Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Мириады тонких нитей — серебристых на наряд; Но они поймать не могут вешний ветер на лету. Вкруг цветов рои кружатся медоносных пчёл и ос; Но они помочь не могут, если облетел цветок. Как бы страстью ни пылал ты, как бы верен ни был ей, Ты бессилен, коль любимой ты покинут навсегда.

Ли Воник

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Рюджин стояла, прислонившись к холодной стене острыми лопатками, нервно кусала губу и смотрела сквозь холодное стекло на полигон, с которого на неё так же пристально смотрел Хисын.       Прошла уже почти неделя с её аудиенции в Лисьей Норе, но она по-прежнему не могла нормально спать и предпочитала время, выделенное на сон, проводить в лабораториях и за работой. Но теперь, спустя четверо суток без сна, её мысли комкались, дыхание спирало, руки плохо держали пинцеты и стеклянные ёмкости, и всё, на что она была способна, — это позволить своей хищности выбраться из кокона наружу и коснуться обманчиво-ласковыми руками Хисына. Он тоже редко спал, а потому неожиданный гость среди ночи не мог пройти незамеченным. Юнсянь лежал в бессознании на полу, по краям полигона валялись кости и ещё относительно свежие, не разложившиеся на лоскуты трупы, которых не успели сжечь. Их прах не развеивали над полями, их имена не складывали в песни, посвященные духам гор. Про них забывали, ровно как и про то, что они сделали для этого мира. О них забывали и их родные, словно их никогда не существовало.       Хисын наклонил голову вбок и хрустнул шеей, тяжело выдыхая. Он уже не чувствовал своего тела и словно парил в небесах. Словно существовала лишь голова. Интересно, если его всё же убьют, вспомнит ли о нём кто-нибудь? Вся его спина была покрыта шрамами. Да и грудь. И живот. И ноги. И руки. Ожоги ледяные и огненные, надрезы, швы, дырки, отверстия. Одним из последних экспериментов для него стала очередная пересадка органа — и на этот раз они решили попробовать заменить ему глаз, ведь он не стал ещё настоящим уродом, и это стоило изменить — думал про себя Хисын с иронией. Донором, как обычно, стал Юнсянь, с которым они удивительно быстро породнились и стали братьями-близнецами. Словно бы сама судьба образумилась, вспомнила, что когда-то жестоко убила младенца, и решила возместить — и вернула ему близнеца, заставив смешать их кровь и плоть воедино.       И потому Рюджин сейчас было тревожно и злостно стоять под его цепким взглядом. На неё смотрели глубокий ониксовый, словно камень из трона императора, и нефритовый. Как медленно затекающий под кожу яд, совершенно бессимптомный, незаметный, медленно изъедающий изнутри и превращающий органы в желе и сопли. Однако у Рюджин яд был гораздо сильнее, разрушительнее, да и сама она — моложе.       Рюджин вошла вглубь полигона, ступив на священно-запретную землю. Это казалось сакрально неправильным, непозволительным, и отчасти это было так — ночная стража с нежеланием отворила двери ей, пусть она им продемонстрировала деревянную эмблему дворцовой научной академии. На ней вновь были мужские одеяния, всё её естество будто бросало вызов имперской системе, и волосы её были вульгарно распущены, словно у дикого зверя. Неудивительно, что стража столь предвзято к ней отнеслась. Хисын же не сводил с неё взгляда.       Она была столь же исключительна, как и в тот день, когда они впервые свиделись. Прошло слишком много дней мук и страданий, чтобы хранить обиду на её холод и неаккуратные обвинения в старомыслии. Он был искренне рад ей. Не как дед — внучке.       — Ты пришла, — голос его расходился хрипом у диафрагмы, и он закашлял. — Я уже и не думал дождаться.       — Мы виделись несколько дней назад.       — Тогда приходила не ты, — он покачал головой. — Всё это время приходила не ты. А лишь твоё обличье. Будто лисица… завладевшая твоим телом… Я достаточно стар, чтобы видеть, когда люди пытаются вести себя правильно. И только сейчас ты здесь и сейчас неправильная. Истинная.       — Чушь.       — Как знать…       Трупный запах въедался в её халат. Лунный свет отражался в слизи на полу. Осторожно ступая и брезгливо избегая всех телесных жидкостей, она приблизилась к Хисыну, вставая перед ним, рядом с лежащим и очевидно спящим Юнсянем. Его грудная клетка ещё вздымалась, сердце билось — и его было хорошо слышно в ночной тишине. Мерное постукивание. Тук-тук, тук-тук. Тук-тук, тук-тук. Тук-тук, тук-тук.       — Спать не можешь? — спросил Хисын, слабо прищурившись, рассматривая её измождённый душевными муками профиль, её прикрытые глаза, наблюдающие за ещё живым гибридом. Лунный свет мягко гладил её по голове, оставляя на лице глубокие тени. — До чего доводит наука… Лишает юношей сна… А ведь как сладко ты наверняка ложилась спать по приезде сюда; сколько амбиций было!       — И ты сладко спал, — она фыркнула, отбивая его пассаж, — когда у тебя вырезали лёгкое, к примеру.       Его улыбка напомнила клинок.       — Мы все совершали в этой жизни глупости. Я — особенно, раз я оказался здесь. Иногда можно и поспать.       — Ты зовёшь это глупостью?       — Глупость — просто слово. У него появляется значение, когда его придумывает человек.       — И какое значение ты придумал для глупости?       — У тебя очень красивые волосы, — ответил он, и на мгновение Рюджин показалось, что Хисын вновь стал юлить, однако стоило ей раздражённо вглядеться ему в лицо, как все человеческие чувства возвратились, и кожа покрылась инеем. — А что глупость для тебя?       Хисын всегда очень тонко чувствовал людей вокруг. Этого у него было не отнять; и даже когда казалось, что он совершенно груб и бестактен, нельзя было сказать, что он вёл себя так по неумению. Лишь из желания — а желание сеять раздор в нём было велико и сохранено по сей день. Он всегда чувствовал людей, как никто, и потому легко мог их обидеть, подчинить, овладеть ими. И его влияние она вдруг особенно сильно ощутила на себе. Ощутила, но не сумела осознать. Голову намного раньше заполонили мысли о собственных глупостях, которые не давали ей спать.       Вампиры способны видеть сны и жить в кошмарах. Им нужен сон, как и людям — слишком долго их мозгу и мыслям просто не вынести, потому как нет ничего убийственнее, чем разум, которого не заставляют молчать. Однако даже во сне Рюджин не могла найти покоя, хуже — именно во снах она встречалась с самым ужасным своим страхом и никак не могла его побороть. Где-то над академией, в сотнях пёнгов от них, прогремел рёв, сверкнула молния, озаряя полигон. Она чувствовала удовлетворение от вида его изувеченного и измученного тела. Ему не нужно было лежать на полу, изнывать и стенать, умолять прекратить, чтобы наполнять её ядовитые вены наслаждением. Дно её жизни было потолком для жизни Хисына, и это понимание успокаивало душу.       — Что, нравится? — усмехнулся Хисын, не сводя с неё глаз. — Ты впервые так долго смотришь на меня. Не брезгуешь. Стала считать меня ровней?       Рюджин недовольно закатила глаза. Её сандалия коснулась спящего на полу Юнсяня, и она презрительно отступила в сторону. Он вряд ли проснётся, даже если полигон будет охвачен огнём. Прошлые дни нанесли ему смертельные для человека повреждения, и потому сейчас он с трудом регенерировал. Его редко кормили и поили, благо убирали здесь перед проведением опытов, а потому сейчас не пестрило телесными жидкостями.       — Как там наши друзья? Ты ведь близка с ними? Я имею в виду Ханбина и Джиуна. Джиун, кстати, совсем меня не навещает.       Рюджин решила не юлить.       — Деятельность Джиуна никак не связана с полигоном. Он занимается астрономией и алхимией, следит за лунным циклом, за движением звёзд, читает романы и пьёт вино по вечерам, иногда выходит на прогулки или уезжает на коне в долину.       — То есть бездельничает.       — Именно.       — Я думал, вы считаете астрономию наукой.       — Она и есть наука, — кивнула Рюджин. — Проблема кроется не в ней. Был бы кто ответственный ею занят, тогда и вопросов бы не возникло. Хотя, если судить по отзывам, то они уже многого достигли. Джиун ведёт регистрационный журнал поведения вампиров, сопоставляя с положениями Луны, Сатурна и Юпитера. Он отслеживал ваши силы во время летнего солнцестояния, и они уже подготовили всё к зимнему. Пока неясно, есть ли у вас уязвимость в определённые циклы…       — Говоришь так, будто ты не вампир, — не сдержал весьма добродушной улыбки Хисын. Будучи вовлечённой в рассказ, прервавшись, Рюджин растеряла всякое желание делиться с мужчиной информацией внешнего мира. Пускай они были на одной стороне (и знать этого ему пока не стоило), время от времени она ещё чувствовала себя визави на противоположных берегах.       — Я вампир. Но явно не такой, как вы. Так что не нужно гнать нас под одно, Хисын.       — И чем я отличаюсь? Тем, что меня несправедливо осудили, хотя я приехал за наукой, и бросили здесь? Ещё и не дают мне спокойно умереть? К твоему сведению, я прожил честную и альтруистичную жизнь, вырастил двоих сыновей и никого не убивал даже ради пропитания. Растил животных, изучал учения. А потом перешёл дорогу несправедливости — и теперь я здесь.       — И какой же несправедливости ты перешёл дорогу? — улыбнулась Рюджин. — Ты преступник. Поэтому ты здесь.       — И что же я совершил? — поднял он брови.       Рюджин раздражённо отвела взгляд.       — Откуда мне знать? Но твой портрет сделал королевский художник, а значит, тебя искал король. Пусть и бывший.       — Искал, верно. Потому что я возродил из мёртвых его сына, которого он ненавидел всю жизнь. Смерть его была для короля счастьем. Он всегда его ненавидел. Знала ли ты это?       — Это ничего не меняет.       — А что должно произойти, чтобы поменялось? Или для тебя слово короля важнее истины? Скажет тебе прыгнуть с обрыва — и ты прыгнешь? Потому что на всё воля короля?       — Не неси чепухи, Хисын.       — Зачем ты пришла, Рюджин? Тебя ведь что-то беспокоило и ты пришла, чтобы облегчить свою душу. Легче ли тебе от того, что такой же невинный, как и ты, человек сейчас заперт здесь и страдает? Как когда-то страдала ты? Ведь именно об этом тебе напомнил Хвангун.       — Ты… — она глубоко вдохнула, пропустив воздух сквозь зубы, и напряглась. — Кто тебе сказал об этом?       — Твоё лицо и твой взгляд. Они на редкость разговорчивы, в отличие от твоего рта.       Тишина между ними наполнилась чем-то безнадёжно живым. Рюджин скрестила руки, будто защищаясь. В горле стоял ком. Ей казалось, что если она сейчас заговорит, то всё из неё выльется: и страх, и усталость, и та самая глупость, что прячется за логикой и упрямством. Она и правда не могла спать. Не из-за ночных опытов. Не из-за выгоревшего тела. Из-за него. Из-за того, что впервые в жизни, видя абсолютное, чужое страдание, она не могла уйти в свой угол и оставить весь мир. Привыкшая к самостоятельной жизни, покрывшая свою кровь ледяной коркой, она всегда боролась лишь за себя — этому её научила жизнь. Научила не доверять себе, но ещё более — не доверять другим. Ни матери, ни отцу, ни другу, ни четвероногим компаньонам. Даже верный скакун способен умертвить. Но страшнее телесной смерти — смерть духовная, и именно она настигла Рюджин раньше срока. А есть ли вообще у духовной смерти нужный срок? Достоин ли её кто-то?       Рюджин денно и нощно жила в убеждении, что такова судьба — космос и вселенная решили всё за неё; ведь если уж произошло, значит, тому следовало быть. Однако встреча с Хисыном рассыпала на её жизненном пути семена хиганбан, и с каждым днём они всё выше и красочнее росли, пока не заполнили собою всю её тропу: алые, словно напитанные кровью несчастных. И стал тропу её укрывать туман, сошедший с гор, населённых духами. И что же ей делать? Продолжить путь, пробираясь сквозь лучистые цветы, чувствуя бледными ногами каждое их касание, или повернуть назад? Или проложить новую тропу, убегая от…       В дверь громко постучали, и Рюджин вздрогнула.       — Что вы там так долго копошитесь?       — Провожу кровопускание, — тут же спохватилась Рюджин, наделяя голос сталью. — Длительный процесс. Если вам так невтерпёж, то можете войти, я проведу его и вам.       И, в подтверждение, она всё же вынула из-за чёрного бинта на руке припрятанный кинжал, нависая над Хисыном. Будет глупо оставлять его целым и невредимым, проверить следы её исследований сторожилы смогут запросто, лишь заглянув на полигон. Перекрыв собой свет от луны, Рюджин наклонилась над подопытным и приставила кончик кинжала к его истерзанной грудной клетке, совершая надрез под ключицами. Мутная кровь тут же просочилась наружу, обтекая натянутые мышцы, обводя соски, стекая вниз и впитываясь в пояс, укрывающий поясницу и живот. Рюджин сглотнула вязкость во рту, в горло забился комок. Её неподготовленные неукрытые руки тут же испачкались в крови, когда она коснулась пальцами кожи, однако было недостаточно, и пришлось сделать ещё два надреза. Глаза метнулись к Хисыну, заглядывая ему в самую душу; и он увидел в ней вожделение и азарт. Боль не настигла его. В этой части тела он по-прежнему её не чувствовал.       — Может, тебе бы хотелось, чтобы я умолял тебя о пощаде? — поинтересовался он, склоняя голову набок. На его шее натянулся гладкий бледный шрам. — Чтобы по моим щекам скатывались слёзы, чтобы я просил о прощении, пока твои губы измазываются в моей крови? Чтобы я признал силу твоих рук, которые касаются моего тела, купаются в моей ядовитой крови, пока я не могу ничего сделать? Тебе доставляет это удовольствие? Поэтому ты никому не даёшь сделать всю грязную работу вместо тебя? Между нами есть связь…       — Я… думала о том, почему ты этого не делаешь, — честно призналась она, медленно и глубоко вдыхая запах крови. Теперь, когда они были одни, когда ей не нужно было уложиться с экспериментом в установленные часы, она могла позволить себе немного излишеств. — Все подопытные кричат и молят. Это нормально. Так и должно быть. Вы здесь не пируете. Конечно, молвить о пощаде бессмысленно, однако мало кого это взаправду останавливает…       — Воз…можно, — она сделала слишком глубокий надрез, и кровь потекла сильнее, загорая в глазах Рюджин искру. Хисын выдохнул, чувствуя, как штаны намокают, словно он не сдержался. — Но я бы не стал просить у тебя. Мне казалось, ты не любишь, когда от тебя что-то требуют, в особенности с выгодой для себя. В особенности те, кому ты небезразлична. Или те, кто небезразличен тебе.       Она стиснула зубы и постаралась взять больше контроля ситуации в свои руки.       — Ты так часто намекаешь мне о том, что ты мне неравнодушен. Весьма глупое утверждение. Я бы убила тебя, не будь ты так полезен.       — Полезен кому? Разве не ты поставила запрет на моё убийство?       — Пхах, — нервно отозвалась она, и ногти царапнули его по груди. — Мне безразлично, убьют тебя или нет.       — Безразлично?       Рюджин слабо кивнула, рассматривая его кожу. Бледность предсмертия идеально сочеталась с алостью жизни. В горле зачесалось, дёсны стали зудеть. Её глаза покраснели, кровавая сеточка потянулась за веки. Она и правда чувствовала, как в ней что-то менялось. Не было сочувствия. Не было жалости. Было… нечто животное, что заставляло сидеть здесь, смотреть и оставаться, хотя всё внутри твердило уйти. Всё тело было сведено, как натянутая струна каягыма. Почему она вообще пришла сюда? Почему именно сюда? Словно несчастный ребёнок, бегущий к матери после ночного кошмара…       Дала ли их встреча ей утешение? Умиротворение? Защиту и покой?       — Хисын, тебе когда-то снились кошмары?       — М? — он, потерявший всякую бдительность, сквозь туман в сознании открыл глаза и вновь уставился на свою мучительницу. — Разумеется. Мало кому при жизни удавалось избежать их. И после смерти они не перестают донимать. Здесь мне постоянно снятся кошмары, стоит мне впасть в дрёму.       — После встречи с Хвангуном меня стали преследовать кошмары всё чаще. Раньше… они тоже снились, но сейчас… — слабость внутри неё заставляла говорить и сознаваться. — Что-то будто запустило древний механизм… нажало на рычаг…       — И что тебе снится?       — Иногда костры… длинные, поднимающиеся до самого небосвода, а вокруг них сидят все мои… — она умолкла, и взгляд её потух. — Для меня нет места у этого костра. Иногда мне снится Он. Мы снова разговариваем, как было когда-то давно, а затем Он снова… преследующее чувство безысходности не даёт покоя ни во снах, ни наяву. Иногда мне снится наш старый дом, в котором я жила, когда мне было не более пяти вёсен. Снятся упокоенные родители. Но никто из них не верит мне.       — И все эти воспоминания пробудил Хвангун?       — Не всё из моих кошмаров — воспоминания. Местами словно судьба издевается надо мной. Будто бы Меркурий сменил направление. Но до ретроградного хода ещё много времени — я говорила с Джиуном…       Небо рассекла молния, и полил неугомонный дождь. С обратной стороны кто-то из стражи стал проворачивать рычаг, и крыша сдвинулась над полигоном, укрывая его от лунного света, ветра и пронизывающего дождя. Одежда намокла и облепила неприятным грузом тело. Наступила густая тьма, дымкой застилая взор. Рюджин сделала несколько неуверенных шагов назад, чудом переступая через ногу Юнсяня, и уставилась куда-то за спину Хисыну. Она кого-то видела, только вот ему никогда за жизнь не узнать, кого. И всё же она была прекрасна: намокшие чёрные волосы лежали на плечах, образуя смертоносный водопад; плечи мужского жилета намокли, как и воротник, скрывающий грудь. Бледные руки, покрытые от запястья к плечам бинтами, были смазаны подсыхающей кровью.       Было в ней что-то ужасающе-привлекательное. Убийственное. Зазывающее. Она тянула его сердце невидимой нитью, охватывала его тело тонкими паучьими сетями, завлекая в свой кокон. Он всегда был поклонником женской красоты, его взору нравилась женская утончённость, их невинные взгляды, за которыми прятались холодные воды средь льдов. Он любил их небесное пение, их искусную игру на инструментах; любил наблюдать, как юные девочки резвятся в долинах, собирают цветы, помогают своим матерям, играют с младшими братьями и сёстрами. Ему нравилось наблюдать и любоваться их красотой, и он всегда знал, что не ему суждено подарить счастье девичьему сердцу. В его руках хранится лишь смерть.       И все его увлечения были лишь до встречи с Рюджин в тот роковой апрельский день. Её отличие от других девушек пробудило в нём что-то слишком забытое, погребённое под землёй. Словно бы Мунхи наведалась к нему в мир…       Но прошло время, и от миража Мунхи не осталось и следа; перед ним стояла Шин Рюджин, грозная и дерзкая девушка, ни в жизнь не такая, какие наполняли дворец и столичные улицы. Она не была вхожа ни в девичий экипаж, ни в мужской. Всюду чужая. Идущая лишь своей дорогой. И тем она привлекала его — они бы вместе могли подмять под себя весь мир. Могли бы пусть вместе крепкие корни и пёнг за пёнгом завладеть всеми землями, до которых сумеют достать. Именно такой он видел подле себя владычицу — иной, отличной от человека и от вампира, одинокой, нелюдимой и упрямой. Он почувствовал их связь ещё в тот день, когда она его отвергла, и сейчас он был уверен: она почувствовала то же самое.       — Уходишь?       Рюджин услышала его и наконец обратила внимание. Подошла, тщательно вытерла кинжал о его штанину и запрятала под бинты на предплечье.       — Ухожу. Мне больше нечего здесь делать.       — Я буду ждать тебя, — шёпотом произнёс Хисын, наклоняя голову и вылавливая из тени её лицо. — Каждую ночь буду ждать. Моя отрада — знать, что ты желаешь аудиенции со мной.       Когда она вышла с полигона, за её спиной с глухим звуком захлопнулась дверь, стража наконец выдохнула, когда проверила, что всё в порядке и ничего противозаконного они не совершили, хоть по столице и ходят слухи об ополчении. Кровь отхлынула от лица. В теле будто расплескалось холодное море, наполнив её по самое горло. Губы дрожали. Она сжала их, пошла по тёмному и пустому коридору, вошла в помещение, отведённое для алхимических исследований, совершенно пустое, и закрылась изнутри.       Спазм прошёлся по её животу, будто кто-то вывернул все внутренности. Рюджин согнулась, упершись руками в колени, тяжело дыша. По вискам и лбу стекал пот. Бессонница, ночные кошмары, застарелый страх, спрятанный под многослойной кожей — всё вырвалось наружу. Тело задрожало, дыхание перешло в судорожные вдохи. Пальцы дёргались. Она хотела вытереть лицо — а там слёзы. Невольные. Подлые. Ледяные. Они резали кожу, как кислота.       Она села прямо на пол, прижав руки к груди. В голове мелькали его слова — не самые резкие, не самые добрые, но полные чего-то личного. Не поддержки. Понимания. А она этого не хотела. Она не просила. Она… хотела его видеть в муках. Хотела убедиться, что он ломается. А он… не ломался. Он принял свою боль. В сравнении с ним, её собственная боль теперь ничтожна.       Она ненавидела его. За спокойствие. За неуязвимость. За то, что всё ещё был жив и смел ей улыбаться.       …А больше всего — за то, что она не смогла умереть вместе с той Рюджин, которой была раньше. Она всё ещё была тут. Её глаза всё так же видели. Руки всё так же творили. Сердце всё так же трепетало.                     Тело успокоилось, и она встала, обходя небольшое помещение. Запах серы, толчёного железа и смолы гнездился в стенах. Склянки тихо побрякивали на полках, когда она проходила мимо, будто тоже не могли уснуть. Рюджин стояла, опершись бёдрами о лабораторный стол, и водила ногтями по предплечью. Сдирала сухую кожу и засохшую кровь, пока не проступал тонкий покрасневший след. Она не чувствовала боли. Только зуд, который ничем нельзя было унять.       Шион носил маску Хвангуна. Маска… это ли её заботило?       Но это был не Шион. Не Хисын. Не Юнсянь. Даже не она. Это был Он. Старик с лицом, изогнутым так, как извиваются черви в костях.       Тело вспомнило первым. Ещё до того, как разум уследил за неукротимыми мыслями. Мышцы сжались, как от удара. Кожа вспотела. Сердце отбивало тревожный ритм. В лаборатории не было отражений, кроме тусклых отблесков на латуни и стекле, но в каждом мелькании она видела его лицо. Старое, морщинистое, растянутое в добрую улыбку, будто конфета на ниточке, словно выдувная карамель.

Подойди ко мне, Рюджин. Не бойся. Всё хорошо.

      Она всегда была одна среди людей. Даже среди родителей. Когда дедушка говорил, что нужно быть «послушной девочкой», все кивали. Любая дочь должна быть послушной для своих родителей, и ещё более послушной — для своих бабушек и дедушек, ведь они — глава семейства. Они не видели, как он закрывает дверь на засов. Не видели, как по ночам она прижималась к стене, стараясь не дышать. Никто не видел холодных пальцев на её щеке. Никто не слышал, как он шептал молитвы горным духам, пока рвал её душу в клочья. И как потом улыбался, гладя её по голове. Когда родители видели у неё кровь, думали, что упала. А дедушка говорил: «Лишь поссорилась с другой девочкой. Знаете, какие девочки в этом возрасте». И улыбался.       Так же, как улыбался Шион, когда поднял маску.       Нет. Это был не он. Это был тот, кто давно уже сгнил под чёрной сосной. Но маска, форма лица, складки на подбородке — всё в нём запустило новый страх в её голове. А что, если он не мёртв? Если он всё ещё жив? В висках стучало. Колени дрожали. И ведь она не могла никому рассказать об этом, как и в прежние времена: когда она говорила, ей просто улыбались. Говорили: «Тебе, наверное, это приснилось». Ведь детям часто снятся сны.

      Сон.

      Лишь дурной бред снов, дитя.

      Его голос всегда был тихим. Умеренно ласковым. Тепло, обволакивающее её, словно вата. Только за этой ватой прятался страх, который тогда она ещё не умела называть. Рюджин была ребёнком. Молча ходила на цыпочках по дому, стараясь не скрипеть половицами. Никто не верил, что в дедушкиных руках может быть что-то, кроме благословений.       «У него тяжёлая жизнь, он просто устаёт», — говорила мать.       «Он молится за нас каждый вечер», — шептал отец.       «А ты, наверное, просто выдумщица, детка», — говорил деревенский лекарь, глядя в её затравленные глаза.       Всё внутри сворачивалось при мысли о Шионе. Он ничего ей не сделал, но его складки на лбу, его взгляд из-под маски, манера прикасаться к чашке…       И она уже не в силах была отделить одно от другого.       Одинокая дорога.       Одинокий дом.       Одинокий взгляд.       Она всегда была другой. Слишком молчаливой, чтобы не приносить хлопот; слишком умной, чтобы не сопротивляться; слишком живучей, чтобы вовремя умереть. Надеяться на спасение благородным мужем для неё было сущей глупостью; этого не произошло тогда, не произойдёт и сейчас. Любой мужской взгляд казался ей вызовом, ей всегда хотелось соревноваться с мужчинами, утвердить своё полноправное место среди сильных. Она никогда больше не будет среди слабых и немощных барышень, рассчитывающих на благосклонность мужского взора.       И когда Шион говорил,       когда смотрел,       когда в маске тихо склонил голову —       она захотела ударить.       Стереть с его лица всё, что напоминало его. Изрезать лицо клинком, всегда хранящимся под подушкой, всегда оберегающим её так, как не уберегут клыки.       Но она улыбнулась.       Потому что всё ещё жила.       Потому что ни одна душа в этом мире не поверит её крику о помощи.       Так зачем кричать?       Она не пошла в свои покои. Не свернула к спальне, где её всё ожидал сон, не прильнула к подушке, не утешила себя сомным отваром. Она сидела на полу в алхимической комнате, в сумраке среди испарений, стеклянной посуды и колб, пахнущих серой, лавандой и железом. Ноги дрожали. Колени покалывало от напряжения. За закрытым окном сверкали молнии, разбивался о землю и дерево дождь, вдали ревели речные драконы.       Рюджин не знала, сколько времени пролетело. Может, полчаса. Может, целая ночь. Её ладони лежали на столе, слегка дрожали — будто от переохлаждения. Но не было ни холода, ни тепла. Только внутреннее ознобление. Она вспоминала его голос — хриплый, почти рассыпавшийся на грани дыхания. Он говорил с ней, как с равной. Нет. Хуже. Как с близкой. Как с любимой.       И это обжигало.       «Он бы поверил мне, если бы я сказала, что небо зелёное. Если бы я соврала, что люблю его — он бы принял это за истину».       Было ли это так или же ей хотелось, чтобы так случилось? Чтобы он был унижен ею, чтобы он доказал ей, что она способна управлять всем его естеством. Она могла бы лгать ему. Она уже умела лгать, чтобы выжить, чтобы не плакать, чтобы не стать той, кем её хотели слепить. Однако теперь она не даже знала, в чём ложь. Из чего она состоит и как её распознать?       Всё её нутро кричало, что нужно исчезнуть, что он — угроза. Он — как родовая болезнь, передающаяся по крови, как яд, как вирус. Он способен размягчить её, заглянуть в самую рану, и не зашить её, а поселиться там. Как червь. Каждый его взгляд хранил в себе желание сковать её, подчинить, посадить на цепь, с которой она едва сорвалась. Каждый мужчина желал от неё одного, и он — не исключение. Каждый раз, когда она смотрела ему в глаза, она видела… Один нефрит, другой — чёрный обсидиан. Их спокойствие. Их уверенность. Их беззащитность и полная покорность в её руках. И всё изобилие чувств в них проявлялось лишь во взгляде на неё.       На Ханбина он глядел с усмешкой, как смотрят старшие братья, желающие потрепать по голове и подшутить, окунув лицом в ведро с водой. На наставника Ёна он смотрел с разочарованием. На дворцовую троицу с неприязнью. И лишь она заслуживала его признания и послушания.       Она боялась быть слабой. Вся её жизнь — отторжение слабости. Она надела брюки, потому что не хотела юбок. Она выбрала меч, а не иглу. Выбрала охоту на кабанов, а не танцы. Выбрала работу в лабораториях, а не детскую комнату с родным сыном. Выбрала одиночество, а не подруг. Потому что так было безопаснее.       «Если я пойду на поводу, если спасу его — что дальше? Он ведь захочет большего. Власти? Меня? Моей лояльности? Моего тела? Станет ли община защищать меня, когда настанет час?»       Она прижала руку к груди. Задрала рукав и развязала бинты, чтобы увидеть в новой вспышке молнии яркий символ на руке. Здравый смысл, благоразумие, рассудительность. Как этот иероглиф мог относиться к ней? Как мог раскрывать её сущность? А что более непонятно — как ей соответствовать своей ноше? Как она могла привнести в мир рассудительность и благоразумие, если за её душой творился хаос?       Она не хотела стать мягкой. Не хотела стать женщиной, которая глядит в чьи-то глаза, не зная себя от нежности чувств. Не хотела того, что ненавидела в других. Зависимости. Подчинения. Любви. В её голове вспыхнули образы. Хисын стоит над ней. Хисын тянет к ней руку. Хисын целует её. Хисын… убивает её.       Она поднялась. Стояла, как колышущаяся тень в алхимическом дыму, окутанная запахами и страхом.       — Я не буду его спасать, — решительно прошептала она. — Я не стану героиней. И не стану палачом. Пусть этим занимаются прихвостни Хели...       И таково было её окончательное решение, и доставило оно ей боль, как игла, вошедшая в сердце, словно в мягкую игольную подушечку. Потому что он нужен ей — он был зеркалом её уродства. Они были отражениями друг друга, дополняли друг друга, словно свет и тень, словно огонь и лёд, словно земля и небо. И оттого между ними раздвигалась пропасть всё шире и шире.       Она вышла из комнаты и не обернулась.       Свет стеклянной лампы колыхнулся от ветра. На стене осталась её тонкая тень.                            Хисын закрыл глаза, вслушиваясь в песню ветра. Останется ли она в следующий раз? Пусть даже ненадолго. Пусть даже для того, чтобы добить.       Он примет это. Он всегда знал, что конец должен быть в чьих-то руках.       Но если это будут её руки…       Он закроет глаза и скажет: «Спасибо».