгать через костёр?       — Стар я уже. Да и разве люд поймёт…       — А чего ж не поймёт? Вы ж не человек. Вам волено. Того и гляди, другие тоже захрабреют и станут прыгать.       — Нет. На то воля молодая. Костёр ждёт горячих сердец. Я, пожалуй, останусь среди стариков, где мне и место.       Ян расправился с волосами и надел на плечи длинный халат, завязывая пояс. В последние месяцы он частенько наряжался в китайские одежды, что покупал у заезжих торговцев. Тягучие мысли привели его к тому, что среди столь сплочённого русского народа он будто дерево без корней. Желание хранить принадлежность к роду усилилась в нём, и он решил, что о своих предках важно помнить, а потому он вскоре сплетёт себе бамбуковую шляпу, похожую на шляпу того китайского гостя. Уж очень она ему приглянулась… конечно, не родной кат, но и так вполне ничего…       — Пойдём, Саш. Нас уже, верно, заждались.       Ночь окутала долину мягким бархатным покрывалом, а звёзды, раскинутые на просторе исполинского небосвода, отражались в тёмной глади реки. В воздухе пахло свежескошенной травой, дымом костров и лёгкой горечью полыни. Где-то в глубине леса перекликались ночные птицы, сверчки выводили бесконечную песню, подпевая людским голосам. В центре возвышался огромный костёр — его сложили ещё днём из сухих брёвен, перевязанных берёзовыми прутьями. Теперь языки пламени извивались, отбрасывая алые и золотые блики на лица собравшихся. В его свете мелькали фигуры людей, наряженных в праздничные одежды: девушки в белых и красных сарафанах, расшитых лесными и речными узорами, с венками из ромашек, васильков и полевых трав. Юноши — в рубахах, подпоясанных кушаками, с голыми руками, загорелыми и крепкими.       Вокруг огня уже водили хороводы. Девушки держались за руки, ступая босыми ногами по тёплой земле, и запевали:

Ой, Иван да Марья, ой, Купала ясный,

Собирай веночки, пускай по воде,

Судьбу да суженого нам приведи!

      Голоса звенели звонко и весело, расходясь эхом по долине. Девицы смеялись, когда парни неожиданно врывались в круг, подхватывая их и кружа в воздухе.       Рядом, чуть дальше от общего веселья, взрослые мужчины прогоняли молодую скотину через маленькие костры. Овцы и телята неохотно, но послушно пересекали пылающие границы, а женщины у кромки леса читали защитные заговоры, чтобы очистить животных от болезней и дурного глаза.       Ян и Саша стояли чуть в стороне, наблюдая за происходящим. Ян с нежной улыбкой смотрел, как мальчишки спорили, кто прыгнет выше всех через огонь. Среди всех отроков они разглядели знакомые лица и уверенно двинулись к ним, стараясь не отвлекать красавиц от обряда. Дети носились босиком по тёплой земле, мокрой от тёплых дождей. Они хватали друг друга за руки, закручивались в круги, визжали и смеялись. У девочек в волосах искрились деревянные кочевые бусинки, а у мальчишек — ремешки из трав, которые, как уверяли родители, защищали от всякой нечисти.       — Бабушка сказала, что сегодня ночью нельзя смотреть в лес! — пискнула Танечка, спрятавшись за подругу.       — И если нечисть позовёт по имени, отвечать нельзя! — добавил Пашенька с широко раскрытыми голубыми глазами. Кажется, он сам испугался своих слов.       И тут же кто-то из старших парней, затаившись в тени, зашуршал в кустах, издавая протяжный, скрежещущий звук. Девушки, окончившие вести хоровод, ахнули и прижались друг к дружке, схватившись за подолы платьев, детки завизжали и убежали, а юноши, усмехаясь, переглянулись.       — Ой, девки, берегитесь! — поддразнил Гриша. — А вдруг это русалка из реки пришла? Или болотник, а?       — Дурак ты, — шёпотом возразила одна из девушек, но её голос дрожал.       Из леса донёсся смех, и из-за кустов и деревьев вышел Мстислав, которого не хватало помидорами закидать да яйцами! Девушки тут же стали возмущаться, а юноши — смеяться, и взрослые, лишь улыбнувшись отроческим играм, продолжили следовать важным обрядам. Весь прогнанный через огонь скот продолжил пастись в долине — теперь уж ни одна тварь его не ухватит.       Лес действительно был странным этой ночью. Казалось, что за деревьями, в густой тьме, что-то действительно движется, смотрит, наблюдает. Ветви не просто шевелились — они покачивались медленно, словно вытягивали длинные пальцы в сторону людей. Но люди не боялись. Они пели.

Купалинка, купалинка,

Тёмная ноченька,

Ясная зоренька!

      Для прохода через большой главный костёр готовили молодых кобылок и жеребцов. Те фыркали, били копытами землю, мотали головами и роскошными гривами, чувствовали жар огня и беспокойство юных хозяев. Их должны были прогнать через костёр, чтобы очистить и сделать сильнее. Отроки отошли подальше, чтобы их не достали искры и пламя.       — Ты готов? — спросил седой мужчина у своего сына, передавая поводья.       Ваня кивнул, его глаза засияли восторгом и страхом. Ладони потели, но держали уздья очень хорошо. По крайней мере, ему хотелось быть в этом уверенным.       — Только не бойся. Твой конёк чувствует страх.       Огонь пылал. Хлопья искр взлетали ввысь, смешиваясь с тёмным небом, где светила полная серебристая луна. Мужчина издал клич и хлопнул коня по бедру, он подскочил и рванул вперёд, и Ваня направил его прямо на огонь. Всадник пригнулся, и на миг показалось, что они оба исчезли в огне — и через мгновение вырвались с другой стороны: живые, закалённые, будто опалённые солнцем. Совсем немного подпалилось седло, но Ваня прихлопнул его рукой, и ткань перестала тлеть.       — Ура! — раздался общий крик.       За Ваней пошли другие.       Где-то там, в лесу, в гуще теней, кто-то всё ещё смотрел. Тихо. Внимательно.       Но никто не смотрел в ответ.       Пришло время, когда костёр разгорелся до своего апогея, матушки и батюшки покончили с обрядами, и осталось дело за малым. Пламя взметнулось к небу, отражаясь в глазах собравшихся. Вокруг костра тесными кругами стояли пары — юноши и девицы, дрожащими от волнения руками сплетая пальцы друг с другом. Все они медленно вставали в ряд друг за другом, сердца их бились нещадно, словно подготавливая к тяготам и опасности. А вдруг не выйдет? Не перепрыгнуть через костёр — к бедам… А перепрыгнуть через костёр вдвоём — скрепить свою судьбу, не разжимая рук — быть вместе, несмотря ни на что. Да вот только если пальцы разомкнутся…       У костра витал трепет. В чьих-то глазах искрилась решимость, в других — страх, но не перед огнём, а перед тем, что он может сказать о судьбе. Больше всего страшились девицы. Они-то все как одна думали, что это и есть их любовь, одна и на века. Что суженный, держащий их за руку, теперь-то уж будет и муж, и батюшка их малым детям, а потом и старый ворчливый дед со своим скотом: петух да осёл… И всё же: а если тому не бывать?       Первая пара крепко взялась за руки, разбежалась и перепрыгнула; юноша поднял руку, словно пытаясь ухватить звёзды с неба, а его спутница подтянула подолы сарафана выше, чтобы не обжечь его. Да вот несчастье — руки их расцепились, когда красавица испугалась за юбчонку, и приземлились они не возлюбленными, а чужаками. Огонь опалил девичье сердце, и она тут же ушла в горькие слёзы, да так, что матери пришлось её утешать.       Божена стояла, опустив глаза, её руки сцеплены в кулачки, сердце колотилось быстро, словно у пойманной птицы. У первых же — и не вышло! Что же будет с ними? Как быть? Может, ну его всё? Подумаешь, традиция… подумаешь, проверка…       — Боишься? — мягкий голос Милена пробрался к ней сквозь шум пламени и смех других уверенных парочек. Она подняла на него глаза. В свете огня его тёмные кудри казались ещё гуще, а голубые глаза — как отражение ночного неба. Подогретая рыжим пламенем кожа так и манила коснуться. Он улыбался: спокойно, уверенно, как всегда.       — Я… — Божена замялась, опуская взгляд. — Если руки разожмутся…       — Не разожмутся, — Милен взял её ладонь в свою и сжал покрепче.       Она вновь взглянула на него, и в этот миг увидела в нём всё: его доброту, его тёплый смех, его сердце, принадлежавшее лишь ей одной. Милен тоже смотрел только на неё: на её большие тёмные, как ночь, глаза; на вьющиеся от речной воды волосы, спадающие по плечам и спине. Её осторожная родинка под глазом, словно аккуратно поставленная точка в любовном письме.       — Я здесь, Божена, — сказал он. — Разве ты не веришь мне? Всё у нас будет хорошо. А костёр — просто одно из испытаний для нас, которое мы преодолеем. В этом мире нет ничего, что не было бы нам по силам.       Она хотела сказать, что верит. Хотела сказать, что боится. Но вместо этого просто кивнула. Милен улыбнулся, подтолкнул её ближе к огню.       — Раз, — он сжал её руку.       — Два, — она вдохнула, подняв глаза к костру. Пламя взметнулось ещё выше, заискрилось, словно жилище чертёнка, готовое поглотить их.       — Три!       Они прыгнули.       Мгновение — и всё замерло.       Воздух раскалённый, пламя снизу, жар обжигал кожу, сердце колотилось…       Но их руки не разошлись.       Они приземлились на мягкую траву по другую сторону костра.       Живые. Вместе.       Божена ахнула, на глаза навернулись слёзы: счастье, облегчение, восторг.       — Милен…       Но он не дал ей договорить. Он засмеялся, схватил её в объятия, поднял в воздух и закружил, а она закричала от неожиданности, но тут же обняла его крепче, зарываясь лицом в крепкое плечо. Её сарафан вздулся на ветру, забил по голым ногам. Пахло огнём, полевыми травами и оливковым мылом. Мужчины и женщины восторженно захлопали и затянули песни в честь двух возлюбленных, коим и огонь, и вода не страшны.       — Ты моя, — прошептал он ей в волосы. — Теперь точно моя.       Он опустил её на землю, взял за обе руки и посмотрел ей в глаза.       — Божена… — его голос звучал тихо, но твёрдо. — Будешь моей женочкой?       Она распахнула изумлённо губы, но улыбка всё равно прорвалась сквозь блеснувшие, словно блик на лезвии, слёзы.       — Да… да, родной!       Юноши и девушки вокруг засвистели, закричали, обняли их, кто-то бросил в воздух цветы. Ростик и Слава загалдели о том, что теперь они будут одни щеголять в морковниках. Да кому нужны были эти бабёнки, когда впереди вся жизнь и целый неисследованный мир! Остальные парочки тоже стали перепрыгивать, и кто-то из них тоже восторженно обнимался, кто-то и смелился целоваться — батюшки девиц хватались за больные сердца и утирали слёзы; их девочки так повзрослели! Один уж, увидев, как его маленькая Марья получила поцелуй в щёку от Гриши, захотел ему все ноги обломать, да только друг ухватил его и заставил стоять смирно — нечего молодёжи-то мешать!       Аня поздравила Божену с новым счастьем и крепко её обняла.       — Желаю вам крепкой семьи и вечного здоровья, и пообещай мне, что как только родится у вас сыночек али дочка, ты позволишь мне первой взглянуть на малыша!       Божена смущённо рассмеялась.       — Конечно… да ты так далеко не забегай! Я бы хотела сначала грамоте обучиться… а вдруг нам позволят уехать в город, и мы вырастим ребёночка там?       — Ах! — Анна разулыбалась. — Какое ж счастье будет!       Она ярко смеялась, обмениваясь с Боженой мечтами о будущем и выслушивая смущённые просьбы Милена не забегать так далеко, когда Александр, наконец, решился. Его сердце колотилось так громко, что его наверняка мог слышать каждый. Он весь вечер был сам не свой и почти ни с кем не разговаривал, всё смотрел на счастливых возлюбленных, а самому тошно становилось до невыносимости, губы жгло и саднило не хуже сердца. И — сейчас или никогда! — он всё же сделал шаг вперёд и тихо окликнул:       — Анюта…       Девушка обернулась, её глаза всё ещё светились от радости за подругу. Огонь за её спиной искрился, делая волосы по-настоящему рыжими и яркими, словно она была дочкой самого Ярило. Словно она была маленьким солнцем, спустившимся на их бренную землю.       — Что такое? — спросила Аня, заметив в его взгляде нечто трагичное. Она оглянулась и увидела недалеко дядю Яна: он беседовал среди дедушек и бабушек, заставляя их смеяться; у них уж точно найдётся общий язык. Дядя со всеми находил общий язык. Особенно с детьми и стариками.       — Мне нужно с тобой поговорить, — его голос чуть дрогнул, но он не дал себе права отступить. Сейчас или никогда…       Аня кивнула и, извиняясь перед Боженой, отошла вместе с ним к краю поляны, где костёр уже утихал, но ещё горел, отбрасывая красные отблески на траву. Они подошли к протоптанной траве, формирующей тропинку, что вела обратно к деревне, и Саша стал всё сильнее мяться, заламывать пальцы и всё меньше глядеть её в любопытные обеспокоенные глаза. Яркие и синие, словно владения Ярило. Она была столько прекрасна и изящна, сколько редкий хрусталь.       — О чём ты хотел поговорить? — с любопытством спросила она, наклонив голову. Длинные закрученные пшеничные волосы с маленькими колосками колыхнулись следом. Какая же она была ведьма… ведунья…       Саша набрал в грудь воздуха, а потом выпалил, сжав кулаки:       — Прыгни со мной через костёр. Пока он ещё не потух.       Аня замерла. Моргнула. Он не дал ей ответить сразу, продолжая, пока хватало смелости:       — Я хочу быть с тобой. Правда. Не знаю, когда это началось, но я думаю, что люблю тебя, Анюта. Я… я, смотря на Милена и Божену… так тяжело… мне так хочется того же…       Она не отводила от него взгляда, однако лик её медленно менялся. Более глаза не напоминали небеса; они напоминали глубокие воды, в коих несчастные любовники находили утешение и смерть.       — Саша… — её голос стал тише. Она стала похожа на учителя. На маму. Серьёзная, немного хмурая.       — Ты не обязана мне сразу отвечать, — быстро сказал он, боясь услышать отказ. — Просто… просто дай нам шанс. Хотя бы крохотный. Ты ведь совершенно ничего не теряешь, а я… я сделаю всё для тебя. Всё, что ты захочешь.       Она молчала. Долго. Она думала и думала, думала и думала. Саша сжимал и разжимал кулаки, дышал и переставал дышать, ногти больше резали ладони, холод тёк за ушами, язык прирос к сухому нёбу, голова словно сдавилась железным кругом. А затем Аня всё же отвела взгляд. Ресницы её дрогнули.       — Прости, — только и прошептала она. Это слово пронзило его, как нож. — Я… я не могу. Я… моё сердце принадлежит другому.       — И почему же ты не прыгаешь с ним через костёр? — его голос стал резким, почти злым. — Я ведь честен с тобой, почему же ты…       Аня смущённо поджала губы.       — Потому что наш союз не столь лёгок.       — Кто он?       — Саш…       — Кто он?       Аня подняла взгляд, и ныне голубизна стала похожа на разбитое стекло.       — Ты ведь и сам знаешь. Догадываешься. Не мучай меня… Это всё совершенно не так просто, как тебе может показаться. Но ведь все его любят. Ты должен меня понять. Мне просто нужно ещё немного времени, и мы с ним…       — Неужели? — он стиснул зубы. Ярость раскалённым железом скапливалась в животе. — Я бы сделал для тебя всё. Я бы был с тобой, заботился о тебе! Я…       — Саша, — она посмотрела на него с нежностью, но в её глазах читалось отчётливое «нет».       — …Так ты даже не дашь мне шанса, да?       Аня не ответила.       Вдалеке девушки уже собирались на берегу реки, готовясь опустить венки на воду. Божена воззвала к ней и махнула рукой, зовя со всеми, и Аня виновато посмотрела на Сашу. Остался последний обряд, и она не могла пропустить его; уж точно не могла. Хоть так ей будет позволено узнать, сведёт ли судьба их с дядюшкой в этом году или надеяться ей не стоило.       — Мне нужно идти.       — Иди, — он отвернулся, совершенно не дыша от злости и обиды.       Анна развернулась на голых, покрытых травяным соком пятках, медленно отошла, оглядываясь на него, но он не смотрел ей вслед.       Через минуту он услышал плеск воды, тихие голоса, произносящие пожелания на удачу. Девушки отсылали венки со свечкой в середине плыть по воде. Если далеко уплыла — значит, удача на девичьей стороне, и её ждёт суженый! Если венок потонул, то не видать девушке любви. А если уж он не собирался отплывать от берега, как ни пускай — значит, не пришло ещё время.       И что же выпало Ане? Встретить свою любовь? Но он не обернулся, чтобы увидеть её, чтобы узнать о её судьбе. Гнев вскипел в нём так резко, что он почти почувствовал, как внутри пробуждается зверь. Зубы ныли, кожа чесалась, кости начинало ломить. Какая несправедливость!       Конечно. А кто полюбит его такого? Обедневший сирота, уродец без пальца, а с недавних пор ещё и прокажённая псина!       Кто посмотрит на него так, как Божена смотрит на Милена? Как Аня смотрит на… его дядю?       — Да гори оно всё, — бросил он сквозь зубы и развернулся, уходя с праздника. Конечно. Его дядя во всём хорош. «Его ведь все любят». Все, чуть что случилось, бегут к его дядюшке! Он ведь мигом всё решит! Всем поможет! Всех успокоит! И возлежит с возлюбленными несчастных юношей!       Саша пришёл домой, захлопнул дверь, заперся изнутри. В темноте своей комнаты он рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Пусть весь этот мир катится в пропасть.       Молодёжь уже вся собралась у края леса, горела азартом. Впереди у них остался последний этап проведения ночи. Все жители остались на поляне вокруг костра, принесли той-сёй еды, мяса, чтобы сварганить ночное кушанье, никто не должен был спать до самого утра, пока купальная ночь не окончится и цветок папоротника не закроет лепестки обратно. Сегодняшняя ночь особенная: именно сегодня папоротник зацветёт и осветит собой часть леса, что бывает крайне редко, раз в полвека. Тот, кто найдёт бутончик и сорвёт его, сумеет разбогатеть и найти клад, цена которому не сравнится ни с чем в мире. Конечно, предки ихние уже за этим не гончие, зато молодёжь ещё горяча. Масляные фонарики в руках отбрасывали тусклый, мерцающий свет, растягивая тени на траве, делая их длинными, словно призрачные руки.       Вместе с ними стояли трое взрослых: дядюшка Ян; Филипп, хороший знакомый дядюшки и крепкий, широкоплечий кузнец, которого уважала вся деревня; и ещё один мужчина, отец одного из отроков. Они объясняли, что не стоит отходить далеко от сопровождающих взрослых, что лес в эту ночь мог быть коварным, но все всё равно переглядывались с улыбками и посмеивались, что-то шепча друг другу на ухо — страх, конечно, клубился в их животах, но желание найти цветок было сильнее. Это же столько возможностей!       — Ну что, разбиваемся на группы? — спросил Фил, упирая кулаки в бока.       Ребята начали переговариваться, делясь на компании.       — Дядя Ян, можно мне с вами? — неожиданно спросила Анечка, открыто улыбнувшись и спрятав руки за спиной, покачнувшись с пятки на носок. Её аккуратные острые плечи укрывала шаль, согревая в прохладную летнюю ночь.       — Конечно, — мягко ответил он.       Так она оказалась в его группе вместе с друзьями. Кто-то из мальчишек, конечно, хотел пойти вместе с дядей Филом, но когда в ту компанию присоединился Мстислав, а за ним — и Гриша, желание мгновенно отпало, и они прибились утятами к папе-селезню в виде дяди Яна.       Ночь в лесу ощущалась совершенно другой. Роща дышала, скрипела, шуршала тысячами голосов, которых не слышно днём. Ветки цеплялись за одежду, листья шептались на ветру. Ухали десятки сов, перебегали под ногами юркие ночные животные, на луну выли волки, переговариваясь стаями. Отрокам определённо нужны были взрослые, которые проследят, чтобы они не угодили в беду; в их лесах и горах, в расщелинах водились оборотни, перевёртыши, и нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь ещё пострадал.       — Говорят, если сорвать цветок папоротника, можно увидеть, что скрыто от других, — шёпотом сказала Божена, щурясь в темноту. Её открытые теплокожие руки покрылись гусьной, пальцы мелко подрагивали, хоть она и посмеивалась с друзьями.       — А ещё говорят, что тот, кто его найдёт, исчезнет навсегда! — добавил Ростислав, ухмыляясь.       — Перестань, — шикнула на него Аня.       — Правда ведь! — продолжил он, заговорщицки наклоняясь вперёд. — Внезапно придёт нечисть, заморочит голову, и вместо дома человек пойдёт в болото… или в лапы к лешему!       — Глупости, — отмахнулась Божена, но всё же шепнула Алёне, взявшись за её руку: — Но давай всё же не будем срывать папоротник?       Четверо девочек стали жаться друг к дружке, чтобы в случае опасности не быть одинёшенькой. Мальчишки, конечно, приметили это и сразу решили воспользоваться девичьим страхом. Они переглядывались, опуская и поднимая брови, кивая друг другу или качая головой, принимая решение молча. Дядя Ян шёл позади них и лишь наблюдал за ребячливостью, хотя сам внимательно слушал лес носом и ушами. Он точно узнает, если рядом будет что-то поистине опасное.       — Ой! А что это там? — вдруг вскрикнул Милен, указывая куда-то в кусты.       — Что?! Где?! — сразу взвизгнула одна из девушек.       — Тень, клянусь! Она шевельнулась!       Девушки заорали, схватившись за руки, но через секунду заметили, как мальчишки катаются со смеху.       — Бестолочи! — сердито выпалила Божена, пихнув Ростислава в бок.       — Ну чего ты? Это же весело!       — Совсем дурак!       — Да ладно вам, мы просто…       Но тут шорох раздался снова, и на этот раз никто из парней не смеялся. Они и вовсе не услышали ничего, пока к ним вновь не обернулась уже Алёна с нахмуренными тёмными бровями, стреляя в них большими рассерженными глазами. Высокая, стройная, но мало кому хотелось попасть под её горячую руку. Она уж собралась снова ругаться, но осеклась. Мальчишки тоже застыли. Вновь раздался странный шорох, хрустнули ветки в нескольких частях сразу, и девушки все сжались, хватаясь друг за дружку. Они нашли взглядом дядю Яна: он был обеспокоен и насторожен, оглядывался вокруг. Шорохи продолжались, словно их окружали. А затем все замерло.       В лесу повисла страшная, зловещая тишина. Ветви над ними более не шевелились. Даже ветер стих, словно затаив дыхание. Ян сжал кулаки. Его мышцы запульсировали. Слух улавливал совершенно иные вибрации: более глубокие, подозрительные. Колебания воздуха в определённых местах, сердцебиения; нос улавливал сладковато-земляной запах смерти, грибов и мяты. Лес был живым, он всегда дышал, но сейчас… Сейчас было что-то неправильное.       Он почувствовал, как Аня вцепилась в его руку, сжав её так крепко, что ногти наверняка оставили следы. Складки свободного шёлкового рукава натянулись от её хватки. Она дрожала. Каждый из детей дрожал, всматриваясь в густеющие лесные тени. Пламя в фонаре колыхалось, постоянно вырисовывая длинные тени, прыгающие по стволам деревьев.       Ростислав вдруг не выдержал и выхватил фонарь из рук Божены, шагнул вперёд.       — Сейчас я… — начал он, но замер, не пройдя и нескольких шагов вперёд.       Все задержали дыхание.       В свете фонаря, меж тёмных деревьев, стояли они.       Неподвижные фигуры в длинных запахнутых халатах разных припылённых, лесных оттенках, маскирующих их под окружающий мир; их волосы были обрезаны по уши, поголовно чёрные, как вороново крыло, совершенно неестественные для северных жителей. На их поясах покоились подвязанные фляги и мешочки, халаты плотно обтекали тела, и в разных местах у незнакомцев виднелись очертания кинжалов. Каждое лицо скрывалось под выбеленной маской, сияющей белизной сильнее луны. Неестественно белые. Похожие на фарфоровых кукол. Тонкий рельеф губ, узкие овальные вырезы для глаз, за которыми таилась опасная темнота со слабым бликом света от масляной свечи.       Они не двигались. Не шевелились. Не издавали ни звука. Словно чучела. Ростислав медленно повернулся вбок, пытаясь осветить другую часть леса. С противоположной, левой стороны, тут же чаща погрязла во мраке и раздались активные громкие шорохи, зашелестела трава, хрустнули ветви. Ростилав резко обернулся и выдвинул перед собой фонарь. Один из незнакомцев стал ближе и замер сразу же, когда на его фигуру упал свет. Они стояли, когда на них смотрели, и двигались в темноте.       Первой закричала одна из девушек.       Все сорвались с места и бросились прочь. Ростик бросил лампу, она разбилась о землю, и лес наполнился темнотой. Крик, визг, топот ног — паника охватила отроков, и они, не разбирая дороги, рванули в сторону деревни. Ян не последовал за ними, дёсны стали ныть, болеть, будто бы кровоточить. Его глаза тут же привыкли к темноте, зрение стало ещё острее, и он видел каждого из них, лунный свет сосредотачивался на них масках и заставлял их почти что светиться. Анна осталась рядом с ним, крепко прижавшись к мужскому телу, не в силах даже шевельнуться.       Ян глубоко вдохнул, стараясь держать всех в поле зрения. Они не шевелились.       Запах.       Он у каждого из них был в подкорке.       Вампиры.       Их было по меньшей мере шестеро.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, август

Ханян

      На южном берегу столицы, подальше от дворцовых кварталов и жилых районов знати, куда не смели заходить босые стопы бездомных и бедных, раскинулся квартал неугодных. Здесь побирались несчастные нищие, едва сводящие концы с концами, здесь проживали и вампиры, которых не устраивало положение дел в империи. Их было большинство. Все те бессмертные, коим приносили удовольствие упадки и нищета, возвысились до аристократии и жили в богатых районах, крутились во дворцовом комплексе, вели активную светскую жизнь. Неофициально, но неизбежно, южный квартал столицы стал прибежищем для тех, кто не мог жить в сих реалиях.       Дома здесь теснились друг к другу, словно им самим было холодно, пускай август грел. Они стояли на брусьях, не имели ступенек, дверь была узкой и могла впустить только тощих бедняков и мертвецов, соломенная крыша выгорала на солнце и рыжела. В прямоугольных бумажных вазах тянулись к солнцу цветы и ростки. Узкие улочки, вымощенные неровными камнями, извивались, петляя между приземистыми постройками, которые выглядели так, будто вот-вот рухнут. Какие-то из них накренились набок после многочисленных дождей, где-то разбухало дерево и лопались доски.       Здесь почти не было фонарей, только редкие бумажные светильники у дверей, помогающие найти свой дом. По улицам медленно двигались тени: фигуры в длинных одеждах, лица которых скрывала тьма капюшонов. Шёпот. Негромкий смех. Взгляды, которые следили из-за приоткрытых ставен. Тихо переговаривались любовники: юноша в капюшоне у приоткрытого бумажного окна, из которого выглядывала бледная девочка, нежно улыбающаяся своему ночному гостю. О его ноги тёрлась чёрная кошка, и они вместе смеялись, потешаясь над маленькой Няо.       Запах крови. Старой, въевшейся в камни. Свежей, что стекала с повязки на руке у подбитого юноши, прижимавшего её к себе, скрываясь в тени. Он сидел на земле, прижимаясь плечом и виском к стене чужого дома, и шептал просьбы, обращённые к Будде, о спасении. Здесь обитали те, кто был слишком слаб, чтобы охотиться, и те, кто был слишком силён, чтобы скрываться.       Одна из фигур была такой же тёмной, как и все остальные, но более быстрой и целеустремлённой. Он не смел задерживаться в каком-либо месте, петлял, ворочил круги вокруг домов, путал следы, старался передвигаться по выложенным камням и не ступать в грязь, чтобы не вести за собой хвост. Некто шёл уверенно, ровным шагом, не обращая внимания на то, как за его спиной что-то мелькало в переулках. Он знал: здесь никто не нападёт на него, не осмелится. Ещё бы. Все помнили, кто он. Но если за ним будет хвост из людей, то не сдобровать. И не только ему.       Он остановился у двери. Главный дом общины был скрыт среди таких же ветхих построек, но внимательный взгляд мог заметить: он выглядел прочнее и был значительно больше. Дверь, укреплённая железом. Окна, затянутые непрозрачной бумагой. У двери висела деревянная табличка с вырезанными по рамке переплетёнными змеями, и внутри было короткое обозначение: «Варгр».       Фигура замерла, прислушиваясь к звукам и запахам, и постучала.       Тук. Тук-тук. Тук.       За табличкой на стене была закреплена веточка вербены, всё ещё свежая, смертельно опасная и не иссохшая. Её заменяли ежедневно. Она стала символом того, что каждый страх может быть обезличен, если храбро сражаться с ним лицом к лицу. Из-за двери раздался звук тяжёлых шагов в громоздких ботинках. Затем — скрип задвигаемого железного засова. Деревянная дверь чуть сдвинулась. Эта была шире, чем все остальные в квартале общины. Фигура всмотрелась в темноту. Ничего не видно. Даже ей.       — Назови имя.       Голос глухой, напряжённый, мужской.       — Хели.       — Подтверждение?       Хели вынул из рукава небольшой металлический диск с выгравированным знаком Варгра и показал его в щель двери. Под тяжёлым взглядом закололо пальцы.       — Ты мог его украсть.       — Сейчас нет времени…       — Я закрою дверь.       Фигура в плаще тяжело вздохнула.       — Первой металлической фигурой, которую ты выковал, был плоский речной дракон из «Оды драконам». И она висит над спальней Дж…       — Ч-ш, — грубо шикнул житель дома, дёрнув дверь и заставив цепь громко лязгнуть. — Заходи.       Щелчок.       Дверь сдвинулась ровно настолько, чтобы его пропустить. Хели мягко впорхнул в штаб общины, и за ним тут же задвинулась обратно входная дверь, закрываясь на щеколду и ещё несколько замков, которые сняли в ожидании его прибытия. Внутри не горел свет, и его жителям это не нужно было, они прекрасно справлялись и в темноте. Он скинул капюшон с головы и тряхнул выстриженными волосами, ещё не тронутые сединой. Он проследовал через прихожую к дверцам во внутренний двор, в центре которого рос высокий дуб, закрывающий их фигуры толстыми ветвями и густой листвой. Пятна лунных лучей скользили по траве и протоптанной земле.       Хели прибился спиной к стволу дуба и принял из протянутой сухой руки самокрутку. Он склонил голову ближе, соприкасаясь лбами с мужчиной, и тот чиркнул огнивом, и край самокрутки поджёгся. Глаза заблестели в темноте ночи, когда они встретились взглядами, разделяя одну самокрутку на двоих.       Джаан жил в квартале уже некоторое время, перебравшись вместе со своей кузницей подальше от богатых районов, несмотря на то, что там он мог получать более высокое жалование. Он был несколько ниже Хели, но компенсировал недостачу широкими плечами и крепкими, бугристыми руками; про таких, как он, говорят: подковы гнут как ветви и цепи рвут движением плеча. Сегодня его обычно уложенные седые волосы торчали во все стороны; из ворота халата к шее тянулась татуировка, выполненная в виде ожогового шрама, перекрытого поверх чернилами.       — Солон решил с концами уйти к ним?       — Несмешная шутка, — Хели коснулся виском ствола, устало расслабляя веки. Теперь он не выглядел доброжелательным. — Он просто следит за ситуацией. Я знаю, что ты ему не доверяешь, но не надо с этого начинать каждый наш разговор. Что у нас по арсеналу?       — Дело идёт. Нужно ещё немного времени. Материалов мало, рук нет, с улицы никого взять нельзя. Приходится самому. Если бы помог кто… а не сидел во дворце… — Джаан осёкся и порезался о взгляд Хели. Покривил губами и душой. — Ты не подумай, ты у нас голова, тебе нужно, но Солон — что он там забыл? Он же просто бегает за тобой, пытается услужиться…       — Как дела с Джака?       Джаан не успел себя словить, как уже закатил глаза. Рыжие выцветшие радужки метнулись к бамбуковому отпугивателю животных, который постукивал каждый раз, стоило воде его наполнить. Вопрос оказался неудачным, однако око за око. Джаан подумал немного и потушил самокрутку подушечками пальцев, раскрывая её и высыпая высушенные травы в почву. Джака тоже был одним из них. Он служил в императорской гвардии и охранял дворцовый комплекс, прятал полностью седые волосы под дорогим париком и приходил в общину крайне редко, чтобы не вызывать подозрения и не навлекать беду.       — Джаан.       — Я тебя понял.       — Нет, ты меня совершенно не понял.       На улице многого не скажешь. Они отошли от раскидистого дуба, на голову Джаану упал жёлудь, тут же пропадая среди травы, и они поднялись сначала на деревянное открытое крыльцо с оставленной бочкой цветущей воды, а затем вошли через деревянные тяжёлые двери в основной дом. Справа коридор выходил в просторную тёмную кухню со столовой, низкий столик был украшен красной скатертью, подушки задвинуты внутрь. Вся мебель отделана из соснового тёмного дерева и чёрного камня. Хели прошелестел подолами халата до очага, медленно разжёг огонь с помощью высушенного трутника и поставил на железную треногу небольшой котелок, наполненный водой.       К столу сегодня ничего не было, лишь ягоды да чай.       — Что пьём сегодня?       — У меня есть выбор?       Хели вязко оглянулся через плечо, его серьга с колесом закона опасно блеснула, и он отвернулся обратно, потянувшись на самый верх полки с травяными и чайными сборами, которые собирал и высушивал сам. На небольшом столике, похожим на комод, были выстелены полотенца, на которых сушились новые листья: полынь, дурнишник и маранта. На кухне стоял терпкий, навязчивый травяной запах.       Вода в котелке начала закипать, тихо побулькивая, выпуская тонкие нити пара. Запах трав заполнил кухню, смешиваясь с терпкостью пепла от недавно потушенной самокрутки. Хели достал две пиалы, поставил их на низкий столик и ловко высыпал в каждую по щепотке сушёных листьев. Джаан молча наблюдал, как он работает. Движения рук были точными, неторопливыми — в них угадывалась учёная привычка работать с хрупкими веществами.       — Чай с марантой, — наконец сказал Хели, заливая кипяток. — Горьковатый, но хорошо проясняет голову.       — В нашей ситуации пригодится, — Джаан фыркнул насмешливо, но взял пиалу. Трава неаппетитно плавала в воде, отдавая свои цвет и свойства крутому кипятку.       Они молча подождали, пока чай настоится.       — Так что у нас с Джака?       Джаан нахмурился, пробежался пальцами по татуировке на шее, будто хотел стереть её вместе с напряжением. Сморщенный шероховатый шрам щекотал подушечки пальцев. На шее он выглядел как китайский иероглиф «殺», произносимый как «ша-а» и значащий убийство. Смертная казнь за убийство невинной души, которой ему удалось избежать, потому как он не убил — он вернул к жизни.       — Он играет с огнём, — сказал Джаан. Тонкая острая прядь его чёлки соскользнула на лоб, оставляя на коже долговязый разрез тени. — В императорской гвардии нет дураков, если его заподозрят, то убьют.       — Не убьют. Его заберут на полигон. А потом он сам умрёт. Я считаю, что это ещё один повод для нас ускориться.       Через полупрозрачную бумажную стену, прикреплённой к деревянным перекладинам, просачивался серебристо-голубой лунный свет. Плотное изображение двухвостой лисицы, крадущейся за ягнятами, оставляло тени — казалось, что лисица крадётся в их доме. Джаан коротко усмехнулся, уголок губы проткнул его щёку:       — Как будто это что-то меняет.       — Меняет.       — Ага. Только вот пока что мы шепчемся в тёмных комнатах, боясь, что нас кто-то услышит, а не стоим под дворцовыми стенами с мечами.       Хели наконец сделал глоток. Приятная теплота чая наполнила рот.       — Дворцовые стены не наша цель. Мы не хотим новых тиранов, мы хотим сломать старый порядок. А для этого не хватит просто убить нынешнего императора. Кто-то должен встать на его место. А все вампиры, что метят туда, не способны управлять такой державой. Любой человек, что считает себя достойным престола, не сумеет управлять империей.       Джаан молчал. А потому Хели позволил себе продолжить наделять подопечного нравоучениями:       — Нужно ещё подталкивать остальных, — Хели чуть склонил голову. — Варгр готова, но остальные?.. Все те, кто живут в этом квартале? Большинство из них боятся смены власти, она никогда не приводит к хорошему исходу.       — Следующий у нас на очереди Лис, — Джаан скривился. — Этот гнида никогда не действует напрямую.       — В этом его ценность.       — Ценность?! — Джаан стукнул пиалой о стол, но не разлил ни капли. — Да он жулик, вор и мошенник.       — Именно поэтому он так полезен.       Джаан фыркнул, потёр переносицу.       — И как ты собираешься его завербовать?       — Пока думаю. Он любит деньги. Может, стоит предложить ему нечто более ценное?       — Например?       — Власть, — Хели улыбнулся уголком губ.       Джаан усмехнулся, покачал головой:       — Будда бы тебя побрал, ты правда знаешь, как завербовать такого ублюдка. Но это было очевидно. Кто не откажется от власти? Только вот ты говорил, что те, кто тянутся к власти, не достойны её.       — Верно. Кто сказал, что он станет императором? Так… может, дадим ему власть… на рынке…       Джаан не ответил, только снова потянулся за чаем, улыбнувшись. Как бы хорош он ни был в физической силе и умении обходиться с оружием, всё-таки мозгом их общины был именно Хели, и даже чёрствый выскочка Солон уступал ему в этом. За прошедшие месяцы внутри Чхандоккуна Хели сумел добиться расположения наставников и стал любимцем придворного лекаря, был на хорошем счету у императора, пока остальные об этом лишь грезили и стирали руки в кровь. Ладно, если быть честными, то мало кто по-настоящему мечтал быть на счету у императора; все преследовали личные выгоды и цели. И большинству действительно нравились просто изучение и наука.       — Ты знаешь, почему я хочу этого? — наконец спросил Хели, подпирая щёку кулаком.       — Догадываюсь, — буркнул Джаан.       — Я до сих пор помню, как впервые увидел Хисына. Это было… крайне давно. Война в конце тысяча пятисотых. Я тогда был совсем другим. Молодым. Глупым. Я нашёл его в грязи, среди тел, — продолжил Хели. — Он умирал. Уже почти умер. Я знал его мать и его отца — а кто их тогда не знал? Почитаемые во всей столице и за её пределами люди, его отец снабдил часть императорской гвардии оружием, а мать вылечила множество людей. Их смерть была награждена неделей скорби и траура.       — И ты решил, что он достоин жить?       — Я решил, что он не должен умирать.       В саду стрекотали сверчки. Возле дуба мерцали игривые светлячки, жужжа яркими брюшками.       — Ичен уже долго мучается, — тихо сказал Джаан.       — Я знаю, — голос Хели потяжелел. — Мы скоро его вытащим. Нам нужно разобраться сначала с ситуацией вне дворца, а потом в нужный день он нам поможет. Главное, чтобы он не погиб до того времени, — и Хели добавил, пока Джаан не стал ругаться, — я внимательно слежу за его жизнью.       — И не только его, — Джаан снова сжал кулак.       Хели кивнул.       — Эта троица — Рюджин, Ханбин и Джиун, — они талантливы. Амбициозны. И они молоды, а молодая кровь всегда жаждет перемен.       — …Значит, переворот? — прошептал Джаан.       — Значит, переворот, — повторил за ним Хели.                     В сердце роскошного квартала, украшенного бумажными фонарями, фарфоровыми манящими котами, звучащем как звон золотых монет, недалеко от дворца Чхандоккуна, возвышался дом, о котором шептались в высших кругах, изобилуя намёками, но никогда не называя вслух. Те, кто знал его, называли по-разному: Дом теней, Дом тысячи лиц, Лисья Нора. Именования его сменялись, но жизнь внутри оставалась прежней. Широкие резные ворота, украшенные изображениями драконов и лотосов, открывались в узкий проход, ведущий во внутренний двор. Стены из тёмного дерева, крыша из зелёной черепицы, а внутри — загадочный полумрак, скрытый за шёлковыми занавесями.       Те, кто приходил сюда впервые, всегда задерживались на пороге, восторженно осматривая внутреннее убранство. До чего же роскошно, таинственно и мрачно!       Здесь собирались те, кто мог позволить себе риск: знатные вельможи, богатые купцы, иностранные торговцы, даже некоторые военные, находящие свободное время от службы. Каждый статус оставался за дверьми, здесь все были равны, все видели друг в друге товарища, с которым можно выпить, поговорить и сыграть. Нередко на деньги. Точнее будет сказать, редко на что-либо, кроме денег.       На входе гостей встречали молчаливые фигуры в масках, олицетворяющих образы буддийских божеств. Они были сделаны из древесины ольхи и покрыты лаком, благодаря чему переливались в огнях, как ртуть. Сторожилы дома кисэн носили маски дураков с опущенными глазами и отсутствующей челюстью. Они молча впускали и выпускали людей, создавая весьма глупое и наивное впечатление, однако сильно не везло тем, кто осмеливался подшутить над ними или устроить в доме потасовку. Никто больше тех гостей не видел.       Обслуживающие дома кисэн — мужчины и женщины — тоже скрывали лица под масками. Они двигались плавно, грациозно, словно плыли над полом, подобно призракам. Новым гостям всегда было неуютно, когда они смотрели на маски; в них никакой жизни, лишь замершее выражение, от которого неизвестно чего ожидать. Женщины носили маску молодой женщины с закрытыми глазами, небольшим ртом с красными губами и румяными щеками. Духи наложниц, которые не были упокоены из-за неразделённой любви. Маски мужчин разнились. Некоторые носили маски буддийского монаха с узкими глазами, небольшим выступом на лбу и съёмной челюстью, позволяющей изображать смех. У других духи мименгви, которыми становятся погибшие люди или же холостяки, не оставившие потомков.       В главном зале стояли длинные низкие столы. Каждый стол держал в себе игроков разного толка: кто-то часами просиживал ноги за игрой в туджон, другие предпочитали оригинальную китайскую версию игры — мадиао, а кто-то вовсе выигрывал в домино и баккару. За квадратными столиками отдельно от всех проходили дуэли в го. Проигрывались крупные деньги, и это место стало приятностью для шулеров, желавших заполучить состояние и дома чиновников. Здесь люди богатели и обанкрочивались в один миг.       На каждом этаже в уголках были полукруглые платформы для кисэн. Они исполняли танцы, пели и играли на струнных. Их голоса были тихими, завораживающими. Некоторые танцовщицы предлагали свои услуги собеседников, умело поддерживая любую тему, которую задаст мужчина. Они подливали им чаю, скромно хихикали и сверкали накрашенными глазками. Из всех сотрудников дома кисэн лишь они не надевали масок — и потому были ещё более притягательными и желанными.       В воздухе витал аромат благовоний, смешиваясь с запахом рисовой водки и дорогого чая.       Со второго этажа через ажурное ограждение за играми наблюдал сокрытый в тени силуэт. Его лицо было украшено маской Хвангуна, одного из четырёх Богов Неба. Это была маска дракона, закрывающая всё лицо вместе с подбородком и глазами, с длинными изогнутыми рогами, возвышающимися над головой. Мужчина был невысок, волосы его были седы и кудрявы.       Сегодня в воздухе пахло кровью и деньгами. И мятой.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, июнь

Троицкосавск

      Запах крови, мяты и смерти стал сильнее.       Крики затерялись в глуши, по земле и кустарникам пополз густой серый туман. В поглотившей их темноте Анна ничего не видела, но даже так она выскочила вперёд и застыла, закрывая собой своего наставника, опасливо озираясь по округе и вслушиваясь в каждый шаг. Ей виднелись лишь отражающие лунные лучи маски, что, казалось ей, плыли по воздуху, не имея тел. Ян же выцеплял взглядом каждую фигуру, они контрастировали на фоне мира, выделялись, подобно жертвам в глазах хищника.       Шорох. Анна просто напряглась, а Ян дёрнул головой. Один из незнакомцев в маске повернулся к товарищу, поднял руку и стал выполнять пасы руками и пальцами. Они переговаривались жестами. Ни единого слова. Ни единого понятного знака. Это был их кочевнический язык.       — Анечка, вам стоит… — зашептал Ян, но она не сдвинулась с места, только схватила его запястье, заведя руку за спину.       — Стойте. Это опасно.       — Именно поэтому я и попрошу вас отойти, — шикнул он несколько раздражённо. — Здесь я мужчина, а не вы. Вам бы бежать с остальными, а не играть в богатыря. Женщинам оно не к лицу.       Шорох усилился, тени задвигались, маски заплыли. Яну пришлось использовать грубую силу, и он вывернул девушку, заставив её оказаться у него за спиной. Ночные охотники подобрались близко за едой — Ян чувствовал это краем сознания; ему подсказывало что-то издревле, что-то далёкое, отпечатанное с обратной стороны сердца. Он оскалился, демонстрируя зудящие крупные клыки, кожа запульсировала. Маски ощущали на себе взгляд — именно нацеленный взгляд, а не блуждающий, и это значило одно: их видели.       Мужчина, судя по телосложению, вышел вперёд остальных, как предводитель, его рука держала обнажённый кинжал, и чем ближе он подходил, тем сильнее волновалась Аня. Её страх превратился в удушающий запах, в человеческий феромон, что впитывался в кожу. Ян сильнее сжал зубы, верхние клыки впились в нижнюю губу. Ярость вспыхнула в нём, утомлённая замкнутостью многих лет, подпитываемая хищными инстинктами. Инстинктами защиты.       — Вы зашли на территорию людей. Вам здесь не рады.       Мужчина наклонил голову, маска блеснула. Слух обострился: Ян вслушивался в дыхание, в биение мёртвых сердец, в шелест тоненьких ресниц. Вампир перед ним едва слышно клацнул клыками; улыбался, и весьма широко. Что могла означать его улыбка в рамках их встречи посреди ослепительно тёмного леса под полноликой луной? Опыт подсказывал, что явно ничего хорошего. И младая Анечка тоже пребывала в сих настроениях.       Вампир указал на дрожащую девушку, а затем примитивным жестом указал на себя и остальных. Ян сильнее оскалился.       — Я уже сказал вам: здесь вам не рады.       Вампир вновь склонил голову, но уже в другую сторону. А затем сделал ещё шаг ближе, наклоняясь прямо к лицу. Ян увидел яркость и гладкость кукольной маски, увидел горящие глаза в темноте вырезов, что рассматривали его пристально-пристально. Каждый изгиб его нестареющего лица, на которое спадали полурусые-полуседые волосы.       — Ni de lièwù? — прошептал он на китайском.       Мозг Яна молниеносно позволил ему вспомнить все года, прожитые на землях риса, женьшения и яркого солнца, греющего бока серой и рыжей лошадей.       — Wo de jiārén.       Плечи вампира дёрнулись. И вдруг он зашёлся беззвучным, пугающе-ужасающим смехом, и только его тело сотрясалось. Смеялся каждый из кочевников. Они медленно вышли из-за деревьев, и их силуэты обтекла луна. Анна крепче вцепилась в руку наставника, а затем произошло мгновение, которое остановило бы любое сердце: она вынула из-под подола сарафана прикреплённый к бедру нож и атаковала — нанесла широкий порез их главе. Мужчина тут же упал, истекая кровью, на спину, но ему не составило труда подняться. И каждый кочевник достал по кинжалу.       — Дура, — шикнул Ян.       — Не больше вашего, — хмыкнула Анна, а затем достала спрятанный в поясе мешочек с травяным порошком, загребла и распылила по воздуху.       Главарь взвыл. Его серая кожа зашлась волдырями, мышцы стали лоскутами сходить с костей, превращаясь в труху, ладони покрылись дырами, и весь его вид вызвал тошнотворный ужас. Вампиры замерли, едва дыша, только тихонечко звенели бусы, прикреплённые к их нарядам.       — Давайте! Нападайте! У меня для всех есть!       Незнакомцы медленно переглянулись, едва заметно отдавая друг другу пассы пальцами, а затем собрались и синхронно развернулись, исчезая в лесу. Ярость всё ещё звенела в груди, запах феромонов смешался с устойчивым ароматом вербены, от которой тянуло чихать и слезились глаза. Ян сделал несколько шагов назад, всё же не удержавшись и чихнув несколько раз, накрыв лицо ладонями. Спина прочно упёрлась в шершавый ствол берёзы. Руки совсем слабо обсыпало красными пятнами, но это ничего — пройдёт. Сердце тряслось от борьбы тела с вербеной. Сквозь слезящиеся глаза Ян взглянул на светлый силуэт в платье.       Анна смотрела на него, и трудно было ему узнать, что она испытывала. Её брови были нахмурены, голубые глаза неотрывно следили за ним, губы сжаты, как и кулаки, и ему хотелось скрыться от сего пристального взгляда. Он вновь чихнул и невольно почесал зудящие клыки.       — Ты тоже вампир. И все эти рассказы про ангелов — ложь.       Его грудь пронзило будто стрелой. Холод залил голову: и что ему делать? Нужно собирать вещи и бежать? Нужно ли забирать с собой Сашу? Что они с ним сделают, если он оставит своего ребёнка здесь? Сожгут, как предателя? А что будет, узнай они о том, что теперь он не человек, а волчонок? Что будет с их домом? Узнай кто-то, и церковь их сожжёт. И будто не было всех тех дней, что они провели вместе; и будет грош цена всей его доброте, искренности, помощи и заботе о жителях, узнай они, кто он на самом деле…       Он сглотнул ком нарастающей обиды и выдохнул, прижимаясь спиной к берёзе. Увёл глаза. Ему вновь стало совершенно невозможно смотреть на тех, кто умеет смотреть в ответ. Всё его изолированное естество противилось любому контакту.       — Никто и не спрашивал, кто я. Вы сами решили кликать меня ангелом. Моя ли это вина?       Всё, что он делал столько лет, сожжено. Это ли значил пожар в пророчестве? В горле засвербело. Словно кошки драли. Кулон на груди нагрелся, впитывая в себя всё разочарование мира, всё сильнее чернея. Ян сглотнул, смаргивая ледяные слёзы. Благо в темноте человеческий глаз всего этого видывать не мог. Он чувствовал, как каждое мгновение растягивается в бесконечность. Нужно бежать. Сейчас же. Немедленно. Но единовременно с этим он не мог сдвинуться. Его тело погибало во второй раз, превратившись в ледяную бессильную вату.       Анна молчала. Затем сделала тихий шаг вперёд. И ещё один. Он стоял, прижавшись к берёзе, и старательно изображал, что его не существовало. Он замер, как замирают грызуны при виде медведя.       — Конечно, ты не ангел. Ты вампир. Такой же, как и те, что собрались здесь, чтобы убить нас. Убить меня, — её голос не дрожал, был ровным, словно чистая река, текущая сквозь камни. Тихая, ласкающая, позволяющая зверям на водопое напиться сполна. — И ты тоже мог убить меня. Убить каждого из нас. И наверняка Саша был первым у тебя в планах.       Ян сжал челюсть, не отрицая и не соглашаясь. Пускай она договорит и сбежит в деревню. А затем сбежит он — уже в лес. Подальше. На юг. Затеряется среди китайских поселений, притворится бродягой или купцом, притворится беглецом — кем угодно, лишь бы не приносить проблемы и вновь не встретить всеобъемлющую ненависть. Он хотел закрыть уши, спрятаться, исчезнуть.       Мир вокруг становился слишком громким.       Всё вокруг разрасталось, гудело. Лес шумел так, будто пел церковный хор. Каждое биение сердца, каждое движение воздуха, каждый шорох травы отзывались внутри него, покрывали его тело, заставляли уши чесаться. Ствол берёзы неприятно и больно впивался в спину. Лицо горело — не от жара, а от того, что он чувствовал, как на него смотрят. Слишком быстро для человека его руки взлетели к голове, убирая выбившиеся из хвоста волосы за уши. Этот жест был инстинктивным, он хотел отгородиться, хоть как-то себя успокоить. Пальцы раздирали кожу у ногтей, царапали до крови.       — Я имею в виду, — поправила себя Анна, делая последние шаги, — если бы у тебя был такой план. Но у тебя не было. Даже если ты вампир; будь ты кем угодно, ты — это всё равно ты.       И она схватила его запястья. Ян вздрогнул.       — Посмотри на меня, — прошептала она.       Мужчина только сильнее вытянул шею, пытаясь отстраниться, пытаясь никак не касаться её. Ему было невыносимо, кошмарно тяжело ощущать рядом чьё-либо присутствие. За него больше не говорили инстинкты; за него говорила его человеческая сторона. Непонятая. Другая. Нелюдимая и одинокая. Не любящая прикосновений, взглядов, для которой все шумы и ощущения слишком сильны. Но Аня продолжала держать его ледяные ладони, гладить их пальцами, вызывая внутри мучительные истязания и желание взвыть. Всё тело сжималось, выворачивалось иголками наружу, закрывая его сознание в коконе.       Она почувствовала его сопротивление, но не отступила. Её горячие пальцы скользнули вверх, нежно, настойчиво разворачивая его лицо к себе.       Мир исчез.       Он увидел её.       Светлые пшеничные волосы, растрёпанные, немного влажные от ночной росы, погрязшие в синем свете ночи. Глаза лазурные, обрывки замёрзшего неба. Губы, очерченные мягкими тенями, влажные, нежные. Её кожа, её тёплое дыхание, её руки, что держали его так, словно он — нечто дорогое, не нечто ужасное. Её прикосновения не обжигали ядом.       Анна склонила голову. Его бледная, почти прозрачная кожа. Высветленные временем ресницы и брови, коих нет у юных созданий их возраста. Родинка над глазом — единственное тёмное пятнышко на лице. Её большой палец совсем мягко надавил на верхнюю губу, позволяя увидеть длинный острый клык, но всего на мгновение — Ян вырвался и ударился затылком о ствол, убрав взгляд посеревших глаз в сторону, спрятав его под ресницами. Он слушал, но не смотрел. Так было безопаснее.       — …Уходи.       — М? — Анна коснулась ладонями его грудной клетки, спрятанной под китайским халатом. — Ради чего я должна уйти? И оставить тебя здесь? Они ведь могут вернуться.       — …И пускай. Т-такие, как мы, должны… д-держаться подальше от… людей.       Говорить ему становилось всё тяжелее. Недуг догонял и охватывал его сознание пеленой. Чтобы сооружать мысли в слова, требовалось слишком много усилий, которые он тратил на то, чтобы не разрыдаться на глазах у малолетней девочки.       — И чего же ты не держался подальше от нас, дядюшка? — он не ответил. Проигнорировал. — Как же ты жил столько лет? Разве вам не нужна… кровь? Неужели Саша тоже…       — Нет, — грубо отсёк он, переминаясь с ноги на ногу и разглядывая неподвижную траву. — Он… нет… просто иногда д-давал мне… Я никогда не п-просил.       Анна сосредоточенно кивнула. Вот значит как. Значит, всё это время он питался кровью Саши, и делал это не совсем по своей воле, а потому что его принуждали; в самом деле… откажись он, наверняка Сашка бы обиделся, что ему пришлось зря… делать что? Как он доставал из себя кровь? Анна углубилась в свои воспоминания, и в какой-то момент отметила, что частенько на ладони его видела перевязку, напитанную кровью. Наверняка из-за этого.       По его щеке потекла слеза. Словно звезда упала с небосвода. Аня распахнула глаза, не ожидав сего, и тут же смахнула её с лица, вновь обрекая взглянуть на себя. Ресницы плотно скрывали его глаза, но из-под них резво текли слёзы одна за другой, а губы задрожали. Он не был способен удержать в себе то количество внутренней боли, пусть очень славно пытался, и теперь она медленно, ложка за ложкой, передалась Ане.       — Ох, дяденька, ну вы чего… — прошептала она мягко. — То, кто вы есть, не делает вас плохим или ужасным. Только ваши чистые мысли и ваши поступки. Только благодаря вам дети могут учиться. Только благодаря вам моя мама осталась жива и не погибла от хвори. Только благодаря вам жив Саша. Это говорит гораздо больше о вас, чем всё остальное. И именно это заставляет меня любить вас.       Касание её губ было мягким, тёплым, обжигающим, как прикосновение солнца после долгой зимы. Ян застыл, подобно каменному изваянию, готовому разрушиться в прах при любом прикосновении. Осторожное тепло от поцелуя перекрыло собой весь холод февральских стуж, накопленный в его груди десятилетиями. Множество лет скорби, жалости, гонений.       Впервые за сто сорок семь лет кто-то любил его таким, какой он есть.       …И чуть вдали, среди кустов шиповника, вытянулся и засветился яркий цветок папоротника.                     Деревня погрузилась в ласку тишины. В окнах мелькали крошечные огни свеч, жители проводили ночное время с пользой и пытались не заснуть. Скот же спал и ухом не вёл, только изредка кто чуткий поднимал голову, когда их стопы шоркали по мелким камешкам. Шум проявился только ближе к сердцу деревушки, около здания церкви, где собрались отроки и несколько крупных мужчин с жёнами. В одной из них, вдове Марии Романовне, побледневшей как воск и беспокойной, Ян признал маму Анечки. Стоило им объявиться на дороге, как группа людей охнула, тут же подбегая и оплетая их со всех сторон. Чудо, чудо, не иначе! Всевышний уберёг их от опасности! Никто не пострадал! Анечка поведала всем, что это ангел ихний спас, что дядюшка Ян спас бы любого! И, не рискуя оставаться надолго среди темени и нечисти, жители посеменили домой.       Мария Романовна ухватила жилистой трясущейся рукой халат Яна, заставляя его остановиться. Он был в её глазах молод и совершенно юн, но блеклый взгляд, дарованный ему глубокой старостью, заставлял её смотреть на него снизу верх.       — Я так благодарна вам за спасение моей пигалицы!       — Вам бы лучше вернуться домой. Сейчас снаружи небезопасно, — он деликатно отцепил прохладные пальцы от своей руки и осмотрел окрестности. Анечка стояла одна среди ночного мора белым фантомным свечением. Купальный сарафан едва колыхался, оглаживая её ноги вместе с ветром. — Идите домой и не выходите.       Теперь перед ним стоял долг уберечь деревушку. Конечно, вампирам совсем не страшно войти в дом и пройти через ворота, которые подверглись очищению, ведь они не нечисть купальной ночи; они материальнее, существеннее, злее, чем могла создать природа. Напряжение в теле обостряло слух и обоняние, глаза выцепляли в темноте дрожащие подсвеченные контуром, будто фосфором, живые силуэты скотин и людей. Всё превращалось в единый мираж, разделённый на тёмную серость и фосфорный свет. Ян дошёл до дома, обогнул грядки и достал из сарая припрятанное ведёрко, и густая паста в нём остро пахла лимоном, мятой и цветочной пыльцой. Нос защипало, и он вновь чихнул, надел на руки перчатки из коровьей кожи и вновь вышел в ночь.       Он обходил каждый дом, каждую дверь, каждое окно, смазывая через перчатку ручки, петли и пороги густой зеленоватой пастой. Дом десятый, двадцать третий, сорок седьмой… Он обходил и рабочие склады, проверяя сохранность и пустоту помещений. На запястьях появилась сыпь, шея покраснела, щёки и грудь зудели. Последний дом он пометил пастой, собрав остатки, и бросил ведро у забора, срывая с рук перчатки и сунув внутрь. Кожа сильно чесалась, кисти рук покрылись волдырями, и он отошёл подальше, чтобы не сделать себе хуже. В груди возросла удушающая паника; он не мог умереть прямо сейчас. Просто не мог. Когда его жизнь только-только наладилась. Когда она только началась.       Он дошёл до долины, спустившись с пригорка, и осмотрелся, стараясь приструнить страх. Поднялся ветер, заглушая все шумы леса и долины. В чистейшем лазуритовом небе неподвижно мерцали звёзды, светлел небосвод, полноликая луна подсвечивалась святым ореолом. Густая длинная трава переливалась тенями, в травинках поблескивали тут и там пузатые светлячки. Протекающая в долине река, делающая петлю и уходящая в горы, журчала и выглядела словно жидкое чёрное серебро. Редко грохотали утробные рыки диких зверей, прячущихся в кустах, в траве, за деревьями. Вдали, в лесной чаще, горел крошечный огонёк. Одинокий, молчаливый, не обдуваемый ветрами.       Ян глядел на него, а огонь смотрел в ответ.       Он дежурил на улице полчаса. Паника медленно сошла, но осталась в глубине, где-то на фоне, где-то вне его; словно стала его тенью, не отходя ни на шаг, увеличиваясь в свете огней и уменьшаясь. И всё же он отправился домой.       Шум сник, стоило ему запереть за собой дверь. На брёвнах в сенях, где скапливалось основное тепло, растянулась облезлая кошка, признав хозяина и поприветствовав его. Олень давно дремал в их спальне, убаюканный едва слышным из-за окна ветром. Ян босыми бледными ногами дошёл до их комнаты, чтобы взять немного тёплой воды и обмыть сыпь на коже, и…       — Ох!       Он оступился и ударился спиной об дверной косяк, уставившись на Сашу. Он откуда-то раздобыл полную флягу наикрепчайшего самогону, испил всю и… шею Яна окольцевал притягательно-удушающий запах крови: сладости, бычьего здоровья, молодости. Как и много лет назад, Саша вновь прибегнул к боли и воспользовался ножиком из сарая, предназначенного для речной рыбы. Он отлично вспарывал и позволял крови течь. Она была всюду: на полу, на столе, замарала постель, одежду.       — Ты… — Ян сглотнул. — Ты что, снова? И ты что, пьян?       Саша ухмыльнулся, покачнувшись на стуле, и поднял пустую флягу, словно трофей. Он упирался локтем в стол, едва держа голову прямо.       — Ага-а, а что? Не нравится? — он усмехнулся, но в его голосе не было веселья, только злость и усталость. Слова растягивались, буквы проглатывались, и он едва разлеплял глаза. — Ох, прости, дяденька, что я испортил этот идеа-альный… — он нахмурился и покачнулся, но совладал с равновесием. Запахло спиртом и вонью, — праздник…       Ян сжал кулаки. Всё внутри него было на пределе — паника ещё не ушла, тело зудело от ожогов, сердце било тревогу в груди, а теперь ещё и это. Словно бы в руках подростка было огниво, которое подожгло фитиль его порохового механизма — вот-вот произведётся огромный взрыв, и их дом взлетит на воздух. Но всего лишь вот-вот. Пока он старался себя сдерживать, пускай тонкий фитиль ускользал из его трясущихся рук, словно строптивый воздушный змей.       — Ты хоть понимаешь, что творишь? — его голос дрожал, он даже не пытался скрыть раздражение и горечь. — Ты мог натворить что-то! Ты мог убить себя!       — Ага, я и на-атворил. Напился и почти зарезался. Какая досада.       — Досада? Ты даже не представляешь, какая!       Ян натянулся, как струна, смотря в его спину. И, видимо, Саша счёл это совершенным неуважением, а потому храбро встал на ноги и повернулся лицом к дяде. Оно было опухшим от слёз и обиды, покрасневшим от выпивки, светлые волосы спутались, уличная одежда была пропитана слюнями и потом. Ян поморщил нос.       — Ты понимаешь, как я устал? Как ты упрямо топчешь всё, что я пытаюсь для тебя сделать? Ты хоть раз подумал обо мне? Хоть раз?!       Саша фыркнул:       — О тебе? Тебе ли жаловаться, а? Ты вон какой добрый и великий, Ян Чонвон! — сердце его ёкнуло. Это имя… давнее имя… Оно вернулось к нему, словно и не было сотни прожитых лет. — Ангел! Люди тебя любят! Хотя ты им просто нагло лжёшь! Любили бы они тебя, узнай, кто ты на самом деле? Нет. А я, ко всему прочему, тщательно скрываю твою тайну, хотя было бы ради чего! А я? Я кто рядом с тобой? Просто тень! «А, это тот, дитя Яново». Так меня кликают.       — Ты мой сын, — грудь сдавило от щемящей боли. Будто бы душу его скрутили пытками. — Ты моя семья.       — Ах-аха-ха, семья? — голос Саши свирепо задрожал. — Ты не моя семья! Ты всё разрушил! Ну забрал ты меня к себе, и что? В итоге я изгоем стал! У меня нет дома, нет семьи, нет ничего! Это не моя настоящая жизнь! Я должен был умереть там, сразу после мамы, и мы могли бы встретиться с ней на Небесах, и я бы более не знал печали, но ты — ты обрёк меня на страдания!       Ян замер.       — Ненавижу тебя, — прошипел Саша. — Ненавижу!       Слова — нож. Ян не мог чувствовать боль, но чувствовал её ярче, чем когда-либо в жизни. Мурашки прошлись от шеи по позвонкам и вниз, до самых пят, заставляя его дрожать от холода. Холод?.. Он чувствовал холод?       — Я отдал тебе всё… — его голос стал хриплым, срывающимся. — Всё, что мог. Всё, на что я вообще способен.       Саша усмехнулся:       — Да? А ты спрашивал, надо ли мне это?       Что-то в Яне сломалось. Всё, что он терпел столько лет, всё, что держал внутри, всё, что подавлял, вырвалось наружу. Его огонь словно облили керосином — и тот вспыхнул до самого потолка, пожирая и его, и всё вокруг.       — Ты неблагодарный ребёнок! — Ян дрожал целиком, и даже огонь ярости не мог согреть его в эту летнюю ночь. — Я дал тебе кров, дал тебе имя, защиту! Я был рядом, когда тебе было плохо! Я любил тебя, несмотря ни на что! Несмотря на все твои слова! На все твои глупости! А ты только плюёшь мне в лицо!       Саша засмеялся.       — Любил? Любил?! — он шагнул ближе, смотря в глаза. — Тогда почему мне всегда было так плохо, а? Почему я никогда не чувствовал себя дома? Почему я всегда чувствовал себя чужим и ненужным? Зато ты… да… ты… зато ты всегда всем нужен и тебя все любят. А меня нет. Для меня здесь никогда не было места.       Ян стиснул зубы. Каша в голове смешалась. Давление внутри черепа росло. Он обхватил себя руками, с силой сдавливая пальцами плечи, и снизу вверх смотрел на возмужавшего Сашу — уже Александра, от которого исходили лишь мужество, сила и абсолютная непокорность. Рядом с ним, в тени его исполинской фигуры, он чувствовал себя беззащитным, слабым и ненужным. Неужели его сын действительно чувствовал себя так? Неужели всё это время он жил в слепоте и лжи, в неведении, что его ребёнку плохо? Хисын бы никогда не дал ему чувствовать себя плохо…       — Я… я не…       — Ты не можешь сказать? Не можешь ответить? Ну, конечно, что я ещё мог ожидать от тебя, ты всегда только и умеешь, что командовать и заставлять всех плясать под свою дудку, — Саша вскинул руки. — Ты герой, спаситель, а я? Просто мешаюсь под ногами, да? У всех вас. Как же это всё осточер…       Случилось просветление взора, и сквозь плывущие стены Саша разглядел, как глаза дяди блеснули посильнее кинжала, как его щёки загорелись алмазами. Его тонкие мозолистые руки, видевшие всю жизнь лишь тяжёлую работу, спешно вытерли лицо. Юноша замолк, пытаясь осмыслить происходящее, и его грудь будто пронзила стрела осознания, сердце пробил укол вины, нарастающей, как прилив моря. Дядя плакал. Впервые.       Тихо. Беззвучно. Как будто ломалось что-то слишком древнее. Будто старинный фамильный хрусталь, передававшийся из поколения в поколение, разбил неугомонный мальчишка. Будто разбился любимый материнский фарфор. Будто, играя, наступил на самый драгоценный и капризный цветок в саду.       Ян развернулся и ушёл. Во двор. В ночь. Он не хотел, чтобы Саша видел его таким. А Саша рухнул с тяжестью на стул, обхватив голову руками, и от его тяжёлого удручённого вздоха погасла свеча.       Луна светила всё так же ярко, а ветер по-прежнему волновал траву и воду. Ян запер за собой дверь в сени и сел на ступени во внутреннем дворе, вытирая наспех глаза ладонями, что совершенно не помогало: слёзы катились одна за другой, и ему пришлось лишь сгорбиться, утыкаясь в согнутые острые колени. Шокро, дремавшая почти всю ночь, проснулась, покопала землю задними копытами и медленно пошла к поилке. В кустах громко стрекотали чёрные жирные сверчки, шоркая лапками; на осиновых стволах плакали цикады. Издали доносился ревущий ветер долин, хотя среди домов от него оставалась лишь малая часть, мягко обтекая голые стопы и шею. Волосы слегка трепались, и Ян стянул ленту, распуская хвост. Заправил серебристую прядь за ухо.       Ног коснулось нечто мягкое. Ян протёр лицо и опустил взор. Лисичка, уже давно подшитая и здоровая, толкалась мордочкой в его ноги, словно доверчивая псинка. Мужчина усмехнулся, губы растеклись в улыбке, и кисть прошла сквозь лоснящуюся рыжую шёрстку с белыми и серыми пятнышками.       — Что такое, лапочка? — прошептал он едва слышно, чухая лису по спине и за ушами, вслушиваясь в её смех. — Изголодалась, да? За курочкой пришла? Не могу уж дать тебе курочку, мне самому нужна, — и, стерев последнюю слезу, Ян всё же встал, — пойдём-ка.       В погребе под сараем стоял резкий запах сырости, пыли и сырого мяса. Повозившись немного с деревянной лестницей и единожды чуть не упав, Ян достал кусок индюшачьего мяса, который планировал использовать завтрашним днём, бросил в одну из мисок и добавил к нему немного лесных ягод, обычно лежащих на полотенце под лучами солнца. Добыл из курятника одно горячее яйцо и разбил в миску, выставив ужин для лисички на траву. Рядом же оставил и миску с водой, чтобы она утолила жажду. По другую сторону сего мира лисы считались не то духами, не то настоящими демонами; двухвостые, пятихвостые, девятихвостые…       Эта же однохвостая и явно не за его печенью пришла; Ян с улыбкой погладил её по холке, провёл ладонью от головы до самого хвоста, и лиса недовольно фыркнула, подпрыгнув на месте и зарычав на него.       — Какая свободолюбивая. Ешь давай.       Взгляд тревожно метнулся к двери, ведущей обратно в сени. Просидев ещё четверть часа с лисой, он убрался, проверил состояние погреба и вернулся в дом. Саша уже спал, и его не могли разбудить ни катаклизмы, ни петухи. Воспользовавшись случаем, Ян, скрепя сердце и скрипя зубами, покрыл все порезы заживляющей мазью и осторожно перекрыл запястья марлей, чтобы поскорее зажило, после чего тихо убрался в комнате и покинул дом.       Сегодняшней ночью ему предстояло дежурить. Запах смерти по-прежнему витал в чистом горном воздухе.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, сентябрь

Ханян

      — Какая милая! Тю-тю-тю… няо-няо…       Чёрная кошка изворачивалась под ласковыми руками Ханбина, сидящего на полу у веранды. Сегодня у них по расписанию выходной, они могли выехать в город, повеселиться, отдохнуть на природе, однако их принесло сюда: в штаб западной общины. Совсем скоро вся империя будет отмечать чхусок, и в период праздника все будут заняты своими семьями, родными и близкими, и даже некоторым вампирам разрешено покинуть дворец и вернуться домой, если было к кому. Большинство же оставались без семей, включая Рюджин; несмотря на свою молодость, она была круглой сиротой, и потому от праздника ей перепадала лишь благодарность небесам за урожай. Ещё бы он ей был нужен.       Ханбин ярко улыбался и тискал нежную кошечку. По улицам постоянно тут и там ходили животинки: и птицы, и кошки, и даже уличные собаки, пусть их было не так много, хотя в последние года значительно прибавилось: все боялись съесть перевёртыша. Рюджин же горела новым экспериментом, но пока на руках не было биологического материала: она стала изучать и перевёртышей, пусть и информации было крайне мало, и желала узнать, возможно ли было объединить два вируса, поместив их внутрь одного организма. Что же это получится? Смертоносный субъект? Или же вирусы погубят организм, в котором попытаются ужиться? Будет ли это ещё одним способом убить вампира?       — Тебе необязательно даже в выходные заниматься работой.       Джиун нежился в последних тёплых лучах солнца, ласкающих через отодвинутую дверную раму. Сентябрь неумолимо приближал их к октябрю, когда температура снизится, а затем жизнь вновь утонет в белых снегах и холодных ветрах. Над империей сгустились тучи, стягивая небо, совсем низко пролетела чёрная стая ворон, запахло моросью и петрикором, тянущемся из-за гор.       — Ня-я-яу… — недовольно протянула чёрная кошка, которую Ханбин уж слишком затискал под мордочкой. Она поводила недовольно усами и сошла на пол, поворачиваясь спиной к вампиру и начиная гимнастически вылизывать заднюю лапу.       — Малыш Бини, будь добр, — процедила Рюджин, расчёсывая чёрные жёсткие волосы, — забери своего кошака.       — Какая ты злая…       — Я бы предложил всем нам отправиться сегодня в город, посмотреть на окрестности, не то мы торчим здесь уже с половину года, — Джиун глубоко вдохнул воздух. Дождь плавно доходил до них, его было видно: сначала он коснулся далёких домиков у реки, затем — сады, прошёлся по рыночной площади и добрался-таки до раскидистого дерева во внутреннем дворе, закапал по чугунку с цветущей водой. Мужчина любовно высунул руку с веранды, набирая полную ладонь грибного дождя. — Можем заглянуть в храм, навестить чайный дом, спуститься к реке, прогуляться по холмам и насладиться природой. В такой моросящий дождь она будет ещё прекраснее.       — В тебе не умолкает романтизм… — хмыкнула Рюджин. — Не знаю, как вы, а я всё же…       Дверь их комнаты со скрипом отъехала в сторону, и внутрь вошли двое уже знакомых полукровок и двое незнакомых. Внутри каждого из присутствующих всколыхнулся огонёк бунтарства. Все переглянулись, и одна только кошка не перестала намываться. Дождь усилился, перекрывая их голоса, и Джиун на всяк вернулся в помещение и задвинул дверь, позволив каплям смачивать ставни.       — Мы идём сегодня.       — Да ладно? — с недоверчивой иронией шикнула Рюджин, подобрав волосы изящной кистью, а затем передумав и оставив их распущенными. — Неужто всё столь просто? На рынок сходить и рыбу купить порой тяжелее.       — Ещё нет, — Хели дёрнул щекой недовольно и прошёл в середину комнаты, минуя низкий столик и кота. — Всё произойдёт внутри. Нас будут сопровождать.       — Кто?       — Я.       За столик, пока Хели отошёл нагреть воду на огне, опустился юноша, не сильно взрослый внешне. Однако у него были выбелены битвами и кровью волосы, лежащие на плечах, передние пряди были заколоты гребнем-пауком на затылке. Тёмный плащ скрывал под собой гвардейскую накидку с нашитым гербом Чосона: ало-золотой круг, внутри которого угрожающе извивался и рычал речной дракон. Глаза у него были что ядовитые нефриты, и один из них раскалывался надвое, являя и жемчужную, почти слепую часть. Видел же он зорко.       — Вы…?       — Джака, — представился юноша. — А вы, я так понимаю, учёные из Чхандоккуна.       Ханбин поспешно кивнул и получил неодобрительный взгляд Рюджин, а затем ответил ей скукой. Главным источником света был очаг в дальнем конце кухни, где возился Хели, как ответственный хозяин дома. Джаан поклонился всем гостям и встал у стены, прислонившись лопатками к деревянной перекладине, словно сокол, бдящий за гнездом. За мглистой завесой трубочного дыма, стоявшего в воздухе пороховым дымом грядущей битвы, угрожающе вырисовывались смутные очертания массивных чугунных котелков и сковородок, свисавших с потолка. Всюду лежали пергаменты, винные кубки, пустые чаши, высеченные перья.       — Итак, полагаю, наше первое собрание можно считать открытым?       — Не стоит ли нам обзавестись наименованием? — Джака осмотрел всех сидящих. Солон скучающе играл в конгинори, подкидывал серые камешки и не слишком рьяно старался из словить, отчего неприятные отскоки от стола раздражали чувствительные уши остальных. — Мы ведь почти как орден. Кланом, конечно, назвать мало.       — Орден, пхах, — негромко фыркнула Рюджин.       Она оказалась заточённой среди мужчин и только сейчас почувствовала на себе всё обременение, когда взгляды обратились к ней. Хели спас: поднёс закипевший чайник и положил на дощечку посреди стола, предлагая каждому, кто желал, испить чаю. Полукровкам предложил и медовое печенье.       — Нет, ну разве я не прав? — Джака тоже принял чашу с заваркой и с уважением принял кипяток. Он столкнулся взглядом с мужчиной, имя которому Джиун, и смутился тому, какой яркой казалась его родинка под глазом. — Мы не можем просто называться Варгр. Мы так подставляем весь квартал. Если вдруг кого-то из нас… уличат…       — Почему должны? Мы же не будем скандировать по улицам с новым флагом, — встрял Ханбин.       — Всегда шанс есть, — мягко осадил Джака, — а потому стоит сузить круг.       — Я согласен с Джака, — кивнул сосредоточенно Хели, а затем осмотрел каждого двуцветными глазами. — Нам нужны более крепкие и интимные узы. Одних символов общины будет не хватать в то время, когда мы начнём наше дело. А потому нашему ордену и вправду стоит обзавестись именем. Я выдвигаю кандидатуру «Жусюэ» в честь великого мыслителя. Каждый из нас может представлять постоянство праведного человека…       — Правильно ли я понимаю, что мы выступаем в роли… — Рюджин махнула пальцами по воздуху, словно пытаясь словить мысль, однако та уже ускакала ланью за двери, — праведников?       — Можете воспринимать нас как угодно, ежели мы все продолжаем стремиться к одной цели.       Желудок Рюджин затянуло мрачным предчувствием. Её место было по ту сторону, на северной дуге, вдали от переворотов и революций, но вот она сидела здесь, среди цареубийц, и была втянута в размышления о том, как поприятнее назвать их шайку кровопийц.       — Все согласны с «Жусюэ»?       — А разве ты не буддист? — с небольшим давлением спросила Рюджин, и серьга, свисающая с мочки Хели, словно в подтверждение отразила лунный свет. — Ты весь обвешан колесом закона. Не знала, что буддисты вообще задумываются о том, чтобы вести войны и революции. Вы, как мне известно, вообще не особо думаете о том, как живётся другим. Главное, как живётся вам.       — Я думаю, нам не стоит… — попытался вмешаться Джака, выставляя руки между ними.       — Она права, — хмыкнул Хисын. — Я буддист. Но почти все остальные здесь приверженцы конфуцианства. Не так ли, дорогие гости?       Рюджин почувствовала себя униженной и оскорблённой. Ханбин неловко потёр шею под ухом, а Джиун только мягко улыбнулся.       — Да, — пока ещё сдержанно ответила Рюджин, — но также ты сказал, что Конфуций — великий мыслитель. Уж не что иное это, как насмешка?       — Всего лишь факт. Его мысли заняли собой все ближайшие земли, включая династию Цин. Разве это не делает его великим? — Хели скрыл губы за чашкой с чаем, отпил и мягко улыбнулся. — Глупым, но бесспорно великим. Не всякое величие характеризуется мудростью.       — Ты нарываешься…       — Прекратите! — Джака хлопнул ладонями по столу. — Мы собрались здесь для совещания, а не брезжить ядом.       — Послушайте Джака и просто решите уже всё, — энтузиазмом Солон совершенно не блистал и даже с костями не играл, только подпирал голову кулаком. — Кстати, Джаан, не хочешь присесть? Тут есть свободное место, — намекнул он взглядом на пустующую подушку напротив Хели, — ты как раз недавно пережил свою возможную смерть на площади.       В его голосе очевидно сквозило недовольство, которое могло бы стать злорадством при более удручающих обстоятельствах для Джаана. Он же сам никак не ответил и продолжил стоять, а вот Джака встрепенулся, потому как последний месяц и вовсе не выходил на связь с общиной, а слухи столичные не разносили имён должным образом. Да и самосуды граждан давно перестали иметь значимость в глазах императора.       — Тебя могли убить? — распахнул он зелёные глаза.       — Хотели. Но оправдали.       — Ну я так и понял, — облегчённо, пусть и не утратив полное беспокойство, произнёс Джака. — Ты всегда выходишь сухим из воды! Но всё-таки как такое могло произойти? Хели, почему ты ничего не рассказал?       — А зачем тебе знать о состоянии слуги?       — Не говори так, Хели, он же часть нас…       — Они и не могли решить по-другому, — Хели покачал головой. — Никаких доводов против него не было, ровно никаких. Его имя просто оболгали.       — Если вы все точно знали, что его оправдают, почему на лицах было такое облегчение? — с улыбкой спросил Солон. Время от времени, несмотря на многолетнюю дружбу, Хели хотелось его убить. И пока он не привёл желания в действие, на помощь обречённому Джака пришёл Ханбин:       — Ну хватит! Успокойтесь! — приказал он, хотя и улыбался. — Главное, что всё обошлось. Но мы действительно будем не против, если Джаан займёт место с нами за столом. И всё же предлагаю обсудить нам ближайшие планы. Джиун?       — Насколько я понимаю, — мягко взял голос мужчина, водя пальцами по столу в объяснении, — сейчас мы все нацелены на Лисью нору, потому как через неё циркулируют все слои высшего общества, и это поможет нам манипулировать ими. К тому же нам будет полезен сам владелец и его влияние, и, если я не ошибаюсь, он и сам не слишком доволен ситуацией в империи?       — Не совсем, потому как чем больше у нас бедняков, тем богаче кошели у знати, но мысль верная, — кивнул Хели. — Хвангун действительно нам будет полезен, и нам уже согласился помочь мальчишка по имени Ноа. Как нам известно, его родители проиграли мальчонку и теперь он очень удачно продвинулся по службе, занимает должность помощника главы, почти десница Лисьей Норы. Ноа выгодно свергнуть императора по личным причинам, которые я не могу разгласить вам, однако… здесь играет важный фактор то, что Ноа обратил непосредственно наш Хвангун.       — И что это значит? — склонил глупенько голову Ханбин.       — Между ними сильная связь. Как правило вампиры никогда не забывают тех, кто воскресил их. И часто это работает и в обратную сторону. Кроме того, они достаточно близки, и есть огромная возможность достаточно легко и безболезненно перетянуть его на нашу сторону. Если это сработает, то следующим шагом… — Хели дёрнул щекой, будто его ударила молния. — Сначала разберёмся с тем, что есть.       — Но у нас есть ещё одно дело.       Солон и Хели столкнулись взглядами, и остальные могли заметить, как же Хели не хотелось разворачивать эту тему.       — …Солон прав. Есть ещё кое-что. Помните, я говорил про постоянства праведного человека? У каждого из нас будет своё клеймо.       — Нас вышвырнут из дворца и сожгут в ванне вербены, если узнают, что мы принадлежим тайному обществу, — рыкнула несдержанно Рюджин.       — А вы не дайте им узнать, — раздражённо ответил Солон. — Если вы не с нами, то вы против нас, и тогда на войне придётся сражаться друг против друга. И я вряд ли пощажу тебя, учитывая то, что ты меня жутко бесишь.       — Это я тебя бешу? — Рюджин распахнула глаза, Джака сморщился от скорби. — Неудивительно, что тебя до сих пор не приняли во дворце. Сноб.       — Клеймо — это клятва, — шикнул Хели. — Или с ним, или без нас.                            В комнате стало жарко. Не от огня в очаге, не от свечей, раставленных по полкам и столам — от напряжения. Оно клокотало под кожей колючими путами. Джаан молча и сосредоточенно готовил чернила, пахло чистым спиртом, в котором обрабатывались стальные острые иглы. Рюджин плотно задёрнула рукава халата и даже не намеревалась оголить кожу, она была плотно перетянута чёрными бинтами, и снять их значило оголиться перед стадом мужчин.       — Кто первый?       — Я, — Хели протянул руку, закатав рукав.       Чернильный запах наполнил комнату. Джаан набирал краску, обмакивая иглу. Первые уколы, первые капли, впитывающиеся в бледную кожу. Вампиры кровожадно наблюдали за тем, как проступают ароматные капли крови на тёплом предплечье. Джаан работал уверенно и сосредоточенно, его мышцы бугрились, и собственный узор предательства становился темнее. Грубые пальцы проталкивали иглу глубже, у Хели на шее даже запульсировала вена от боли, в глазах скопились слёзы, однако он мужественно терпел. Рюджин довольно улыбнулась.       Ему принадлежал самый главный иероглиф — «道». Дао.       — Истина, путь, метод, — прошептал Хели сдержанно, наблюдая, как иероглиф порезался сквозь кожу. Он глубоко дышал, закрыл глаза, проговаривая значение символа, ограждая себя от совершенно человеческой боли. — Абсолют и его вечное действие. Из Дао возникают полярности Инь и Ян, и, вследствие этого, возникают противоположности, из согласованности действий которых возникают перемена, движение и взаимное проникновение — и вследствие этого возникает мир… Хоть и нет точного времени его создания, ведь мир существовал всегда… И путь дао нас приведёт туда, куда мы идём.       Джаан кончил и протёр кожу проспиртованной ватой, заставляя Хели негромко зашипеть и сжать кулак. Насыщенно чёрное клеймо блестело на коже. Лишние чернила пусть и немного, но всё же вытекали.       Следующим вызвался Солон. Его иероглифом был «禮», гораздо сложнее и детальнее, чем Дао.       — «Ли», — Джаан взглянул на него. — Обряд, обычай, преданность традициям.       — Верность своему слову, — кивнул Солон. — Делай. Не нужно мне рассказывать о том, кто я.       Игла вошла в кожу, чернила впитались. Солон не издал ни звука, но напряжённо сжал зубы, когда Джаан прошёлся дважды и больше по уже проколотому месту. Каждое вонзание иглы отдавалось стрелой молнии дальше по руке и било в шею, в позвонки, пересчитывая каждый. Джака усмехнулся.       — О, да ладно, тебе больно?       — Не злорадствуй, — Джаан поднял голову. — Следующий.       Джака смиренно вздохнул, протягивая руку, закатывая и плащ, и часть гвардейской формы. Его кожа нежданно бледной, пусть разница между спрятанными под одеждой предплечьями и загорелыми ладонями осталась выразительна. Он олицетворял собою «義», справедливость и правду, и чем-то он был даже связан с обычаями Солона, однако в его качества входили служение традициям не из нужны, а из искреннего желания и любви.       Джаан крепко держал его руку в одном положении, чётко и детально прорисовывая иероглиф. Солон ухмыльнулся:       — Ну как, справедливость тебя не жжёт?       — К счастью, нет.       — Не двигайся, — строго приказал Джаан.       Джака закусил губу и стал смиренно ждать. Благо длилось всё не часами. Как только с ним покончили, Солон любезно поделился с товарищем желе с кровью, и Джака прокусил его цепкими зубами, радуясь хоть чему-то хорошему в этот неблагосклонный вечер. Следующим на очереди оказался Ханбин. Его иероглифом стал «仁». Жэнь. Слишком обычно и просто для вампира, учитывая то, что они не испытывали никакой боли. В глазах Солона тут же вспыхнула зависть.       — Любовь к людям, милосердие? — спросил Ханбин.       — А вы, молодёжь, разбираетесь в китайском? — с нескрываемым удивлением спросил Хели.       — Всякое приходится знать в наши дни…       — Не строй из себя не знамо кого, в учениях Конфуция есть все объяснения с переводом.       — Нуна!       Чернила коснулись его кожи. Он сидел спокойно и оказался самым комфортным подопечным для Джаана, ему доставило удовольствие выписывать на неподвижном полотне, и даже ноющее запястье больше не волновало, в голове воцарилась приятная тишина. Рюджин тоже не изменилась в лице, когда игла впилась в её руку, однако с ней работать было не столь приятно. А кому вовсе будет приятно работать с сей женщиной? Она игольным ушком могла выесть любой мозг и остаться голодна. И всё же её постоянством праведника стал «智». Здравый смысл, благоразумие, рассудительность — умение просчитать следствия своих действий, посмотреть на них со стороны, в перспективе. Уравновешивает качество Джака, предупреждая упрямство. «Чжи» противостоит глупости. «Чжи» говорит о воде.       — Надеюсь, этот знак меня не предаст, — преспокойно сказала она, когда игла завершила последние линии, и стала заматывать предплечье в бинты. Ну, благодарность ей за то, что в нужные минуты она хранила благорасудство.       Наконец, остался Джиун. Он, как самый миролюбивый и избегающий любые конфликты, получил иероглиф «和». Единство через разномыслие. «Хэ» говорило о гармонии, мире, спокойствии, невозмутимости. И даже когда ему набивали клеймо, он мягко улыбался и наблюдал за завораживающей работой мастера на все руки. А чего Джаан не умел?       — Как иронично в нашей ситуации, — усмехнулся Джиун. — Мир, гармония, спокойствие… в военное время самые актуальные знамена, — его ирония принеслась по столу, и, к удивлению, Солон ухмыльнулся, оценивая шутку.       Когда все закончили, Джаан молча вытер руки, взглянул на остальных и осмотрел Хели. Конечно, ему бы хотелось, чтобы именно он стал проводником связи, однако придётся довериться тому, у кого не болели руки, и из всей троицы, как бы неприятно ни было признаваться, самой обнадёживающей и крепкой рукой казалась именно Рюджин.       — Ты, — коротко сказал он.       Рюджин слегка приподняла брови, но не возразила. Только пожала плечами. Она взяла инструмент так, как подсказали, набрала чернил, взглянула на Джаана, который занял место перед ней, подстелив под себя подушку. Ханбин заинтересованно вытянулся и чуть ли не лёг на стол, желая подсмотреть, что набьют хмурому белобрысику. Они с Джака были полными противоположностями… Его иероглифом стал «孝». Сяо. Долг и траур. Вечное служение не только их миссии, но и им самим. Достойный знак цепному псу Хели. Рюджин усмехнулась. Его рука была необычайно тёплой.       Джаан не издал ни звука, не дёрнулся ни разу, даже когда Рюджин давила слишком сильно. В ночной мгле, тенями отпечатываясь на его загорелой руке, проявилось второе клеймо. Раб и долг.       — Хвангуну и его мальчишке Ноа мы тоже сделаем клейма?       — Да, — кивнул Хели.       — Я сомневаюсь, что они преисполнены сим желанием.       Хели улыбнулся, отпивая чай.       — У них не будет выбора. В крайнем случае… на нашей стороне грубая сила.                                   Ноа привык к ночам, наполненным шёпотом золота и шелестом карт, к мерцанию свечей, отбрасывающих пляшущие тени на стены, и к тому, что в Лисьей Норе правили те, кто умел обыгрывать других не только за игровыми столами. Первые его дни были наполнены хрустящей болью и несправедливостью всего мира, что раскрывались теневыми крыльями за ширмами столов, только теней здесь так много, что его крылья вросли в стены, и теперь он был неотъемлемой частью Дома Теней, едва ли не сердцем — или Дом Теней был сердцем его. Вырви его из внутренностей — и он погибнет. А дом и далее будет жить.       Первые его дни в работе нельзя назвать просто неудачными: они были омерзительными. У него всё валилось из рук, бедный тринадцатизимний мальчишка толком и разносить кубки с рисовом пойлом не мог, не то что грамотно и услужливо удовлетворить животное желание гостей разговорить невинное создание и обесчестить его взамен на деньги. Даже маска лесогорного духа, девятихвостого лиса, с открытой челюстью и с сеткой на вырезах глаз не позволяла его чувствовать себя безопасно, распахнуть душу, окрасить её потёмками. Его посягались дёргать за хвост, трогать плечи и ноги, касаться его пальцев, перенимая кубок из рук в руки. Мальчишеское горячее сердце невыносимо било по вискам в агнцевом страхе. Каждый удар окрашивал земляные радужки алым свечением бурлящей юной крови.       Всё валилось из рук, перед взором смешивались люди, кони, божества. Всё своё детство Ноа прожил в уличных условиях: мать с отцом, знатные любители соджика и различных карточных игр, нашли друг друга среди серого люда и полюбили на единой почве, азартно родился на свет и единственный сын, и судьба ему уготована была стать разменной монетой. Он был частично знаком с детьми знати, за коими приходилось наблюдать издалека, и его единственными друзьями уличными стали двое мальчишек. Где они были сейчас?       Никто не отдал им весточку о том, что его обитель сменилась. Более у его родителей не значилось сына — будто и не было всех тех шестнадцати зим, когда он грелся под материнским боком и подавал отцу яства. Теперь же его единственные друзья — кошмары, беглые тени на стенах и… Он. Тот, кто даровал ему вечную жизнь, дар и проклятие, спасение и убийство. Тот, кто обхитрил самого Будду, кто нарушил законы смертности и бытия, кто возродился в собственном теле.       Хвангун не был ему отцом, зато слепил из него того, кем он сейчас мог зваться. Дал ему бессмертие, имя и место в хитросплетённом лабиринте обмана. Ноа был его десницей, его глазами и ушами. Он следил за ставками, проверял честность игроков (ну, по крайней мере, их уровень лживости, и всё было хорошо, пока он доходил до лимитированной отметки), управлял персоналом и знал, когда и кому следовало проиграть, а когда — выиграть. Однако он был ещё слишком юн, неуклюж в движениях, а иногда его невинное лицо выдавалось сквозь маску. Она всегда чуть сползала, и ему приходилось поправлять её. Его могли не ставить ни во что, а могли безмерно уважать. Весь он был таков: сплетён из противоречий, из двойственных суждений, из ненависти и любви, из святости и порока, из жизни и смерти.       Прикоснувшись к теням, он и сам стал некого рода тенью: одетый в кобальтовый халат с серебряными узорами павлиньих перьев на широких рукавах, он сливался с густотой мрака, терялся из виду, всегда наблюдал, и лишь его искрящаяся белизной с красными узорами маска были видна да алые кисточки на лисьих ушах. Двигался совсем бесшумно, в одних лишь хлопковых носочках, и поверх его укрывала длинная чёрная накидка, подчёркивающая хрупкость и юношескую нескладность. И пускай он был неприметен большую часть времени, иногда всё же его бёдра или кисти задевали столы, полки, чей-то силуэт — и во всём повинна юность.       Воздух дома кисэн пропитан благовониями, вином и порохом азарта. Золото звенело, бокалы сталкивались, веера прикрывали конфетные ухмылки. В тенях фресок, изображающих сцены охоты на многохвостых лисиц, располагались низкие столики с картами и игральными костями. В дальнем углу зала выступала кисэн, её голос струился, как шёлк, а мужчины тянулись к ней, не отрывая взглядов. Некоторые женщины перешёптывались, прикрываясь веерами, и только их яркие накрашенные глаза сверкали в темноте в сторону подсвеченной сцены, где выступала настоящая, истинная лисица, не скрываемая маской.       Ноа скользил между игроками, считывая их намерения. Мало кто обращал на него внимание. И прошло уже целых четыре года, как он здесь обжился и выучил все углы и развороты.       — Сегодня Фортуна вам улыбается, господин Чхве, — мягко произнёс он, остановившись рядом с одним из гостей.       Чхве Ёнджун — вишнёво-красный халат, ухоженные руки, длинные пальцы, ленивый взгляд. Он флиртовал со всеми: с кисэн, с мужчинами за столами, даже с официантами. В вампирских рядах он молод, как дерево вишни, ещё не давшее ни разу плоды; всего двадцать семь осеней, младая кровь, если в нём ещё осталось хоть несколько капель родной. Он сам был словно рождён для Норы: мягкие, будто миндаль, глаза, тянущиеся лукаво и игриво; аккуратный гладкий нос, широкий оскал и тёмные мясистые губы.       — Ах, маленький лисёнок, — усмехнулся Ёнджун, пригубив соджу. — Надеюсь, твой господин не сердится на меня за частые визиты?       — Лисья Нора всегда рада гостям, особенно таким проницательным, как вы, — вежливо поклонился Ноа, но внутренне был настороже.       Их столик всегда представлял некоторую угрозу их обители; раз на раз не приходилось, и иногда большие связи и поток разномастных гостей показывал худшую сторону медали. Например, богатые и влиятельные гости могли оскорбиться мелочью или своими фантазиями, не имеющими ничего общего с обтекаемой реальностью, и сии скандалы всегда накладывали неприятный неоттираемый отпечаток на репутации. А все знают, что коли репутация на дне — достать её невозможно.       А вместе с Ёнджуном сидели Бомгю, Тэхён, Юнджин и её молоденькая подопечная по имени Ким Чэвон. Совершенно юная, едва минуло августовским месяцем шестнадцать лет, и она была искренне польщена возможностью посетить заведение для настоящих взрослых. Она не играла, лишь наблюдала за игрой, однако больше её взгляд привлекал непоколебимый, что февральский лёд, советник императора. Коль бы ни пыталась Чэвон привлечь внимание Кан Тэхёна, он оставался при себе.       — Могу предложить вам ещё саке? — с улыбкой спросила Чэвон, склонив голову.       Она была мила и нежна, хитра, как кошка, аккуратная чёлка украшала её маленькое личико, а тёмные волосы были собраны в незатейливую причёску, украшенную костяной палочкой с рубином. Тоненькая цепочка велась от кости к её серьге и блестела каждый раз, когда её очаровательная головка металась от говорящего к говорящему.       — Мне достаточно, благодарю, — ответил он ровно, даже не взглянув на неё.       Чэвон вспыхнула, сощурилась заносчиво, но продолжила улыбаться, хотя Юнджин, сидящая напротив, ухмыльнулась и покачала головой. Её порыжевшие волосы в эту ночь были распущены, денный дождь заставил их виться, скручиваться в спирали.       — Чхве Ёнджун, — заговорил Бомгю ехидно, бросая карты на стол, — не находите ли вы, что в последнее время в столице слишком много слухов?       — А я разве похож на того, кого заботят слухи? — Ёнджун лукаво прищурился. — Я просто любитель игр. Прихожу сюда повалять дурака. Я слишком молод для того, чтобы заботиться о других, и слишком стар для того, чтобы верить в слухи, о ком бы они ни были. А что? Вы хотите поделиться чем-то интересным?       — Ну раз уж здесь не заинтересованы в слухах, что же я могу поделать? — он театрально развёл руками.       — Не переигрывай, — Юнджин закатила глаза и обмахнулась веером. Сегодняшняя сентябрьская ночь оказалась на редкость душной после прошедшего дождя. Августовские ливни давно кончились, а духота и зной всё не желали спадать, бедные их мертвецкие телеса. — Если не поделишься ты, то поделюсь я, и слушать меня будут с упоением.       Бомгю фыркнул. Тэхён принялся вновь раскладывать карты.       — Мне покоя не даёт эта двукровка. Они постоянно о чём-то шушукаются с этим дезертиром. Другие там вообще никакого участия в их беседах не принимают. Не решили ли они что-то подстроить?       — Дезертир? О ком вы? — Чэвон с интересом заёрзала на месте, округляя нежные глазёнки.       — Есть у нас один вампирёныш, которого мы словили в самый первый день, когда северяне доехали до нас, — хвастливо стал рассказывать Бомгю, даже толком не обращая внимания на то, как велась игра, и выкидывая карты по случайности, как сердце ляжет. — В наших архивах есть все записи и портреты преступников, в особенности бессмертных, чтобы им смогли предотвратить угрозу. Неизвестно, что сделал этот Ли Хисын, однако же его имя и портрет внесены в розыск самим императором — не значит ли это, что он строил козни? Да разумеется!       — Ты проиграл, Бомгю, — как бы между делом встрял Ёнджун, смазывая хищное личико клыкастой улыбкой.       — Больно надо, — вампир отдал ему несколько золотых. — Так вот: и этот Хисын вернулся во дворец, подумав, что никто уж его и не узнает, да так много лет прошло, почти что сто пятьдесят! Кто ж его вспомнит-то? Все жившие давно сгинули, а если кто и остался-то, то и память подводит. Я и сам-то не помню, что было двадцать лет назад, а кто уж помнит, что было сто лет тому назад! Всему нужны записи, и вот так повезло, что они сохранились. Пусть главное здание сожгли, но архивы остались целёхонькими.       — Вот же удача, — согласилась Чэвон. — И что же с этим Хисыном?       — Стал нашим подопытным. Чего материал терять? Только вот больно живучий. На нём решили смертельное не тестировать. Я считаю, что правильно. Не стоит его убивать и давать душе освободиться, пусть настрадается как следует перед смертью, на всё приходит своя карма, не так ли?       — Звучит как тост, — улыбнулся Ёнджун, и Чэвон наполнила им чаши рисовой водкой.       — Можно ли присоединиться к вам? — над их столом возросли двое тёмные фигуры. Седовласый мужчина, которого можно счесть за связующего между молодёжью и стариками, и юноша-полукровка с колесом закона. Бомгю хмыкнул.       — Неужто учёные не брезгуют посещать подобные… дыры? — со сквозящей иронией вопросил он.       — У всех нас есть свои секреты и маленькие радости. Например, мы с моим близким другом любим ханафуду, а среди всех столов играете в неё лишь вы. Не сочтите за грубость.       — И как зовут твоего друга?       — Джаан, — мужчина неглубоко поклонился знати, но почтил уважением.       — А, Джаан. Знакомое имя. Не вы ли случайно работаете кузнецом для нашей армии?       — Именно, Ваша Светлость.       — Тогда просим к столу столь благородных гостей. А вы, если мне не изменяет память, Хели?       — Верно, — они разделились, и Джаан занял свободное местечко между Тэхёном и Ёнджуном, а Хели сел между Бомгю и Юнджин. Девушка улыбнулась, прикрывшись веером, и спрятала маленькие стопы в цветных носочках под длинной юбкой-лотосом. — Мы хорошие знакомые здешнего управляющего, Ноа.       — Хороший парень. У вас зоркий глаз на правильных знакомых, — одобрительно кивнул Бомгю. — Ну что, по партии?       Первая партия прошла в подозрительном молчании. Никто, даже Ёнджун, не думал и шутки глупой вставить, все приглядывались друг к другу; точнее, Хели же и Джаан просто играли, не выказывая никаких сторонних эмоций, словно действительно без подвоха. Подозвали разносчика напитков, попросили по чаше и немного закусок, ведь им-то еда будет полезна, да и приятно время от времени что-то пожевать вкусное. Например, сушёную утку или кальмаров, оглаженных огнём.       Тишину нарушил Ёнджун. Он лениво перевернул карту, взглянул на неё и ухмыльнулся:       — Ну что ж, господа, я вынужден признать — мне невероятно везёт сегодня. Прямо как нашему драгоценному императору с его советниками. Разве не так, Бомгю? — и следом он выпрямился, ловя проходящего рядом разносчика и прося у него принести ещё выпивки.       Бомгю поморщился, выложив карты. В этот раз он вновь проиграл. Не могло быть такого! Он никогда не проигрывал!       — Если ты под этим намекаешь, что император настолько же удачлив, как ты в шулерстве, то я бы сильно засомневался, — буркнул он.       Чэвон засмеялась: слишком громко, вызывающе, привлекая к себе взгляды. Её звонкий смех разлился по залу, как разбитая чаша соджу. Тэхён же лишь покосился на неё, никак не реагируя, и совсем немного отсел поближе к Джаану, который весьма вежливо разделил его немое мнение.       — Ах, господин Чхве, — Чэвон прижала веер к губам, всё ещё улыбаясь. В её голосе продолжали сверкать смешинки, — неужели вы так быстро выходите из себя? Кажется, я слышала, что великие полководцы умели сохранять хладнокровие в любой ситуации…       — Великие полководцы не тратят время на пустую болтовню. Да и я не полководец, и сейчас мы не подвластны работе, мы отдыхаем, — огрызнулся он, бросая взгляд на Хели. И пусть он только сказал, что о служебных вопросах ни слова, всё же не мог не похвалить мысленно юную дурочку, подавшую прекрасную мысль. — А вы, Хели, скажите, каково быть… гибридом? И как проходят ваши текущие исследования?       Тэхён перевёл взгляд на учёного. Джаан, не поднимая глаз от карт, отпил соджу. Напряжение начало заполнять пространство между ними. Хели лениво посмотрел на Бомгю и склонил голову.       — А каково быть вампиром, господин Чхве? — задал он в ответ. Затянулась пауза, и он кивнул. — Каково быть человеком? Это вопросы, которые навсегда останутся без ответа, ведь того нам не объяснить. А исследования мои идут своим чередом, благодарю за вопрос, — он обвёл взглядом собеседников, оценивая их мимику. — Вы ведь тоже изучаете живой материал, господин Чхве? Или предпочитаете работать только с мёртвыми?       Бомгю прищурился, но промолчал, предпочитая делать вид, что вопроса он не услышал и был полностью увлечён разглядыванием своих карт перед новой партией. Юнджин тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Остроумие Хели ей весьма симпатизировало, однако она не могла не заметить, как её подружка Чэвон слишком рьяно намеревалась напоить их нового гостя, совершенно растеряв интерес ко взрослому советнику. По коже словно растекалась лава, расцветали бутоны — в груди стало легко и хорошо.       — Госпожа Ким, — неожиданно заговорила она, обращаясь к подружке, — вы, кажется, пытались ухаживать за нашим дорогим советником, а теперь уже перешли в наступление на господина Хели? Вы так быстро меняете симпатии? Верно же говорят, что девы намерены сменять мужчин как веера.       Чэвон удостоила её замечание смехом.       — Ах, дорогая моя, я просто ценю общество умных и образованных мужчин, — она с притворной скромностью опустила глаза. — А господин Хели явно не из тех, кого можно назвать скучным. Эрудированный, остроумный, никогда не даст загнать себя в угол, словно собачонку, а как он искусно глаголит о темах, в которых искушён и знаем! Вы и сами на него положили глаз, не так ли? И пытаетесь в этом уличить меня, дабы никто не подумал, что вы такая… падкая до мужского внимания…       Тэхён вздохнул, явно устав от этой игры. Юнджин стиснула челюсть, отвернулась от юной бесницы и опустошила чашу до самого дна. Ёнджун усмехнулся, играючи бегая глазками от одной дамы к другой; ему всегда нравилось наблюдать за битвами женщин, в особенности если эта битва касалась внимания мужчины. Какими же изощрёнными, властными и опасными были женщины, чувствующие себя конкурентками! Да они опаснее мужчин, владеющих оружием; ведь нет ничего в мире опаснее и сексуальнее, чем женский ум…       Тэхён и Джаан переговаривались о политике, найдя сходящиеся интересы, к тому же они оба любили движение и прогулки в горах. Чэвон предпочитала слушать мужчин и не возникать: что такая женщина, как она, могла понимать в мужских разговорах? Юнджин больше не смотрела на неё, специально избегала взгляда — она слушала с упоением разговор Бомгю и Хели об алхимии: основной задачей академии всё равно оставались кровяные плоды и пилюли, и пока их разработка затягивалась, потому как для создания требовалось изучение сторонних аспектов — то есть всего, что касалось вампиров и их жизненного цикла.       Через несколько минут, когда была проиграна очередная партия, спор между Ёнджуном и Бомгю вспыхнул с новой силой. Карты разлетелись по столу, кубки и чаши звякнули. Бомгю встал, грозно глядя на своего противника. Его бледное лицо покрылось пятнами жара.       — Ты жалкий обманщик! — взорвался он.       — Я-то? Я лишь вернул тебе то, чем ты промышляешь, старый кретин. Или тебе позволительно дурить других на деньги? Потому что… что? — в тон ему ответил Ёнджун, но с места не поднялся. — Потому что ты цепной пёс императора?       Чэвон вжалась в своё место, Юнджин злорадно наблюдала за конфликтом. Тэхён нахмурился. Хели и Джаан переглянулись и едва заметно кивнули друг другу. Вскоре разгоревшийся спор перерос в настоящий скандал, и охрана Лисьей Норы вмешалась, пока они не устроили потасовку — у обоих под халатами были припрятаны клинки, и секретарь императора его уже обнажил; не кусать же вампира? Бомгю, Тэхён и Юнджин были выдворены из дома кисэн с солидным штрафом. Двери Лисьей Норы с грохотом закрылись за их спинами. Бомгю, всё ещё кипя от ярости, развернулся, будто собираясь высказать всё, что думает о здешних порядках, но столкнулся с ледяным взглядом фарфоровой маски одного из сторожил.       Они неподвижно стояли в летней ночи, их белые волосы светились, подобно звёздам, и уступали лишь белизне мёртвых масок на лицах. Обезоруживающее, пугающее свойство.       — Штраф будет доставлен во дворец, — ровным голосом произнёс Ноа, стоя на пороге между старожилами. В его руке поблёскивала шёлковая бумага с аккуратно выведенным почерком. Лисья маска с ушками не вызывала столь противоречивых и ужасающих эмоций, даже выглядела смехотворно, но нарушители молчали. — Мы вынуждены отказать вам в посещении нашего заведения.       Юнджин нервно поправила рукава, её лицо оставалось невозмутимым, но взгляд выдавал раздражение.       — Ах, какое несчастье, — с притворным разочарованием протянула она, бросив взгляд на Бомгю. — Как же мы теперь проведём наши ночи без Лисьей Норы?       — Найдём другое место, — сквозь зубы процедил он.       — Вряд ли кто-то примет нас с таким же гостеприимством, — хмыкнула она, чуть склонив голову к Ноа и забрав штраф. — Передай своему господину, что мне будет не хватать этого места. А ему будет не хватать нас.       Ноа лишь молча поклонился, наблюдая, как троица исчезает в переулках. На сладостные мгновения Лисья Нора окунулась в приятную тишину. Гости выдохнули, и все маски сбросились. Тяжёлый шелест ткани, звук развязываемых лент — и вот перед ним уже не просто работники кисэнбана, а все члены «Жусюэ». На сегодняшнюю ночь театр сменил актёров; гости и сотрудники дома сменились местами. Девушки и юноши, обычно разносящие напитки и закуски, теперь сидели за столами и делали искусно вид, что играли.       Хели с лёгким раздражением потёр шею — тесный воротник мешал ему всё это время. Ёнджун и Чэвон со скучающим видом потянулись и осмотрелись, согласившись поучаствовать в представлении, работая на обе стороны столицы. Джака скинул маску на ближайший стол, быстро осмотрелся, и когда убедился, что вокруг остались только свои, заговорил первым:       — Всё прошло чище, чем ожидалось. Я думал, что нам придётся изощряться. Или что они учуют подвох. Или травы.       — Не переоценивайте себя, — раздался голос сверху.       На втором этаже, склонившись над резным деревянным перилам, стоял Хвангун. В отличие от всех остальных, он не снял свою маску. Это была его вторая: гладкая, белая, с золотыми узорами, изображающими улыбающегося Небожителя. Даже сейчас он, подобно Человеку Неба, возвышался над ними. Он был одет в роскошный халат с вышивкой рюш по плечам, с золотыми манжетами, с длинным шлейфом вдоль ног. Его фигура терялась во мраке второго этажа.       — Вы всё сделали правильно, — продолжил он, сцепив пальцы перед собой. — И, возможно, даже сумели меня впечатлить. Но это только начало вашего пути, и вам не стоит радоваться из-за таких мелочей, как обведение вокруг пальца трёх дураков.       Он помолчал, позволив им переварить его слова.       — Одного вечера недостаточно, чтобы заслужить доверие.       Его глаза медленно скользнули по собравшимся, затем он чуть наклонил голову набок. Никто не видел его взгляда, но чувствовал на себе — словно молния или луч обжигающего до костей света, он скользил по каждому, оставляя за собой прожжённый жгучий след. Пока не остановился на женской фигуре с длинными чёрными волосами, от которой всегда, кроме сегодняшнего дня, пахло охотничьими грибами. Грудь Рюджин до боли прожглась взглядом, но она выдержала.       — Ты. Я буду говорить лишь с тобой.                     Личный кабинет Хвангуна находился в самой глубине Лисьей Норы, скрытый за несколькими коридорами и дверями с потайными замками. Это была комната, в которую допускались единицы, и сегодня среди них оказалась Рюджин. Её было тревожно и неуютно следовать за мужчиной, пусть он и не выглядел слишком мускулистым, исполинским, смертоносным, но запах опасности и кровожадности всё равно подстёгивал все её запрятанные внутренние страхи. Разум отправлял её в далёкое несчастное детство.       Длинные коридоры. Взрослый таинственный мужчина. Совсем ещё крохотная она, доверительно идущая следом, влюблённая в окружающий мир и все его ипостаси: в дожди, в солнце, в засуху и зной, в тепло и в холод зимних стуж. Её светлое девичье сердце было открыто миру, как юный цветок, раскрывшийся навстречу ясному солнцу, среди таких же красивых и нежных полевых цветов…       Хвангун отворил дверь своего кабинета и вошёл внутрь, жестом пропуская и её. Вежливый, уважительный жест, от которого её колени содрогнулись. Темнота комнаты, принадлежащей для службы — и её женская служба также начала отчёт в подобном кабинете. Рюджин гулко сглотнула и удержала дрожь внутри тела. Вечно улыбающаяся маска старого божества наполняла её нутро омрачающим ужасом. Она шагнула внутрь, и первое, что ощутила — слабый запах благовоний, смешанный с дорогими ароматическими маслами. Воздух был тяжёлым, чуть терпким, будто сам кабинет пытался напомнить гостю, кто здесь хозяин.       — Проходи. Присаживайся…       Свет лился от бумажных фонарей с узорами драконов и тигров, отбрасывал мягкие тени на стены. И стены здесь нельзя назвать обыкновенными: они расписаны сценами из буддийских преданий, изображавшими восседающих на лотосах божеств, демонов ада и героев, проходящих испытания. В центре комнаты располагался низкий чёрный стол, идеально полированный, с инкрустацией из перламутра. На столе — несколько свитков, изящная фарфоровая курильница, откуда тянулся дымок сандала, и узкая длинная коробка с тонкими кинжалами. Позади стола — высокий деревянный стеллаж, заставленный керамическими фигурками, книгами и драгоценными безделушками. Здесь были редкие шахматные наборы, игральные кубики из кости буйвола, фарфоровые фигурки лис, каждая с разной мордочкой: хитрые, игривые, злые, обиженные.       В углу комнаты стояла высокая бронзовая статуя Будды, сидящего в позе лотоса, её глаза были полуприкрыты, но казалось, что она следит за каждым движением в комнате.       Хвангун присел за стол, слегка откинувшись назад, его маска всё ещё скрывала лицо. Он неспешно водил пальцем по ободку чашки с чаем, будто решал, стоит ли ей вообще доверять. Рюджин сглотнула и не сразу поняла, куда ей стоило присесть. Она растеряла всё своё самообладание, и даже казалось, что клеймо на руке начинало жечь. Перед глазами смазано проскользнуло воспоминание, как её худые острые коленки упёрлись в пол, а руки… Хвангун указал на место напротив себя, выведя её из оцепенения, и девушка вежливо присела на подушку.       Сердце стучало в висках. А если в комнате не благовония, а дурман? Она не знала, действовали ли они снотворно на вампиров так же, как и на людей…       — Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Хвангун, склонив голову.       — Ты знаешь, зачем ты здесь?       Рюджин невинно подняла головку, взглянув в родное лицо дедушки. Он ласково гладил её по голове, по длинным волосам, которые ни одни косы не могли удержать — такие они были жёсткие и упрямые. Вторая рука гладила её тонкие ножки, изредка, совсем неосторожно задирая юбку, касаясь горячей кожи.       — Ты сказал, что мы будем играть. Я люблю играть!       — Верно, — по-доброму отозвался дедушка. — Мы будем играть с тобой в одну игру… в неё всегда играют взрослые, так что ты сможешь сыграть в неё только со мной. Другие детки не будут знать, как в неё играть.       — Правда? — её глаза загорелись. Как же это здорово! Она одна будет знать о том, во что играют взрослые!       — Конечно, правда. Спустись на коленки. Начинать игру нужно с такого положения…       — Рюджин.       Она моргнула, наваждение перед взором исчезло, и вновь раздался странный гул. Её сердце билось стремительно, голову заполонил жар, а мертвецки холодные щёки покрылись ледяными слезами, готовых покрыться коркой льда. Она тут же их вытерла, и Хвангун учтиво промолчал, склонив голову и упершись виском в кулак. Она выглядела подобно жертве, загнанной в клетку; никто ещё не был в его кабинете столь напуган, и он, как вампир, проживший множество лет, прекрасно умел связывать поведение, доставшееся им от человеческого рода. Страх, ужас…       — Тебя пугает моя маска? — негромко спросил он, сделал глубокий вдох.       Воздух в комнате застыл, будто мир перед зимой, и Хвангун снял маску, обнажив свой истинный лик. Выцветшие пшеничные волосы, вьющиеся кудрями, совсем младое юное лицо, которому не дашь и пятнадцати лет, большие юркие глаза, губы, похожие на крохотный бантик. Он кукла, едва ли владелец Лисьей Норы. И только чуть слепой, заплывший взгляд выдавал в нём бесчисленное количество годов, прожитых в их мире. Он был старше неё, гораздо — и, вероятно, старше многих из членов общины.       Мальчишка вновь склонил голову, и на этот раз его губы коснулась дурацкая, игривая ухмылка.       — А теперь мы поговорим, о, Рюджин? Доверите ли вы все свои планы такому лицу? Имя моё Шион. И шёл сорок третий год, как я управляю Тенями. И, скажу сразу, как только вы докажете мне свои истинные ценности и заполучите доверие, я помогу вам всем, чем смогу. Но а теперь… — он глянул на свою руку, проверяя идеальность ухоженных ногтей, и закинул ногу на ногу. Маска слетела не только с лица, но и с души, — я готов слушать. Желательно без слёз. Не хочу прибираться.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, август

Троицкосавск

      Вампиры более не появлялись в краях. Почти каждую ночь Ян дежурил, наблюдая изредка в горах северные сияния, но так и не столкнулся с неизвестным кланом, пришедшим по их душу. Школа процветала, и в конце августа каждый класс ожидал ихний первый в жизни экзамен. Экзаменом они назвали некоторые испытания, которым подвергались маленькие и взрослые ученики: проверяли все их знания, накопленные за полгода обучения. Никому не разрешено было пользоваться подручными материалами и уж тем более списывать! Ежемесячный отчёт по прогрессу образования Ян писал в двух экземплярах: один отдавал церкви, второй отсылал императору.       Они с Анной справлялись на ура: ученики, пусть не слишком легко схватывали, но месяц за месяцем погружались в работу и учёбу, и с каждым разом становилось легче и им, и учителям. В школу нанимали теперь уж и других учителей, которые могли научить нравственности, китайскому языку и даже труду. Девочек учили варить и хлопотать, мальчишек учили чинить, стругать и даже строить сараи. Раз в неделю устраивали так называемые субботники — вся ребятня от мала до велика помогала по городу кому могла: на рынках, на производстве, в уборке и в ухаживании за скотом.       Саша и Ян почти не разговаривали уже с два месяца. Всё их семейное общение свелось к приготовлению еды, уборке и общей работе: продажу на рынке всё ещё никто не отменял. Ян и заметить не успел, как его сыночек вырос и возмужал. Теперь его не интересовали общие занятия, ему хотелось любовий, он пропадал на улице до самой ночи, иногда и вовсе не возвращаясь домой, ночуя у кого-то. Всамделишно Ян и не был против: а как запретить и ради чего? Саша и сам способен вывести для себя, чего ему важнее, и он вынес: перестал общаться с друзьями, нашёл новую компанию, притесался к Мстиславу и Грише, и теперь они целыми днями, если не считать часов, проведённых в школе, только и делали, что веселились. А разве оно плохо?       Только вот сердце его опечаленное болело. Он ощущал себя совсем уж дряблым и хворным дедом, которого бросила семья.       Часто он наведывался к Аннушке. Приносил мази для её больной матери, не стыдился помогать ей ходить в баню, разрабатывал ей ноги и иногда помогал по хозяйству, варил щи или чего-то посытнее, наполненное зеленью и ягодами. Старушка совсем уж жевать не могла, и он долго варил бульоны на костях и мясе, чтобы хоть ими напитать бедное женское тело. Анна вся себя извела: их внезапно вспыхнувшая любовь увядала стремительно: много работы в школе, она же преследовала и дома, вынуждая писать занятия и проверять задания на дом, с друзьями не ладилось, расходились интересы, кто-то взрослел быстрее, кто-то оставался в отроках. С матерью худо: болезнь становилась всё хуже.       Ян не умел дать никакой поддержки. Всё, на что он был способен, — принести ей сладких ягод, собранных на рассвете, и оберегать беспокойный дневной сон, когда уж совсем худо становилось.       А в один прощальный закат матушка Анны усохла.       Похороны собрали всю деревню. Летний воздух дрожал от жара и пронзительной скорби. Старушки в чёрных платках всхлипывали, держа свечи в узловатых дрожащих руках. Суровые мужчины копали могилу, острыми лопатами прорубая чернозём, а девицы плели венки из полевых цветов, чтобы проводить усопшую с честью. Крестьяне теснились около дома, куда несли последнее угощение для поминок: ржаной хлеб, ягоды, горячий сбитень, чтобы в последний раз вспомнить добрым словом женщину, что столько лет заботилась о деревне и своей дочери.       Анна стояла перед гробом, бледная, с красными от слёз глазами, дрожащая, подобно ромашковому цветочку на пронзительном ветру. Её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука. Ян держался рядом, молча, не зная, как помочь её утрате. Он не умел утешать словами, не умел обнимать, не умел говорить, что время залечит всё; он совершенно не знал, каково это — сказать те самые слова, что снимут груз печали с сердца. С женского, нежного, ранимого сердца, хранящего в себе лишь любовь и ласку. Он просто стоял рядом, готовый подставить плечо, если вдруг она упадёт. Готовый нести её на руках, если ноги не удержат. Готовый накормить и нагреть воду в бане, если сил её не будет. Но Анна не падала. Она держалась, пока не опустили гроб в могилу. А потом её словно потушили. Она отошла в сторону и на долгие дни замкнулась в себе.       Ян взял на себя всё. Он жил на два дома: утром вставал ещё затемно, кормил скот, следил за кошкой и вороной, готовил Саше обед и ужин, прежде чем уходить к Анне. Там он варил простые, но сытные блюда, ставил перед ней миску и заставлял есть, сидел молча, пока она не вставала из-за стола. Она совсем ни с кем не разговаривала. Только короткие выученные фразы, редкие взгляды — большую часть времени ей мешали слёзы. В школе он нашёл ей замену, договариваясь с новой учительницей, пока сам справлялся со своими неугомонными детьми.       Анна не выходила. Ян навещал её каждый день, но в один из дней даже его бессмертное тело устало. Он не чувствовал отдачи, благодарности, понимания. Будто бы в один момент все окружающие отвернулись и от него, что бы он ни делал. Его забота казалась пустым местом. Он поставил тарелку каши на стол чуть резче, чем следовало бы, и сказал:       — Ты жива. А она нет. Ты не можешь умереть за неё. Тебе судьбой предписано жить дальше и радоваться тому, что перед тобой вся жизнь впереди.       Анна подняла на него пустые глаза. Ян впервые за долгое время увидел в них не только боль, но и злость. Он, сам того не желая, поджёг одной лишь спичкой целое кострище внутри женской души. Она глубоко вдохнула и отодвинула от себя тарелку, словно в ней была не свежесть горячей манки, а земля с червями и опарышами.       — Ты ничего не понимаешь, — прошептала она. — У тебя никогда не было матери. Ты не знаешь, как это — быть совсем одной. Ты не знаешь, каково это — видеть, как твоя мать умирает.       Ян нахмурился, но ничего не ответил. Совсем лёгким флёром перед взором промелькнули адские агонии умирающей красивой женщины, которую наживо грызло полчище кровопийц. Он ощутил себя, словно скотина, которую гонят из дома, как бы она ни старалась быть полезной. Лишь кивнул, принимая очередное поражение, и ушёл.       Прошла неделя. Ян продолжал приходить, но более никогда не заставал её внизу. Ставил еду на стол и уходил. Деревня жалела Анну, но не знала, чем помочь. В воздухе витало чувство безысходности. С одной стороны, продолжалась жизнь, начался сентябрь, а за ним вскоре должен был наступить и октябрь — настало время урожая, столы прогибались от веса овощей и фруктов, работы было не початый край. Ян работал из последних сил, готов был выгореть, но бросить Анну попросту не мог, даже если она его отвергнет тысячу раз.       Взяв его однажды на короткий поводок, она предписала и для него, и для себя единую судьбу.       И вот, однажды утром, когда солнце ещё только поднималось над Троицкосавском, во входную дверь сеней постучали. Ян спешно привёл себя в порядок, посмотрелся в зеркало, чтобы не выглядеть уродливо и пугающе-мертвецки, и отворил дверь. На пороге стоял посыльный с запечатанным письмом. Ян взял его, сломал сургучную императорскую печать и развернул плотную бумагу. Глаза пробежались по строчкам, и его сердце впервые за долгие месяцы забилось сильнее. Почерк письма размашист, с уклоном вправо; уверенный почерк с завитками, слова звучали, подобно приказам — сей человек не был привык к обычным, любовным и дружеским письмам.       «Ян Ярославский и Анна Волкова!

До нас дошли вести о вашем деле в Троицкосавске. Слухи ходят разные, но суть ясна: вы обучаете простолюдинов грамоте и наставляете их в благонравии. Доброе дело сие не ускользнуло от нашего внимания. Время нынче неспокойное, и держава наша великая нуждается в умных людях, кои могут дать свет разума народу. Зная о вашем труде, мы сочли бы вас полезными при делах Европейского Просвещения в самой столице.

Если согласитесь — отправим за вами карету и обеспечим жильём. Найдём место и при нашем учебном заведении, где ваш опыт не пропадёт даром. Коли откажетесь — не осудим, ибо ведомо нам, что дело ваше важно и в дальних краях.

Думайте да решайте, но не мешкайте. Ждём ответа скорого.

Анна Иоанновна, рукою своею.»

      Он перечитал письмо несколько раз. Потом поднял голову и посмотрел в сторону дома Анюты. Может быть, это спасёт её. Может быть, это спасёт их обоих.       Тем же вечером он отправился к ней. Собрал полевых цветов, обвязал их тоненькой атласной лентой, коей по обыкновению связывал волосы. Взял с собою её любимое варенье из маковых семян и сливы, а также свежий ржаной хлеб, на который было столь вкусно намазать свежего сливочного масла, добытого из молока, и смешать его со сладким вареньем. В дом вошёл привычно, тихо разместил корзинку на обеденном столе и отправился к комнатушке её матери — она предпочитала проводить всё время там.       Было темно. Ставни закрыты, занавеси задёрнуты, никаких свечей и керосиновых ламп не горело. В темноте вампирские глаза узрели её лежащее обездвиженное тело на холодной кровати, совершенно беззащитное и слабое. Сердце забилось в груди, холод оцепил виски и сковал горло, а после девушка заворочалась на постели и тихо развернулась, раскрывая красные от слёз глаза и одаривая его взглядом. На мгновение тело стало легче обычного, а душа рухнула оземь.       — Милая… — прошептал он, отодвигая занавеси и раскрывая ставни, впуская свет и свежий воздух вместе с пением птиц и хохотом соседских мальчишек. Аннушка, растрёпанная, совсем уж нежная и милая, воплощение всего воздушного и чувственного в мире, смиренно и невинно смотрела на благоухающий букет цветов, не смелясь его брать. Да разве она заслужила? — Сегодня особенный день. Держи. Ты любишь каждый из них.       — …Прости меня, — дрожащим, надрывным голосом прошептала она, опуская глаза. Сидя, приняла она большой букет и втянула его ароматы в себя. Вновь захотелось плакать, да вот слёз уж больше не было. Аня подняла голубые, что реки, глаза, и Ян ей нежно улыбнулся, осторожно погладив по голове.       — Я понимаю. Не стоит извиняться. Я тоже был груб… — наверное, подумал он. Ему не знать о том, что есть человеческая грубость. — Нам письмо пришло. Приглашают нас с тобой в столицу. Только мы. Ты и я.       — А как же… как же школа? Как же… Саша? Как же все?       — Они справятся и без нас, — продолжил он улыбаться. — А столица будет для тебя новым началом. Словно чистый пергамент, подвластный только тебе. Что ты думаешь? Хочешь ли жить там со мной? Только мы? И никто более не сумеет осудить нас.       И пусть Анне нужно было время поразмыслить, её сердце уже в тот час поняло, какое решение верно принять. И пусть ждёт их о чудесный Санкт-Петербург и его нежные белые ночи.