Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Из близости к людям возникают опасности, из домашней жизни происходит осквернение; бездомность, свобода от цепей дружбы, — вот заветная дума Мудрого.

Как лев не боится шума, как ветер не уловится сетью, как лотос не окропится водою, так и Мудрый, шествующий своим путем мысли и подвига, не поколеблется ни хвалою, ни осуждением; других ведущий, но никем не ведомый, величается он доблестным Мудрым.

Как попугай, эта хохлатая птица с голубым клювом, не сравняется быстротою с лебедем, — так и владетель домов никогда не сравняется с Мудрым, счастливым нищим, в уединённом лесу погрузившимся в размышление.

Муни сутта. «Мудрый»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, сентябрь

Ханян

      Рюджин говорила долго, топорно и торопливо. Не перебирала слов, глотала окончания, бегала взглядом по столу перед собой, сложив почтительно руки на согнутых коленях. Она рассказывала о настроениях во дворце, о сдержанной в рукавицах науке; говорила и о том, в каком выигрышном положении окажется господин, если коллегия учёных получит свободу; и о том, почему так важен переворот, почему империя гниёт с головы. Огромное поле выгоды: соучастие в перевороте и клеймение позволит ему раскинуть сети своей монополии по всей империи и дальше, за океан; новый режим предоставит ему больший контроль и защиту от нового императора, избранного общиной и народом; переворот значит кризис, что будет проблемой для одних и огромным шансом для других, и только ему решать, на чьей стороне он окажется.       — У меня и при нынешних условиях есть много выгоды, — сообщил Шион, подпирая голову рукой. Он пренебрегал официозом и с горящей в глазах насмешливостью наблюдал за тем, как его гостья склоняла голову, выказывая уважение. — При слабой власти крепкая преступность. Да и сама власть заглядывает ко мне частенько; правда, не сказать, что они — мои любимые гости. Вельможи ко мне заходят отдохнуть, бедняки — сорвать куш и разбогатеть. Чем больше бедняков и отчаяния, тем больше ставок в Норе. Отчего же я должен отказываться? — распахнул он очаровательно глаза, блеснув торчащими из-за верхней губы клыками.       — …В любом случае вам выгоднее будет быть среди победителей, чем среди проигравших, — Рюджин подняла голову, и свет бумажных фонарей окрасил её лик. — Когда тигр покидает логово, лиса становится королём.       Шион прищурился, обдумывая её слова. Несмотря на страх и дрожащие руки, она держалась стойко и желала довести всё до конца. Откуда она пришла такая? Холодная кожа, чернота волос, северный холод взгляда и сдержанность чувств. Его мальчик, Ноа, рассказывал об общине разные любопытные вещи, в особенности выказывал своё положительное отношение к их предводителю.       — Всё верно… — кивнул он. — Что я получу, мне уже ясно. Расскажи-ка ты лучше о своих ценностях. Что для тебя дорого? Каковы твои амбиции и цели? Чего ты искренне желаешь?       Дорога в уезде Янджу представляла собой тропу с двумя проезженными полосами грязи, наполненными водой — сентябрь, подобно влажному августу, продолжал радовать жителей империи дождём. Густые, чёрные, словно пороховой смог, тучи собрались над равниной, у горизонта небо светлело, лишь мгловые силуэты сосен прокалывали небосвод. У дороги стоял одинокий домик, в котором горел огонёк, и на фоне развернувшегося осеннего бедствия он выглядел крошечным и беззащитным — подуй ветер сильнее, и дом разберётся на соломинки.       Изумрудная трава стала ещё насыщеннее под гнётом туч и моросящим дождём. Юркие и яркие молнии сверкали в облаках, угрожая ударить в равнину. Деревья, пусть ещё зелёные и не готовые к холодам, покрылись чёрной завесой и словно превратились в смолу. Пахло грибами и жёваной травой. Рюджин туго замотала волосы в косу и скрепила жгутом, от влаги они разбухли и потяжелели. Военные туфли отлично справлялись с грязью, мужские штаны и халат не сковывали, но дождь делал их неприятно липнущими к телу. Бинты полностью промокли, кожа чесалась.       Не время для охоты, с трудом можно было изловить любое животное в такую погоду, но Рюджин было всё равно, ей нужно было выпустить пар и освежить голову, переключить бесконечный рой мыслей на что-то более природное, первобытное. Спала она пять часов с перебоями, и каждый раз ей снились драконьи усы и мужской оскал. Понять время по небу было невозможно: то ли утро, то ли вечер, то ли ночь. Она надеялась встретить оленёнка, заблудшую куропатку, лисицу или косулю. Убийства, пусть и пойманных на охоте животных, помогали ей чувствовать себя устойчиво. Она никогда не трогала детёнышей или беременных самок. Чаще всего она стреляла из лука в агрессивных самцов или больных особей, которым осталось не слишком долго.       Концентрация на стреле и тетиве, дыхание нуждалось в контроле, внимательность уходила на избегание трещащих веток под ногами. Сойдя с равнин в лес, он укрылась под раскидистыми ветвями, и капли уже почти не доходили до неё. Земля здесь была чуть суше, ноги не проваливались по колено в лужи. Рюджин встала между двумя стройными берёзами, присела на корточки и прислушалась. Лес набухший, глухой, все звуки терялись в нём, и только рокот дождя укрывал её сознание. Её запах перекрывался натёртыми на подошву грибами, которые из-за влаги отдавали гнилью. Она нарочно наступила на приметную ветвь, вслушиваясь в чавкающе-трескающий звук. А затем похожий звук раздался впереди.       Рюджин ловко перебралась за дерево. Её пальцы сомкнулись на тетиве, кончик стрелы едва заметно дрожал, по нему стреляли дождевые капли, отскакивая в сторону. Циркулирующая кровь зажгла пальцы и руки, зажгла грудь. Чувство непревзойдённости и повелевания миром делало её увереннее. Смывание вины через чью-то смерть могло быть похоже на ритуал жертвоприношения, где очищалась её душа и обнажались пороки, но она старалась не думать о таком. Перед тем как мстить, вырой две могилы, и потому она никому не мстила — и рука её не поднимется. Да и какова могла быть её месть? Кому? Чахлому скелету, которому крысы выели глаза? Дождь становился громче и заглушал не только подозрительные звуки, но и мысли.       Тёмно-коричневое пятно мелькнуло между стволами. Она успела разглядеть, как мягко ступают лапы, как дрожит круп от дождя, как метётся из стороны в сторону хвост. Это был волк. Один. Если судить по походке, молодой и ещё здоровый. Возможно, детёныш. Почему он отбит от стаи? Вряд ли потерявшийся. Был бы детёнышем, его бы не выгнали из стаи; значило ли это, что он болен? Или же он одиночный волк? Она опустила лук — в отличие от людей, волки редко вели себя агрессивно, пока не чувствовали опасность. Кроме того, волк тоже знал, что она здесь. И всё же он был очень странным. Почему он один?       Волк вышел из-за стволов, мокрая шерсть прилипла к его телу, свисая вниз. Он дёргал ушами, сгоняя с них ручьи воды. Яркие во тьме глаза были едва ли не фосфорными. Рюджин нахмурилась, смотря ему прямо в глаза, и махнула луком со стрелой в сторону.       — Ну давай, — шепнула она. — Беги. Уходи. Делать тебе здесь нечего.       Волк не двинулся и продолжил играть с ней в гляделки, и Рюджин молча приняла правила его игры. Ещё никому не удавалось перетолочь её в упрямстве, волку — тому более. Они стояли так, глядя друг на друга, пока шум дождя не усилился настолько, что напоминал плеск бушующей реки. Теперь уже внутри леса образовывались грязные ручьи, стремительно утекающие в сторону равнин, ныряя под корни и унося с собой остатки животной жизнедеятельности. И когда Рюджин уже была готова уходить, волк мотнул головой и скрылся в кустах. А Рюджин медленно разняла стрелу с тетивой и выдохнула.       И было в нём что-то не так. И был этот волк не просто волком. Она была почти уверена в том, что он перевёртыш — больно крупный, одинокий, принюхивался и не нападал. Знал, что перед ним находится вампир, и наверняка предполагал возможные варианты событий. Убьёт ли она, узнав в нём перевёртыша? Или же отпустит? И, удовлетворённый её реакцией, он просто ушёл. Чудесно. Как бы это ни обратилось новым пожаром в городе по её вине. Таких как он наверняка стоило убивать.       Дождь пошёл на убыль. Рюджин блуждала по лесу, принюхиваясь к выбивающимся запахам, вслушиваясь в звуки и время от времени проваливаясь в густую пучину воспоминаний и размышлений о себе, о своём жизненном пути. Впереди у неё целая вечность. Множество длинных, тянущихся лет, в которых ей предстоит переживать голод и холод, смерти и болезни, невзгоды и торжества. Ей всего двадцать пять — и это ничтожно мало в сравнении с тем, до какого возраста способны дойти вампиры. Пятьсот лет? Тысячу? Пять? И что за это всё время она собиралась делать? Нравилось ли ей быть учёной? Что она будет делать после того, как свергнут короля? Будет продолжать изучать вампиров? А будет ли академия существовать? Кем будет новый правитель? Вопросов много и будущее неопределено.       Несмотря на своё рвение и разрыв всех правил, она считала неудачей поступление на учёную службу. Ни одна женщина в этих землях испокон веков не притрагивалась к науке. Их удел — письмо, изящество, ношение огромных париков с украшениями, поддержка мужа, воспитание отпрысков. Женское счастье было простым и доступным. Рюджин тоже когда-то мечтала о подобном: когда ещё была совершенно мала, когда её родители были живы, когда она смотрела на отца влюблёнными глазами и хотела такие же ленты и шпильки, которые носила мама в волосах. Она хотела быть вровень дворцовым аристократкам, носить роскошные наряды, гулять по павильонам и цветочным садам дворца. В целом, её мечты исполнены, однако не совсем так, как она сего желала.       Хотела ли она сейчас быть аристократкой и носить роскошные халаты? Рюджин неуклюже оступилась с коряги и угодила туфлёй в грязь. Да прямо сейчас она одета в мужское платье и почти полностью перетянута бинтами. Они крепко удерживали её мышцы, сжимали запястья и голени, и травм она получала гораздо меньше, чем могла бы. Ей нравился ветряной привкус свободы, нравилось карабкаться по деревьям, и ныне ей нравилось быть свободной чуть больше, чем быть женщиной.       Дедушка, как бы она его ни ненавидела, привёл её к той жизни, которая у неё есть сейчас. Именно он стал катализатором того, что её поиски себя начались в раннем возрасте. Правда, пока она так и не нашла себя до конца. Охота раскрывала её хищные наклонности, присущие ей как кровной родне своего мучителя. Она понимала, что злобы и насилия в её руках столько же, сколько и у него — и это уже никак не исправить. И…       В кустах затрещали ветви, Рюджин сразу узнала этот звук. Дождь перестал. Она вскинула лук, перевязанное плечо зачесалось, предплечье зажглось от той силы, с которым она натянула тетиву — и стрела попала прямо в цель. Заяц, вылезший из норки, больше не дышал и лежал на земле плашмя. Рюджин подошла ближе и различила среди шумов леса истеричный вскрик. В норке оказалось молодое потомство из шести крошечных зайчат, едва открывших глазки.       Рюджин никогда не трогала детёнышей или беременных самок. Но иногда и её руки становились палачами для целой семьи. Всё дело в крови.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Тяжёлая дверь заскрежетала, впуская в полигон запах промасленных ламп и горелого риса. Стояло раннее утро, солнце толком не пробудилось, птицы только стали распеваться и воздух был прохладным. Хисын частично продрог — уже чувствовались осенние нотки в переменившейся погоде. Однако так рано утром к ним никто никогда не наведывался, а потому чуткий Хисын проснулся и насторожился. Полигон опустел. Неизменно Юнсянь продолжал составлять ему компанию, однако срок ему был уже выведен — к началу зимы его убьют. Перевёртыша к ним так и не словили. Остальные подопытные все сдохли, и запах здесь стоял более свежий, чем всегда: ни разложения, ни рвоты. По полу шустро бегала тёмно-медная сколопендра, подбираясь к спящему, как на убое, Юнсяню.       Пришли солдаты из ночного дозора. До пересменки ещё оставалось по меньшей мере часа два. И, что самое удивительное, они подошли к Хисыну и отстегнули его от стула, оставив оковы лишь на руках. Цепь, прикованная к его запястьям, слабо звякала при каждом шаге. Стража вела Хисына по дворцовому двору с неохотой. Сейчас они едва дожидались пересменки, чтобы наконец-то разойтись по домам, наесться и лечь спать. Он чувствовал на своей коже всю свежесть раннего утра. Ткань его рваного одеяния липла: тело худое, рёбра проступали сквозь серую кожу, губы потрескались, и казалось, что он весь скоро начнёт трескаться и рассыпаться, как старая неухоженная ваза, забытый артефакт.       Воздух был наполнен терпким ароматом намокшей земли и горьких цветов. Сквозь прохладный рассвет тянуло запахами сосны и свежей рисовой соломы. Перед ним раскидывались дворцовые павильоны. По склонам вдали, за дворцовым комплексом, возвышались горы Пугаксан и Намсан, словно исполины, оберегающие королевский дворец по фэн-шую.       И куда его ведут? Стража молчала, как рыба, как малолетний ребёнок, и Хисын раскачивался на острие ножа между казнью и освобождением. Конечно, размышления о смерти были гораздо сильнее — и мечтал он о ней и не менее сильно. Долгожданное освобождение от мук, пусть он не сумел оставить после себя достойную память. Помнить его все будут как предателя трона, как грязного кровососа, как хитителя детских душ — и лишь двое в мире будут помнить его как заботливого отца. А потом и их не станет, и память о нём навсегда очернится, и писцы будут очернять его имя, менять историю в угоду короля, и истина навсегда сотрётся под пальцами человека.       Стража свернула вглубь комплекса. Миновали колонны, исписанные узорами, миновали тишину утреннего зала. Хисына вели в одно из внутренних помещений на заднем дворе Чхандоккуна — туда, где раньше собирался Государственный Совет. Пусть Сонджо был жесток и временами неукротим, но как монарх он проявил себя достойно; в Совет входили главные министры империи из двух властвующих фракций, вместе они обсуждали внутреннюю политику, кадровые назначения, налоги и финансы, обсуждали законы и будущее страны. Власть была сбалансирована, а потому и процветала. При короле Ким Ёнджэ Государственный Совет был расформирован, и вся власть перешла одни руки — уж очень король боялся заговора среди правящей элиты и чиновников.       Под его правлением ожесточилась борьба между политическими фракциями Норон и Сорон, которые были частью более широкого конфликта внутри сословия дворянства янбан. Ёнджэ активно манипулировал этими фракциями, чтобы укрепить свою власть. Каждые несколько месяцев он менял фаворитов между Норон и Сорон, чтобы ни одна из сторон не получила абсолютного контроля. Он манипулировал ими, словно кошка — мышами. Фракция Норон, консервативных аристократов и чиновников, получила контроль над Министерством войны и гарнизонами. Сорон же властвовали над Министерством финансов и занимались повседневными реформами. Он использовал различные слухи, что приносила ему придворная интриганка, чтобы подбить репутацию Норон — а затем, спустя время, обвинял Сорон в провинциальных бунтах.       Министры шести министерств подавали доклады напрямую королю, где его верный секретарь Чхве Бомгю всё фиксировал и докладывал непосредственно королю. Король проводил аудиенции в Чхандоккуне, где свита комментировала доклады и делилась своими взглядами. Тэхён говорил от лица Норон, Бомгю — от лица франции Сорон, а Юнджин представала перед ними от лица янбанских женщин, которые немаловажное место занимали в системе любого государства. Решения фиксировались как указы и рассылались министерствам.       Ёнджэ продолжал укреплять конфуцианскую систему управления и усиливал роль центральной администрации. Он также пытался улучшить налоговую систему и облегчить положение крестьян, хотя успех этих мер был ограничен из-за коррупции и сопротивления элиты. Самостоятельно у него не выходило разбираться с крупными проблемами, и каждый раз он отправлял всё на самотёк.       Помещение было глухим и прохладным, пахло старой бумагой и сандалом. Под что оно сейчас было отведено, Хисын не знал. Это не был зал для аудиенций. Однако там его уже ждал Ким Ёнджэ, сам король. Лицо бледное, будто он совершенно не спал или же спал беспокойно — и оттого вопросов и подозрений у Хисына появлялось всё больше. На нём был простой чёрный халат, а в руке — несколько свитков, заметно исцарапанных и пожелтевших от времени.       Когда Хисына ввели, он не поднялся. Хисын же не удостоил его поклоном. Его чёрные грязные волосы тянулись вдоль лица и тела.       — Оставьте нас, — тихо приказал король.       Стражники замерли, поколебались и подчинились. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. Остались только Хисын, Ким Ёнджэ и запах ладанника в углу комнаты. Хисын вынужденно сел; пускай он был рад возможности пройтись за долгие месяцы неподвижности, но его тело уже не было способно передвигаться самостоятельно. Под потолком дрожали языки света от угольных чаш.       — Не буду лукавить и сообщу вам, что совершенно не рад нашей встрече, но к сему меня обязали последние новости. Знаете ли вы, почему вас вызвали сюда?       — Представления не имею, — фыркнул Хисын.       Ёнджэ притупил взгляд на стоящий между ними крупный стол. Лицо монарха выражало глубокую задумчивость, и Хисын мог только догадываться, что стало причиной. И, ко всему прочему, для чего здесь был нужен он. Естественно, от него желали какой-то помощи — в этом он уже не сомневался. Однако чем именно он мог помочь королю, да и в своём прискорбном положении…       — Виделось мне, и об этом расскажет вам ваша союзница.       — О ком речь?       — Вы и сами знаете.       Хисын чувствовал прохладу сентябрьского утра и сквозняк, снующий по полу. Неприятное и давно забытое чувство. Солнце медленно тянулось к облакам, и темнота павильона рассеивалась. Волосы монарха были по-военному собраны на макушке. Он и сам знал — в действительности. Только одна женщина была близка его душе. Только одна женщина существовала во дворце и являлась к полигону. Ёнджэ помолчал с минуту, растягивая встречу, а после выдохнул:       — Создание учёной академии казалось мне прекрасной идеей. Наконец-то в наших землях появятся наши учёные, философы, алхимики, мыслители — и не придётся во веки веков быть вассалами Поднебесной. Другие империи, глядя на наше величие, склоняли бы перед нами головы. Я ведь даже разрешил принимать в учёных таких глупых созданий, как женщин — нас бы боялся весь мир, ведь если у нас и женщина учёная, то что говорить о мужчине? Но вместо единства и мудрости я вижу, как янбан, эти столпы нашего государства, разрывают Чосон на части своими распрями. Норон и Сорон, словно два змея, грызут друг друга, забывая о благе державы. Я надеялся, что академия станет местом, где янбан отбросят свои мелочные споры, где их умы, очищенные конфуцианской мудростью, создадут новую эпоху. Но вместо этого Сорон плетут интриги, чтобы поставить своих людей во главе, а Норон цепляются за старую власть, боясь перемен. И вот где мы есть… и всему этому грозит разрушение. Я помню день, когда караван северян прибыл ко дворцу. И вас я тоже помню. Вы были представлены приёмной стороной весной. Вы привлекли меня ещё тогда, когда пришло письмо от вашего имени с заявкой на поступление в академию. На ужине вы ели мало. Не пили вовсе. Сидели в тени…       Хисын едва шелохнулся.       — Я не люблю многолюдных застолий.       — А мне казалось, вы боитесь быть узнанным. И был прав. Архивариусы нашли ваш портрет и записи, оставленные прошлым ваном. Мои советник и секретарь рассказали, что у вас были счёты с королевской семьёй, и потому вы явились во дворец вновь, чтобы исполнить некую миссию. Однако недавно ко мне пришёл гость, и я решил повторно проверить архивы, и оказалось, что вас обвиняли в осквернении крови. Именно вы заразили этого мальчика.       Хисын остался невозмутимым.       — Спас. Его убил бы воин по приказу врага. Я же отдал ему свою кровь.       — Вы отдали ему проклятие.       — Может быть. И всё же он сумел вернуться к жизни. Мёртвому уже не нужен трон.       За стенами начали перекликаться птицы. Хисын наступил на опасную землю. Монарх переменился в лице и стался ещё более мрачным; Хисын мгновенно понял, что дело в престоле, да и не нужно быть для этого просветлённым — все знали, как король пёкся о своём положении, каким шатким оно было. Особенно сильный ветер мог подуть, и трон освободится на волю народа. Ким Ёнджэ решил продолжить, и голос его по-прежнему оставался суров:       — Помнится мне, звали его Чонвон. Да, я знаю это имя. Оно было известно ещё в те времена, когда… когда и я был… — он скривился, — мерзким смертным. Не сочтите за грубость — они лишь в начале своего пути. Я находил записи в архивах прошлого вана, однако все они противоречат друг другу. Как будто кто-то переписывал их снова и снова, стирая истину и рисуя удобную ложь.       — Истина — слишком хрупкая вещь. Её невозможно записать чернилами. Рано или поздно истинное слово станет ложным словом, когда перо в руках мыслящего. Историю помним я и вы. И всяко наша память различна, как и наши мысли о том, что происходило в те…       — Где он? — оборвал король, и Хисын прочувствовал на коже, как между ними в стол вонзился град ледяных стрел. Последняя из них едва не умертвила его, и холод обвёл плечи. Он внезапно потерял опору в голосе, несмотря на совершенное безразличие. Удивительный навык любого монарха.       — Я не знаю, король. Никто этого не знает. Жив он иль нет — это известно лишь Будде.       — Будды не существует.       — Вы правы. Будда существует, лишь когда в него верят. Он есть всё. И именно он позволил моему мальчику возродиться, а не умереть в болезни. С той ночи прошло множество лет. Целое столетие. Мы были повязаны алой нитью ещё задолго до нашей встречи, ведь его счастливая жизнь была предначертана мне миссией. Но сейчас между нами разорвались самые прочные канаты. И не мне знать, где блуждает сейчас его душа, однако моя энергия чувствует его жизнь и по сей день.       — Энергия?       — Ци, — и, вновь увидев на лице монарха отвращение, Хисын продолжил. — Не та энергия Ци, известная всем нам. Я ведь учёный. Был им, пока вы меня не… И узнал я за столько лет, что Ци есть не что иное, как формирование жизни. Пневма, эфир, воздух, дыхание, энергия, жизненная сила — всё это, можно сказать, верный путь; однако энергия Ци, как ядро внутри нас, заставляет нас жить и после смерти. Мы мертвы — и я, и вы — и мы живы. А потому, отдав свою энергию другому, я чувствую его, как себя — и потому говорю я вам, что он жив. И силён. А потому все мы чувствуем предвестие…       — Предвестие чего?       — Его возвращения.       — И что он сделает, когда вернётся? Устроит нам суд? Прольёт кровь? Сожжёт дворец?       — Он сделает то, что посчитает справедливым. Он был королевским ребёнком, истинным наследником короля вана, но самые лучшие уроки жизни он получил не во дворце. И кто знает, чем обернётся его возвращение — он может быть настроен к вам враждебно, а может простить ваши грехи и позволить жить, как и все свободные, мирные люди.       Ким Ёнджэ сморщился.       — Вы думаете, я должен бояться?       — Нет. Вы должны быть готовы, король, к тому, что ваше время не бесконечно. Такие как мы живут долго, очень долго, но даже мы смертны. Мерзко смертны.       Напряжение роилось вокруг монарха.       — Мне всё невдомёк, почему же Кисун просил не убивать вас. Для чего вы ему были нужны?       — Мне это неизвестно. С Ён Кисуном мы не были знакомы до этого года.       — Тогда скажите мне последнее. Если наследный принц действительно придёт за престолом, вы будете на его стороне?       — Я никогда не буду на стороне трона, король, кем бы ни был монарх. Я всегда буду на стороне своего сына. И если вам удастся встретиться с ним раньше меня или если я умру до нашей с ним встречи, скажите ему о том, как сильно я его любил.       Не получив нужной ему информации, Ёнджэ в недовольстве вызвал стражу и приказал вести пленника обратно на полигон. Об освобождении речи и не шло, чего бы там ни желал малолетний отпрыск семьи Кюнов. Может, будь Хисын чуть сговорчивее и пойми он выгоду союза, он бы освободился от скотского содержания и мучений — нужно было лишь показать верность королю и перейти на его сторону. Ёнджэ чувствовал, что не было смысла даже говорить об этом — в глазах Хисына всё было написано слишком чётко и безусловно.       Значит, вскоре грядёт внутренняя война. Ёнджэ неспешно встал, размял плечи и отправился в главное здание дворца, чтобы обсудить несколько вещей со своим советником. В особенности то, что им нужна будет помощь японского сёгуна.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Джака приходилось жить в казармах, расположенных в рядом со стенами крепости, вознесённой вокруг города, потому как в империи наступил кризис. И весь он сосредотачивался вокруг королевского дворца.       Несколько недель назад Норон приняли решение о реконструкции Кёнбоккуна, потому как в нём хранилась историческая ценность, да и он по-прежнему являлся основным дворцом, и сущая грубость и неуважение со стороны короля — пренебрегать этим. Потому, обсудив с приближёнными запрос от Норон, король одобрил восстановление дворца. Это посеяло новые слухи в столице. Часть населения считало, что король старается обелить свою репутацию посредством вознесения дани предкам; другие были твёрдо убеждены, что король желал лишь лучшего империи и делал всё возможное, чтобы сохранить историю. Переполохи в городе участились, и потому требовалось больше внимания к патрулям.       Комнаты в казармах были общие даже для старшинств. Джака жил вместе с двумя командирами пёнов, каким являлся и он сам. В комнате на полу лежали три циновки, укрытые тканью, разделены они были ширмами, стоял запах влажной соломы, железа и тела. Он никогда не чувствовал в этом запахе отвращения. Здесь жили те, кто привык к опасности, боли и безукоризненной ответственности. Вставали они засветло, тренировали рядовых, инспектировали и выходили в патрули. Выходной давали раз в неделю, чаще всего для Джака он выпадал на воскресенье или вторник. Следующий был как раз во вторник, через четыре дня, однако сегодня ночью, после отбоя, у него будут дела.       Прозвучал бронзовый гонг. Джака и остальные командиры были уже на ногах. Седые волосы были завязаны в тугой жгут на макушке, тело укрывала чёрная военная ткань. На левой стороне груди сверкал серебряный знак службы в виде морды тигра, символизирующего военную доблесть. На запястье под бинтами скрывался иероглиф «справедливости», символ его клятвы.       Их ждала пересменка. Солнце ещё не взошло над горизонтом, но небо над Ханяном уже начало сереть, окрашиваясь в бледно-голубые тона раннего утра. В середине часа кролика город только пробуждался. Скрипели телеги, везущие товары на рынок Намдэмуна, воздух был пропитан сырым туманом, поднимающимся от реки. Казармы кавалерии располагались в южной части Ханяна, у подножия городской стены — той самой крепости, что спускалась с горы Пугаксан двумя мощными «корнями», обнимая столицу каменным кольцом. Стена здесь была высокой, в её длину умещалось с четыре солдата, каждые пятьдесят шагов высились смотровые башни для наблюдения с бойницами, через которые виднелись далёкие холмы, усеянные лесами разных пород. Рядом с казармами тянулись узкие улицы, ведущие к воротам Намдэмун, где уже начинали собираться торговцы. Деревянные здания казарм с соломенными крышами, потемневшими от влаги, стояли в ряд, окружённые двором для тренировок, где земля была утоптана до камня. Конюшни для лошадей примыкали сзади, а за ними отстроили склады с оружием и простую кухню. В тумане еле виднелись силуэты патрульных, возвращавшихся с ночного дозора.       Ли Сенчжан, командир по дисциплине, уже стоял на площади перед казармами в чёрном халате, с мечом на поясе. Строгость, источающая его силуэтом, вызывала у рядовых неподдельный страх. Даже бывалые солдаты никак не могли к нему привыкнуть; поговаривали, даже собственные дети боялись его, а супруга старалась лишний раз не показываться. Рядом с ним стояли командиры третьего пёна: командир пёна, его помощник и Джака — старший кавалерист, ответственный за секцию кавалерии и пехоты. Ещё до рассвета они получили приказы из дворца Чхандоккун: посланник доставил свитки с печатью короля. Усиление дозоров у реки, где множились слухи о мятеже, обыск рынка Намдэмуна на предмет подозрительных артефактов, слежка за Сонгюнгваном и проверка, что секреты академии оставались за пределами сознания народа, а если появлялись слухи — сразу их искоренять.       Рядовые выходили из казарм, их серые халаты были потрёпаны, военные туфли хрустели по гравию. Они выстроились в три ряда на площади, лицом к стене Тосон, всего около семидесяти человек в третьем пёне. В первом ряду стояли отличившиеся: опытные кавалеристы, пехотинцы и молодой знаменосец, месяц назад поступивший на службу. Он уже не дрожал, как кленовый лист, но всё ещё чувствовал себя слабым среди ветеранов. Единственный в переднем ряду не из янбан и без экзамена муква.       Командиры обошли ряды, обсчитывая солдат: командир пёна громко называл числа, помощник отмечал в свитке отсутствующих или больных, а Джака проверял своих подчинённых, кавалеристов и приданных пехотинцев. Всего в третьем пёне было шестьдесят три солдата, готовых к исполнению. Остальные слегли с хворью.       — Все на месте, — доложил Джака, — третья секция готова к патрулю.       Явился Чхве Юньсон, северянин, занявший при дворце должность старшего командира. От висков тянулись чёрные волоски, перетекающие в густую бороду и усы, на лбу сверкала повязка с серебряной вставкой с изображением морды тигра. Он передал свиток с приказом Сенчжону, солдаты поклонились ему и проводили мужчину взглядом. Командир по дисциплине озвучил:       — Указ командующего Чхве Юньсона, чин — старший командир. Тысяча семьсот шестнадцатый год, девятый месяц, одиннадцатый день по лунному календарю. По воле Его Величества Ёнджэ объявляю общие положения. В связи с продолжающимися волнениями среди подданных в уездах к юго-западу от Ханяна, слухами о нестабильности на границах провинции Хванхэ, а также тревожными вестями о возможном мятеже, замышляемом в тени недовольных, приказано усилить охрану Чхандоккуна и ведомств Ханяна, — Ли Сечжон закрыл свиток и обвёл взглядом солдат. — Первый пён занимается тренировками на дворе и фехтовкой под командованием старшего. Второй пён — дозор у реки, третий пён — патруль рынка Намдэмун. После полудня будут озвучены пересменки патрулей. Кавалеристам даётся не более половины часа на подготовку лошадей. Исполнять без промедления!       — Так точно! — раздалось целой толпой.       Джака повёл своих солдат к конюшням. В ней он объявил положение дел и усиление патрулей во многих точках и районах города, и любой подозрительный объект должен быть немедленно доложен ему для дальнейших действий. Поручено осматривать дома при малейших подозрениях и проверять товары на рынках. Туман уже рассеивался, когда третий пён оседланным отправился в город.       Джака отдал приказы на патрулирование улиц, а затем сам присоединился к одной из групп, в которой состояли сам Ян Джака, самый старший из них, достигший тридцатидвухосенья; Квон Ёнхо, двадцативосьмиосенний рослый кавалерист со шрамом над губой; Пэк Соун, двадцатидвухосенний молчаливый кавалерист, который подолгу слушал непрекращающийся бульон слов от Ёнхо; и Нам Гису, девятнадцатиосенний гибрид, ещё новобранец, а потому находящийся под наблюдением старшего. Он особенно не болтал, оценивал обстановку и пытался адаптироваться, стать своим. Их кони неспешно шли по пока ещё широким улицам, чтобы в конке концов разойтись, словно рукава реки, в разные стороны.       Ёнхо вдохнул грудью воздух и выдохнул:       — Слишком тихо, не находишь, Пэк Соун-ши? Дождь, что ли, собирается… а по ощущениям, целая буря. Скорее бы эти дожди прекратились, патрулировать в них — сущее наказание.       Пэк Соун не ответил, только посмотрел на небо. Не сказать, что было пасмурно, местами и облаков не видать. Новобранец тоже вскинул голову и осмотрел небосвод. Солнечные лучи огладили его лицо.       — Мне кажется, дождь опять к полудню. Мать всегда говорила: «Если к утру облака ползут с севера, к обеду до костей промочит».       Джака задумчиво оглядел территорию.       — Проверьте Чонно, — приказал Джака. — Не оставляйте без присмотра северную сторону.       Подчинённые кивнули и рассредоточились в указанном направлении. Джака остался на перекрёстке, пришпорив свою лошадь, наблюдая за тем, как его пён растекался по всему Ханяну. Квон Ёнхо, уже удаляясь, завёл уже избитую песню:       — Слыхал? Говорят, приходил алхимик один, что-то знает о старом пророчестве.       Гису обернулся обеспокоено:       — А ты что, веришь в пророчества?       Ёнсу хмыкнул:       — Я верю в то, что вся эта власть держится на страхе и бумаге. Как только вся их бумага загорится — пиши пропало.       Джака нахмурился и прикрикнул им вслед:       — Меньше мелите языком и больше работайте.       Гису испуганно подскочил в седле и ответил:       — Так точно!       Когда троица скрылась за поворотом домов, Джака тут же, не теряя времени уединения, повёл лошадь по узкой улочке, ведущей к границам рынка, где почти никто не проходил, к небольшой закрытой лавке, где днём хранили садовый инвентарь, а ночью продавали на что руки сгождались. Именно сюда должен был прийти Ким Мунхо — рядовой пехоты, на днях переведённый из Чхунчхона. Мунхо уже ждал. Он вспотел под солнцем иль от нервов, подёргивал рукава чёрной формы и постоянно оглядывался. Здесь их укрывала тень. Увидев старшего кавалериста, он вздрогнул и выпрямился.       — Старший Ян Джака, — поклонился он. — Рад знакомству лично.       — Время не ждёт, — отозвался Джака и протянул ему узкий свиток, завязанный тёмной нитью, не слезая с лошади. Они стояли так, что ни с одного ракурса не будет видно, что он передавал что-либо. Как и не будет видно лица и фигуры того, кому передавали. И всё в любом случае можно объяснить строгим надзором и проверкой лавки. — Здесь всё указано.       Мунхо слегка кивнул, быстро спрятал свиток в карман под наплечником.       — И запомни, — Джака понизил голос, — мы не знакомы. Никто из нас.       — Понял.       — Хорошо. Возвращайся к строю. О нашей встрече молчком.       — Да, старший.       Обед, как и любой приём пищи, проходил в казармах, в крытом помещении рядом с кухней. Солдаты рассаживались на соломенные циновки, расстеленные на деревянном полу. Служба в кризис выматывала. Джака получал особый рацион — капсулы с кровяным желе, созданные алхимиками академии. Эти шарики наполняли тело энергией. Джака лопнул одну острыми зубами, чувствуя, как по венам пробежала живительная теплота, и глубоко вдохнул сырой воздух. Капсулы приятно лопались, как конфеты, и каждая порция обладала своим уникальным кровяным вкусом. Человеческим солдатам вынесли деревянные плошки с соевыми бобами, ферментированной капустой и кусками варёной курицы.       Патруль реки — «Слыхали, у старухи Шаюн внучка родила, совсем дитя?» — патруль рынка Намдэмуна — «Слухи о человеке в красном — пустая болтовня, поди» — патруль улицы Чонно — «Старший Джака, прошу дозволения отойти в место для отступления, нужда зовёт» — патруль возле Лисьей Норы — «А всё же, может, человек в красном — это солдаты Армии Справедливости?» — патруль у ворот южных — «Ночью снились перевёртыши. Жуткие твари. Вот кто из нас настоящие кровопийцы!»       Несколько дней назад на внешних стенах Чхандоккуна нашли надписи чернилами, угрожавшие королю: «Долой узурпаторскую власть!», «Клыки и когти живут сообща!», «Тирана на убой!», «Свободу пленным!» Лозунги, поддерживаемые Сорон, быстро смыли, и красные камни стены пока оставались чистыми.       Джака неспешно ехал по узким улочкам Ханяна, направляя коня вдоль берега Чхонгечхона, мутные воды реки отражали серое утреннее небо. В руке он держал длинное древко полумесячной алебарды, ритмично постукивая им по седлу. Справа тянулись ханоки с соломенными крышами, за которыми виднелись трущобы, лачуги из глины и дерева. Городская суета была в самом разгаре: у рынка скрипели телеги торговцев, выкрикивающих цены на рыбу и рис, в воздухе витали запахи кимчи, сырости и дыма от уличных очагов. Улицы Чонно, вымощенные камнем, были усеяны мелкими лавками и чайными домами, где собирались горожане, шепча о человеке в красном. Всё больше выдумки смешивались с реальностью. Конфуцианский порядок отражался в строгих линиях домов, в каменных фонарях у перекрёстков, символизирующих стойкость, и в маленьких алтарях, где курились благовония. Среди зарослей ив журчал ответвившийся ручей, а над водой гудели насекомые, кружась у редких лотосов, что цеплялись за илистый берег. Лотосы…       Будда, родившись, сделал свои первые семь шагов, и лотосы распустились под его ногами. Ещё Джака слышал об одном предании про Озеро лотосов в Облачных долинах, где цветы являются воплощением человеческих душ. Праведность земной жизни человека определяет, расцветет ли его лотос или увянет. Лотос Джака наверняка увял и сгнил.       Все мысли были о завтрашнем обряде. Он каждый раз удивлялся тому, что люди, унюхавшие их замыслы, шептались о поддержке, обещая присоединиться к общине. Когда начались эти перемены? Ещё недавно вампиры клеймили людей как недостойных, чьи души запятнаны непочтением к Небу и предкам, считали их низшей ступенью пищевой цепи. Чиновники, служители храмов, лекари и книжники, пропитанные конфуцианской моралью, видели в живых простолюдинах лишь тень добродетели, падшую перед величием Чосона.       Но вампиры — о, их ненавидели сильнее. В тёмных переулках Чонно, у чайных домов и рынка, люди шептались о них как о квисинах, демонах крови, чьи проклятые души пьют жизнь. Их называли чудовищами мрака, духами подземного мира, что крадут дыхание у живых. Слухи множились: о короле Ким Ёнджэ, о его алхимиках, лекарях и травниках. Некоторые простолюдины, движимые корыстью или страхом, принимали сторону вампиров, видя в них знак гнева предков, наказание за сырую пищу или пренебрежение ритуалами. Они шептались, что такие проклятия — следствие отступления от истинной веры.       Перевёртыши внушали ужас ещё больший. Тела, сплошь покрытые шерстью, горящие глаза, клыки и когти, вёдра текущей слюны от вида мяса, ужасающие габариты и устрашающая сила. Они вели себя, как дикие звери, заточённые в телах людей; они бросались и терзали лица когтями, стоило задеть их за живое; щёлкали клыками у лиц и и рычали, когда с ними начинали спорить. Настоящие дикие звери. Они рычали, если задеть их гордость. Даже среди своих шептались, что перевёртыши — плод греховного смешения, когда недостойные души людей слились с квисинами зверей. Учёные провозглашали их падением человеческой природы, знаком разлада с Небом. Человеческие особи видели в них воплощение страхов: демонов, что крадут детей и сжигают дома. И всё же некоторые поддерживали квисинов. Лисья Нора была их оплотом. Всюду в ней мелькали изображения кумихо, и поговаривали, что все прислужники кисэнбана были лесными духами и скрывали звериные лица за масками. Говорили, что сам Хвангун — девятихвостый лис.       Думая о людях, Джака всегда вспоминал родителей.       Когда-то он был простым юношей, что дрожал от страха при звуках ночного воя в трущобах Ханяна. Его сердце замирало при рассказах о демонах крови, что крадут души под покровом тьмы. него были прекрасная мама, отец-защитник, не было у него братьев и сестёр, и его любили и оберегали одного-единственного, самого лучшего. Жили они небедно, между трущобами и центром города, не жаловались, всем всего хватало. Его мать ткала полотно, отец, чьи руки были черны от угля, ковал мечи и копья для стражи. Иногда он, следуя слухам из портов, пробовал ковать длинные копья, подобные тем, что привозили с южных островов.       Когда Джака достиг четырнадцати зим, в их дом вошёл Джаан — молодой подмастерье, нанятый отцом. Старше на четыре года, он был молчалив и всегда будто думал о чём-то важном, о чём не положено думать в таком возрасте. Его происхождение терялось в тенях, а лицо скрывало тёмный, как обсидиан, взгляд. Руки Джаана, всегда обмотанные грубой тканью, казались странными. Он не приглянулся Джака. Совершенно не приглянулся. А когда Джака случайно узрел его длинные клыки, то вовсе весь побелел и стал избегать помощника. Сердце сжалось от ужаса: неужто отец пустил в дом демона крови? Но Джаан трудился без устали, требовал мало пищи и отдыха — превосходная, дешёвая рабочая сила. Со временем страх Джаки угас: они начали говорить, делить работу, точить клинки у раскалённой печи. Когда отец засыпал у очага, Джака и Джаан оставались в кузнице, скрепляя древки и шлифуя гарды.       — Ты слишком лёгок с железом, — бросил однажды Джаан, оттачивая лезвие копья.       — А ты груб, как камень, — с улыбкой ответил Джака. — Смотри, клинок тупой у тебя вышел. Дай его мне…       — А вот твоему нужна рука потвёрже, — усмехнулся Джаан, забирая алебарду.       Они росли вместе. Вместе таскали воду, вместе гоняли кур. Наступил тяжёлый тысяча семьсот первый год. Невиданная хворь прокралась в город: сначала захрипели лошади, затем слегли женщины, за ними — дети. Половина столицы укутала лица тканью, боясь дыхания друг друга. На рынке перестали брать товары из рук, лекари жгли травы, а в храмах у Чонно курились благовония, чтобы умилостивить духов. У больных опухали шеи, кровь текла изо рта, и Джака, дрожа от лихорадки, не мог подняться с циновки. Лекари из храма близ реки отказались его лечить, шепча: «Душа его уходит к предкам». Старейшина трущоб предлагал отнести юношу в леса Намсана, чтобы «дух нашёл покой». Отец отказался.       Но именно тогда Джаан, в ту ночь, когда все уснули, подошёл к нему. Его руки дрожали. В глазах блестела влага.       — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал он. — Но если ты выживешь… ты уже не будешь тем же. Ни для них, ни для себя, ни для меня.       Он не спросил разрешения. Разрезал свою ладонь, раскрыл рот Джака и влил ему тонкой струёй заражённую, грязную вампирскую кровь. Измазал ею губы, капля скатилась из уголка рта и оставила след на коже. Другая капля упала на подушку и осталась там тревожным растёкшимся пятном. Первые сутки за Джака не наблюдалось никаких изменений. Кожа его была сера, давно уж остыла, и мать выплакала все слёзы, хранившиеся у неё полжизни, сидя у его лежанки и прижимаясь лбом к полу, гладя его холодную окоченевшую руку. Постоянно тянулась укрыть своё дитя, ведь холодно же, весь продрог, а муж смотрел за ними издали вместе с Джааном и молча горевал.       На вторую ночь Джака пришёл в движение. Джаан тихо наблюдал за ним, оберегал, чтобы не наделал шуму, и как только завидел признаки жизни, вынул небольшую банку крови и по крохотным глоткам заставил выпить до последней капли. Джака полегчало, и он провалился в спокойный сон.       Утро встретило их криками. Джака сидел у стены, его глаза потемнели, грудь тяжело вздымалась и опускалась. Солнце светило слишком уж ярко, резало глаза, звуки вокруг были чересчур громкими, до дрожи и головной боли, в особенности визги матери, похожие на поросячьи; отец громко стучал по столу молотком и грозился убить обоих. Мир вокруг дрожал и искрился, горло раздирало от жажды, всё тело словно было соткано из пыли и праха и было готово рассыпаться.       — Уходите. Вы оба. Сейчас же. Мы больше не хотим знать никого из вас. И ты нам больше не сын, Джака.       Их приютила община Варгр. Когда-то Джака до дрожи в коленях опасался её, обходил квартал стороной, не позволял себе даже одним глазком заглянуть — до того было страшно. А теперь он был вынужден обратиться к ним за помощью. Общину разместили в старом неприметном ханоке, впускали внутрь по специальным жетонам, которые есть лишь у избранных и приближённых главы общины. Внутри горели масляные лампы, отбрасывая тени на свитки с письменами. Комнаты были разделены ширмами, а одна из дверей, часто заваленная мебелью, вела в многокомнатный подвал, где проводились собрания.       Там он познакомился с Хели и Солоном — в его глазах страшно взрослыми вампирами. Солон выглядел удивительно молодо и бодро, несмотря на свои семьдесят четыре года, а вот Хели — Джака чуть не испустил дух от страха во второй раз — преминуло сто двадцать восемь лет. И всё же, несмотря на всю его невинность, наивность и море недостатков, они его приняли и уберегли от несчастий. И он был им благодарен. Община собиралась у очага, где Хели обучал новичков правилам сожительства. Солон обучал дисциплинам и этикету; они, высшие существа, были обязаны вести себя соответственно. Джаан, его старый друг, приносил кровь — не человеческую, а звериную, добытую в лесах Намсана, — и учил Джака держать язык за зубами.       Однажды в тёмной комнате Джака сидел перед новичком — юным парнем, чьи глаза блестели страхом. Теперь он был вынужден под присмотром Хели принять новенького в их ряды. Они мало что знали о юноше: он совсем недавно воскрес, дрожал от их взглядов, его семью казнили на прошлой неделе, а он погиб от голода. Кто стал его спасителем, он не знал.       — Зачем существует община? Что она значит для таких, как мы? — спросил Джака его. Юноша не ответил. — Община — это убежище. Люди зовут нас демонами крови, пускай вынуждены подчиняться. И они правы. Поэтому мы готовимся, ждём часа, когда клыки и когти восстанут, чтобы вернуть справедливость; чтобы каждый смог жить в империи в достатке и любви. Каждый из нас здесь оставляет прошлое позади и встаёт на путь лотосов, проложенных для нас Буддой. Согласен ли ты?       Те, кто соглашались, давали клятву. Тех, кто не соглашались, ждала неизвестная участь. Однако их более никто не видел.       — А король? Он ведь тоже вампир, как и вы… как и я.       — Варгр мы не служим никому, кроме себя.       Когда империя снова начала набирать военную силу и собирать гарнизоны, он подал прошение на службу, как взрослый самодостаточный вампир, упуская свою принадлежность к общине, сочинив легенду своего происхождения. Он был ловким, дисциплинированным, отлично владел оружием, он прошёл проверку у старших командующих и сдал экзамен муква, а потому его охотно допустили до службы и росту по карьерной лестнице. Ему предоставили неплохую, пусть и маленькую резиденцию, в которой он теперь мог жить, не считаясь бездомным. И теперь он здесь.       Интересно, как сейчас его родители? Живы ли? Сейчас ему преминул тридцать второй год. В сем возрасте у его матери уже был пятнадцатилетний он, глупый что новорождённый птенец. С Джааном сейчас у него не складывались отношения, и их дороги сходились лишь в интересах смены власти. Хотя ему нравилась их ранняя дружба, они стали что братья, хотя братьев и сестёр у них двоих никогда и не было. Интересно, какова судьба Джаана? Знал ли, помнил ли он своих родителей? Как он вообще появился на свет, кто его воскресил; кем был тот человек, что подарил ему вторую жизнь? Нередко это близкие люди и друзья, но отчего-то Джаан никогда не говорил о них, да и был он одиночкой сколько себя помнил Джака. Они говорили о своих друзьях, и Джаан всегда значился как одиночка без друзей — у вампиров, по его словам, всегда мало друзей, или же их нет вообще.       Джаан и Хели знали друг друга уже долго. Хели был рождён больше века назад, они не могли быть друзьями детства, но Джака не знал условий, при которых они познакомились. Когда Джаан присоединился к их семье в качестве подмастерья, они уже были знакомы. Казалось, Хели был знаком со всем вампирским миром, он знал каждого ремесленника, фермера, нищего, старика, юношу, ребёнка и мать. Он знал половину стражи, знал нововоскресших, через него в общину записывали новорождённых вампиров и полукровок. В один из дней им пришёл ряд писем о том, что в вампирской общине не должны быть записаны члены-полукровки. Хели был взбешён.       В тот же день они собрали совещание. Наверняка они решили не отвечать на такие провокационные письма. Наверняка Солон предложил написать им, чтобы они катились к собачьим сукам. Приходил ли на собрания Шион-Хвангун? В тот вечер Варгр собрались в тайной комнате в кисэнбане, где под звуки струн и шелест шёлковых девичьих платьев обсуждали письмо. Лисья Нора сияла в ночи: её красные фонари горели у входа, а за ширмами прятались комнаты, где знать и простолюдины искали утех. Варгр пользовались его покровом для встреч. Джака не присутствовал на том собрании из-за службы.       После того, что приключилось со свитой короля, Джака не мог открыто являться в Лисью Нору. Патрули стали суровее: каждый прохожий подвергался проверке, а указы требовали бдительности. Джака не мог выйти на рынок, чтобы встретить Ким Тэрэ, старого друга, или купить трав в лавках людей. Новые законы, оглашённые в начале недели, были строги: никто не мог приблизиться к дворцу без свитка, скреплённого печатью пёнчо. Нарушение приравнивалось к измене, а изменников ждал суд на площади у ворот Тондэмуна под тенью палача. Джака, сжимая древко алебарды, чувствовал, как законы сковывают его, но в сердце хранил клятву Варгр — стоять за тех, кто носит кровь и клыки, против тирании короля.       Проигрыш свиты короля не оставил их без последствий. Тени скандала легли тяжёлым покровом на Ханян. Юнджин, весьма знатная дама среди аристократок и придворная самого короля, оказалась в сердце бури. Её шёлковое платье, залитое рисовым вином, стал символом падения добродетели. В садах дамы собирались за ширмами, её имя превратилось в яд: «Как могла дочь рода запятнать честь?» — шептались аристократки, перебирая жемчужные чётки. Позор Юнджин грозил изгнанием из дворца. Её отец получил свитки с отказами от брачных союзов, а слухи о её деяниях в кисэнбане сулили крах её судьбы и тень фамилии. И всё же она осталась во дворце. И яд из уст других придворных лился сильнее; в особенности ситуацией были недовольны наложницы короля.       В палатах дворца в женской половине ширмы, исписанные черепахами, отбрасывали тени на полы, пропитанные ароматом сандала. Наложницы короля собирались в сумерках, их голоса, подобно ветру, были полны яда и зависти. Юнджин не была изгнана из дворца, как ждали многие. Король сохранил к ней благосклонность, позволяя ей оставаться в свите, где она блистала грацией и имела право вставить свои перемены в законы и управления. Немыслимо. Наложницы шептались за веерами:       — Как смеет она, опозоренная, стоять рядом с троном?       Их взгляды осуждали Юнджин, чья честь должна была пасть под тяжестью позора. Почему же король не следует священным писаниям? Неужели он бросал вызов конфуцианству? Неужели предавал родные земли и их учения? Старшие наложницы, чьи семьи зависели от милости короля, видели в её присутствии угрозу своему влиянию, а младшие шептались о её связи с квисинами, что мелькали в тенях кисэнбана. Они распускали слухи, что придворная дама ждала ребёнка от квисина, и переплетали её судьбу с легендой о Юхва — девушки, что связала свою жизнь с драконом. Только Юхва была матерью Чумона Великого, а Юнджин родит монстра.       Чэвон смотрела на это с тоской. Ей претили дворцовые интриги, а роль наложницы сковывала её. Лишь уроки танцев, что давали ей лучшие учителя Ханяна, удерживали её во дворце, иначе бы она давно подалась в бегство. Ответить отказом королю в желании обзавестись наложницей нельзя, и пусть при побеге её будет ждать казнь, она была готова на этот шаг… И всё же уроки танцев удерживали её. Она верила в победу Варгра над властью и смиренно ждала, изредка выбираясь по ночам из дворца в город, и опасность дышала ей вслед, пытаясь зацепиться когтистыми лапами за её худенькие ножки. Чэвон мечтала о свободе, но знала: без милости короля её искусство угаснет, как фонарь во льдовую бурю.       Пострадала не только Хо Юнджин.       Фракция Норон вспыхнула гневом.       — Лисья Нора — мятежное логово, где плетут заговоры! Оно больше не принадлежит нейтральной территории! — провозглашали они, требуя от короля разорить кисэнбан и изгнать всех, кто там собирался. Их свитки, полные обвинений, летели во дворец, призывая усилить патрули.       Фракция Сорон видела в скандале возможность. В чайных домах они распространяли слухи, что Норон сами поспособствовали скандалу в кисэнбане, чтобы опозорить свиту короля, чей род был близок к их противникам.       — Это их козни, чтобы ослабить нас перед королём! — шептались сторонники Сорон, раздувая пламя раскола. Обе фракции, обвиняя друг друга, невольно играли на руку Ким Ёнджэ. Король наблюдал, как Ханян разделяется, а его власть крепнет в этом хаосе.       И тем не менее кисэнбан благодаря вихрю слухов обрёл ещё больше посетителей. Каждый желал в сердцах самостоятельно поглядеть на место, которое омрачилось в глазах населения, и, втянувшись в карточные игры, разомлев под взглядами куртизанок, возвращался раз за разом, оставляя кровные монеты.       Вечерело. Их смена патрулирования подходила к концу.       Одна часть казарм отводилась под спальные комнаты, другая — под кухню. В углу казарм за грубой занавесью находилась баня: бочка с нагретой водой, окружённая керамическими ковшами, некоторые с потрескавшимися краями, и кусками зольного мыла, шершавыми от пепла и трав. Полы, тёплые от огня под ними, источали лёгкий запах полыни.       Джака омывался отдельно от рядовых своего пёна, как того требовал ранг. Он вошёл в баню, где уже собрались его соседи по комнате: Чон Минсок, командир третьего пёна, и Ли Хёнгу, его помощник. Они сидели на низких табуретах, скидывая чёрные одежды и сапоги, пропитанные пылью. Джака, развязав пояс, аккуратно сложил форму на деревянную скамью, обнажив кожу, покрытую рубцами и розовыми шрамами, что оставили годы тренировок и клинки. Его глаза ловили тусклый свет масляной лампы, пока он обдавал себя водой из ковша.       — Дождь к утру, — буркнул Ли Хёнгу, вытирая шею полотенцем, пропитанным маслом полыни. — Река и так мутная, а будет хуже. Очищать воду будет ещё сложнее.       — Пусть льёт, — отозвался Чон Минсок, поливая спину водой. — Сейчас дождь нам на руку. Мало кто захочет устраивать бунт в ливень.       За стеной рядовые мылись более шумно: плеск воды, смех, обрывки песни о рыбаке и утопленнике.       — Ты чего такой молчаливый? — спросил Хёнгу.       — Думаю, — пожал плечами Джака.       — О чём?       — О завтрашнем дне.       — Твоё сердце отдано службе королю, — хмыкнул Минсок. Джака кивнул. — Похвально.       Из бани солдаты шли неторопливо, рассыпавшись на мелкие кучки, как разбившиеся из цельного водоёма ручьи, естественные человеческие кластеры. Группа новобранцев держалась ближе к середине, стараясь ни отставать, ни выделяться. Имён в строю у них ещё не заработано, и пока что их объединяло одно: страх и взаимная поддержка. Два деревенских мальчика, принятых на прошлой неделе, Ёнсан и Чхонсик, болтали о доме. Они приехали из глубинки южной деревни Мисан-ри, находящейся в трёх днях езды на мулах. На деревню напали разбойники с рейдом, вынесли ценные вещи из всех домов, и без того нищая деревня растеряла все свои скудные богатства. Многие голодали и умирали. Дети больше не рождались — молодые матери теряли их ещё в утробе.       — Интересно, а тут на рынке тоже лепёшки с каштаном пекут?       — Да! — с горящими глазами ответил юноша и затих, обернувшись на старших. — Пекут… тут вообще много чего пекут. И с маком, и с каштаном, и с фасолью…       — Жаль, что нас не выпускают в город…       — Угу…       Двое полукровок, братья — Донмён и Донджу — шли чуть позади от всех. Они не говорили и были у себя на уме. У Донджу были узкие северные глаза, подёрнутые коркой льда и густыми чёрными ресницами, защищающими от снега, его длинные чёрные волосы были собраны мокрой тряпкой на затылке. Донмён был капля воды как брат, волосы его были распущены после бани и лежали на плечах. Их избегали. Таких похожих друг на друга существ никто никогда не встречал. Они нагоняли страх, многие прибегали к суевериям, их сравнивали с горными духами; кто-то считал, что у них была природная особенная связь, что они видят глазами друг друга, слышат всё вокруг. Они остро чувствовали друг друга, чувствовали боль, редко когда общались словами и всегда будто обменивались мыслями. Их никто и никогда не звал играть в го.       Внутри казармы ряды распались. Люди переоделись в сухие халаты, отжали волосы. Воду в умывальных чанах сменили ученики аптекаря: простая родниковая теперь включала сушёную мяту. Люди обтирались, мрачно тёрли подмышки тряпками, умывали лица и руки.       — Давай быстрее, мне ещё бинты перевязать.       — Потерпи. Или сам подлей.       Вампирам вместо воды выдавали мелко перетёртые травяные масла, которыми они натирали открытые участки кожи и сглаживали рамы, мозоли. Масла и массаж помогали им поддерживать кровоток, содержать мышцы в порядке. Донджу, не стесняясь, подтачивал ногти мелким камнем, пока Донмён осторожно промывал шею марлевой тряпкой. У входа сидел юный мальчишка и точил гравировку на бляхе. Чей-то младший брат. Шёл спор о том, кто лучше разбирается в женских настроениях, а кто — в политике. Один солдат пробовал зубами рисовую пастилу, которую принесла тётушка с базара. Из дальнего угла доносился влажный кашель — один из новобранцев не привык к ночному воздуху Чхандоккуна и приболел. Стены в казармах всегда были заставлены плотными деревянными креплениями и не пропускали солнечный свет, и потому внутри всегда было темно — свет от ламп горел лишь в комнате людей; их покои были одни, их был всего один взвод, и чаще всего они патрулировали город.       Ночь окутала Чхандоккун густым бархатным покрывалом. Сады и павильоны застыли в величавой тишине, и только вдалеке доносились еле слышные шаги дозорных. Стоял час крысы. Соседи провалились в усталый сон после дневного дозора, был слышен удовлетворяющий храп Минсока, Хёнгу перебирал пальцами во сне и шептал несуществующие слова, а Джака лежал неподвижно, уставившись в балку над головой. Он всегда отбывал в часе крысы, но сегодня его тревожность не знала границ, а всё из-за причины сбора в общине.       Всё должно было пройти самым обычным образом, по старой схеме, изученными привычными движениями, все его реакции всегда были на высоте — он заполучил своё звание по заслуге, несмотря на изначально мягкий и не приспособленный к суровой жизни характер. Служба его закалила. Иногда вечерами и даже ночами он думал о том, как бы сложилась его жизнь, если бы он выбрал не службу, а управление цветочной лавкой, быть подмастерьем лекаря или вовсе конюшню. Животных он любил, лошадей в их маленькой империи было мало, и он мог бы подготавливать скакунов для кавалеристов. По рассказам Хели, пережившего страшную кровопролитную войну, он узнал многие имена, уже стёртые из памяти, которые положили свои жизни в землю, по которой сейчас ступали его ступни, и черепа их коней были стёрты в пыль времени.       Джака искренне гордился своим домом. Своей империей. Кто бы что ни говорил.       Вампиры спали чутко, их слух вытягивал из мира любой подозрительный шорох, а потому каждый раз побег Джака мог оказаться последним. Он рисковал своими репутацией и карьерой ради вклада в общину, и это было его гордостью. Он сложил комки одежды под тонкое покрывало, сформировав подобие силуэта, оставил нетронутыми военные туфли; он будет вынужден идти босым, как и в каждую вылазку. Ему казалось, что он чувствовал на себе взгляды, но каждый раз, оборачиваясь, видел лишь спящие тела и движения грудных клеток. Ни одних светящихся зрачков в темноте.       Служебный ход, о котором знали лишь старшие, находился за кладовой в пристройке, где держали щётки и лопаты. Подняв тяжёлую дощатую панель, Джака юркнул внутрь, пригнувшись — потолок был слишком низким. Пахло старыми мазями, мышами и известью. Он шагал уверенно, держа в руке оберег, деревянный браслет со свастикой, чтобы успокоиться и приглушить биение сердца — вампиры из дозора не должны уловить вибрации. Второй оберег, высушенная кроличья лапка, была спрятана под нижними слоями халата и накрепко прижата к телу. Он почти никогда, за исключением бани, не расставался с ней.       Проход вывел к заднему двору казарм. Босые стопы Джаки коснулись влажной травы, затем песчаной дорожки, усыпанной мелкой галькой, что резала кожу, пусть он и не чувствовал этого. Он двинулся вдоль глиняной стены, окружавшей двор. Тени гор Намсана и Пугаксана, словно спины спящих драконов, терялись в ночи, а крепость, подобная их каменному хвосту, тянулась к городу, окружая его. Джака скользнул в заросли ив, стараясь не зацепить штанины за ветви, чтобы не оставить следов. Неподалёку у ворот казарм патрулировал ночной дозор, глаза вампиров мерцали в темноте, выискивая малейший шорох. Однако оберег сохранил его от напасти.       Джака беспрепятственно выбрался в город. Под покровом луны большинство жителей спали, и бодрствовали лишь ясноокие мертвецы. Две девушки в новёхоньких платьях с накидками сидели возле одноэтажного домика с вместительным крыльцом, за их ушами цвели бутоны мугунхвы, они тихо разговаривали о прошедших днях, впервые сумевшие встретиться за долгой разлукой. Джака избегал освещённых мест и скрывал лицо в тени платка, прислушиваясь к природе и меняя траекторию передвижения. Он выбрал обличие простолюдина, обмотавшись дешёвыми тряпками и забыв о кате, чтобы сойти за нищего и не попасть в просак. Спустился по щебёнке вниз, по улице, отведённой раньше под чайные и лапшичные; улицы родного района отдавали в сердце тоской. Дом его родителей по-прежнему стоял здесь, кузница работала, и при живых родителях он был вынужден считаться сиротой.       Джака не удержался и прошёл на несколько зданий дальше, чтобы одним глазком взглянуть на отчий дом. Некоторые дома были облеплены общим серым забором из камня и кирпича, поверх тянулся горизонтальный красный узор-меандр, защищающий жителей от злых духов. Среди забора вырезались сосновые врата, плотно запертые изнутри, на них грузились и тянулись к земле два кольца-молоточка. На заборе, укрываясь под крышей врат, сидела чёрно-белая кошка и вылизывалась. На этой улице не водилось оборотней. Джака вздохнул и скрепя сердце пошёл в сторону реки.       Луна, тонкая, как лезвие меча, висела над Ханяном, отбрасывая слабый серебристый свет на мутные воды Чхонгечхона. Река, зажатая между глинистыми берегами, текла медленно, неся с собой запах сырости, гниющих водорослей и отходов, что сбрасывали с мостов выше по течению. Трущобы, прилепившиеся к её краям, были хаотичным скоплением ханоков — низких, покосившихся лачуг из потемневшего дерева и соломы, с крышами, что местами провалились под тяжестью дождей. Некоторые дома стояли так близко к воде, что их стены лизали волны, оставляя тёмные пятна. Между ними вились узкие тропы, заваленные мусором: битой керамикой, обрывками ткани, гниющими остатками еды. Тусклые и редкие фонари едва разгоняли тьму, их свет дрожал в лужах, отражая звёзды. Именно эта заброшенность, эта тень делали трущобы идеальным местом для тех, кто готовил мятеж: буддисты, чужеземцы, нищие, брошенные семьи, государственные изменщики, отшельники.       Воздух был тяжёлым, пропитанным дымом от очагов и едким запахом жжёного масла. Вдали скрипели телеги, возвращавшиеся с ночного рынка, но здесь, в глубине трущоб, царила своя жизнь, скрытая от глаз стражи. В тени одной из лачуг, укрытой за ветхой изгородью, собрались тёмные силуэты, слившиеся с ночью. Они двигались тихо, почти бесшумно, словно боялись, что даже шёпот может донестись до патрулей гарнизона. Фигуры, закутанные в грубые халаты из серого холста, сновали между домами, передавая друг другу свёртки и корзины. В воздухе висел приглушённый гул обрывков разговоров, скрипа дерева, шороха ткани.       У стены покосившегося сарая, где некогда хранили рис, несколько человек склонились над грубо сколоченным столом. На нём в тусклом свете единственного фонаря лежали стопки ткани — старые, выцветшие куски, которые резали на полосы, чтобы превратить в знамёна. Юноша, сидя на корточках, выводил на них углём слова о справедливости, о возвращении истинного порядка, о конце тирании. Слоганы несли в себе гнев, копившийся годами в этих убогих лачугах. У самой реки у тростника несколько едва различимых фигур разбирали корзины с оружием, среди которых были старые копья с ржавыми наконечниками, кривые мечи, украденные из арсеналов или выменянные у дезертиров. Точили лезвия о камень, издавая резкий скрежет, заглушаемый журчанием воды. Связывали верёвки, проверяли факелы, пропитанные смолой, готовя их к тому часу, когда пламя должно будет осветить их путь. Всё делалось неспешно и осторожно. Каждый звук, каждый неверный шаг могли привлечь внимание стражи, чьи редкие патрули всё же забредали к реке.       Становилось прохладнее. Все держались особняком. И сегодня в этом особняке бурлила жизнь. Уже на подходе к улицам общины Джака стал замечать всё больше бодрствующих вампиров, их детей, отроков, полукровок. Было и несколько оборотней — массивные фигуры мужчин держались обособленно, но старались быть частью происходящего. Джака теперь смело поднимал голову, кивал знакомым и коротко кланялся людям, здороваясь. Оборотней он не обделил и оказал им уважение. Их шеи и руки были несколько волосистее, и они действительно напоминали ему собак, переодетых в шкуры людей.       Несколько недель назад на общем собрание Варгра появилась идея о маскировке ритуальной конфуцианской процессии на Чхусок, якобы посвященной науке и светлым умам прошлых столетий. Все они готовились к этому дню: готовили плакаты на бумаге, растирали тушь, чистили кисти и выписывали лозунги. Они собирались превратить это в целое представление — традиционная процессия превратится в инакомыслие на глазах у всех; они выбрали буддизм и религию как рычаг давления и философию забитого человека, закованного в кандалы. У них отняли выбор, отняли свободу на своих же землях, за них решали, что они могут делать, а что — нет.       — Ты всё же пришёл, — улыбнулся Ханбин, услышав шаги и подняв голову. У главного здания общины было много знакомых лиц. Джака приветственно всем улыбнулся, и тогда Ханбин встал, поднимая с крыльца свой лозунг на длинной бумаге, демонстрируя его Джака. — Как тебе?       «Мы нуждаемся в свободе. Мы такие, какие мы есть».       — Звучит хорошо.       — Я недавно был в библиотеке, и среди уцелевшей литературы я нашёл разные интересные факты о прошлых правителях. Особенно меня заинтересовал Ёнсан-гун, — Ханбин присел обратно на крыльцо, и Джака тоже решил помочь всем расписывать плакаты. — Сначала, как только он взошёл на престол в тысяча пятисотых годах, он стал заниматься обороной империи и поспособствовал увеличению оружия в армейских рядах. И к тому же приложил руку к тому, чтобы создавались новые географические и исторические сочинения. Однако спустя пять лет его правление переменилось. Он покровительствовал буддийским монастырям, потому как они не вмешивались в политику. Но потом он стал отходить от дел, и в этих же буддийских монастырях открыл дом развлечений и проводил там время с наложницами. В такое же заведение он превратил конфуцианскую академию Сонгюнгван. После того, как многие мещане насмехались и оскорбляли вана, используя плакаты с надписями на хангыле, запретил использование хангыля. Представляешь?       — Ты предполагаешь, что…       — Я думаю, что это предостережение всем нам. История циклична. Кто знает, что случится с нами после того, что мы завтра вытворим.       — Я постараюсь повлиять на взводы…       — Не стоит, хён, — Ханбин покачал головой, оставляя на плакате красные узоры мугунхвы. — Не рискуй собой. Джиун-хён тоже не будет светиться, ему сейчас важнее занять высокую должность при дворце, и он будет помогать нам оттуда, выводя из строя внутренние механизмы. Ты тоже нам нужен там. Ты ведь помнишь?       — Да. Я должен повести кавалерию против короля. Треть солдат уже готовы нам помочь. После завтрашнего шествия, думаю, их количество дойдёт до половины.       — Было бы чудесно.       — Привет, Джака, — отбившись от компании вампиров, работающих над украшениями для церемониальных халатов, к ним подошёл Хели. Его кожа сегодня была бледна как никогда, он давно не видел крови, даже животной. Кожа на скулах, линии челюсти и возле ушей сушилась и немного трескалась. — Я думал, не придёшь сегодня. Рискованно.       — Я очень хотел помочь. Солон и Джаан тут?       — Да. И Ноа.       — Ноа? — удивился Джака.       — Ага, — кивнул Ханбин. — Он сейчас вместе со швеями занимается нашей одеждой, — Ханбин осмотрелся вокруг и кивнул за собой, заводя Джака в один из домов, где работали несколько женщин в дамской половине дома. О безопасности не шло и речи. Любой из них мог оказаться предателем. Но планируемый жест поможет им сдвинуться с мёртвой точки и разоблачить их, даже если будут последствия. Уместившись в доме, Ханбин шёпотом продолжил: — Ноа и швеи нашивают на спины рубашек колесо сансары. Мы хотим выйти в конфуцианском наряде, а затем скинуть накидки и обнажить наши истинные намерения. В планах обложить янбанские резиденции: главнокомандующего Чхве Юньсона, высшего советника Кан Тэхёна и секретаря Чхве Бомгю.       — Что насчёт садана, где живёт Хо Юнджин?       — Она не имеет влияния во дворце.       — Но она вхожа в свиту короля.       — Хо Юнджин всего лишь придворная дама. Да, она готовит одежду короля, следит за порядками на дворцовой кухне и приносит слухи из города, но она по-прежнему женщина, — пожал плечами Ханбин. Джака со всей серьёзностью кивнул. — Хели говорит, что через Кан Тэхёна и Чхве Бомгю мы сможем напрямую повлиять на Норон и Сорон. Преподаватели учёной академии считают, что Бомгю, хоть и занимает высокий пост в Сороне, всё равно слишком молод и глуп. Это может быть нам на руку. Они провели сегодня совещание с Джиун-хёном, но исход мне неизвестен.       — Но может и вызвать подозрения, так как преподаватели напрямую связаны со многими учениками и учёными. Подозреваемых отправят в ссылки или казнят.       Ханбин помрачнел и кивнул.       — Да. Так было в прошлый раз. И может случиться сейчас. Но мы не можем отступать и поджимать хвосты.       — Что насчёт советника?       — В Норон тоже было совещание. Тэхён главный советник короля и практически не отходит от него, особенно сейчас. Во дворце готовятся к нашему мятежу.       — Плохи дела. Нужно быть осторожными.       Готовясь к Чхусоку, они несколько недель без устали рисовали плакаты. Здесь можно было наблюдать целые семьи с детьми и юношами, готовыми денно и нощно трудиться во имя свободы. В эту ночь почти всё было готово. Им осталось совсем немного потрудиться, но плоды были уже видны. Гибриды вызвались взять плакаты и расклеить их по домам, ларькам, стенам Чхандоккуна, и Хели дал добро, взяв с них слово, что они не будут вредительствовать и ходить по краю обрыва. Вскоре к зданию Варгра пришёл Ноа. Он выглядел более свежо и молодо, чем в прошлые их встречи в Лисьей Норе; он был заметно воодушевлён и горел идеей протеста, само звание протестанта внушало в него уверенность и чувство общности.       Он принёс с собой образец наряда, который сам же подшил. Долговязый худой мальчишка со впалыми щеками и длинными пальцами держал шаманский чёрно-синий наряд, и на спине его золотыми нитями было вышито колесо сансары — символ перерождения, напрямую связанный с вампирами, вопреки убеждениям короля Кима о том, что символ вампира — это уроборос. Чушь! Это лишь попытка донести до глупого народа, что вампиры — символ силы и злобы, символ смертоносного яда, что они — война, они — власть, они — кровь. Смотря на Ноа, на его сверкающие в ночи глаза, язык не поворачивался сказать о подобном. Он выросший ребёнок, сирота, работающий в доме кисэн, и в его жизни не было войн и крови. Зато в нём было место для тоски, печали и одиночества. И сейчас, внутри общины, он чувствовал себя самым счастливым. И благодарил небеса за то, что они свели его с Хвангуном.       — Ты прекрасно справился, Ноа, — кивнул Хели. — У вас всё готово?       — Почти. Осталось дошить три верха, но это мы быстро.       — Отлично.       Среди жителей общины были и сельчане, и беженцы из других городов и провинций, которые стали жертвами грабежей и разбоев. Беженцы рассказывали местным, как им удалось выбраться из родных мест, бросить свои дома, чтобы выжить. Им пришлось столкнуться с караванами бандитов, с опасными хищниками, с насильниками и неизвестными убийцами, тяжело сражаться за жизнь, чтобы оказаться здесь. У многих были шрамы, рассекающие тела вдоль и поперёк. Шрамы были и у детей.       Их всех очень вдохновляли разговоры друг с другом, когда они представляли, каким было бы общество, в котором было бы место для всех. В такие разговоры с удовольствием подключались и оборотни. Однако в течение недель их содружество постепенно разделилось на два лагеря. Одни считали, что в конце концов с помощью мирных протестов народ поддержит их, и они сумеют перевернуть власть, и тогда всеми будет избран достойный кандидат; например, Хели. Другие были решительно настроены порвать все связи с миром единой власти, они считали, что править империей должны волк, вампир и человек. Они вели ожесточённые споры.       — Не говоря уже о нас, посмотри, что они творят с другими живыми существами, с планетой, — сказала Рюджин, когда они сидели все вместе у реки, через которую совсем вдали виднелись ночные огни южного берега. — Везде грязь, животных в наших землях всё меньше и меньше, фермеры едва выживают из-за постоянных болезней скота, на деревни нападают бандиты. Никогда в нашей империи не было столько денег, как сейчас звенят золотые горы во дворце, но почему-то ларьки закрываются, нас всех пронизывают голод и холод, а некоторым приходится спать на улице, детей выгоняют из домов. Ничего не напоминает? Эту власть нужно разрушить и отстроить заново.       Часть согласилась с ней:       — Вот именно, она права!       Её слова задели Ханбина. Он вспыхнул, как никогда ранее, насупился. Он попытался возразить, но не мог не признать, что она отчасти всё же была права. И это было больнее всего.       — Да, но есть и другая сторона медали. Дворец — это ещё и наука, искусство… литература, живопись! Власть неидеальна, но и она привнесла много хороших вещей.       Рюджин поумерила свой пыл:       — Ладно, хорошо, есть и положительные моменты.       В разговор, язвительно улыбаясь, влезла Чэвон:       — Эй, онни, ты кое-что забыла упомянуть. Есть же ещё готовка, стирка, дети, красота, покорность — всё, чего вечно требуют от нас, от женщин. Разве приобретение второй жизни что-то меняет? Мы вынуждены всю жизнь, даже больше — всю вечность соответствовать этому образу. Кисэн, наложницы, маленькие девочки, вынужденные с детства заботиться о доме и учиться хозяйству. Разве это справедливо? А об этом говорит король! А у самого у него нет королевы. Лишь наложницы, которых он перебирает, словно носки. Вся женская сторона дома наполнена. Я знаю, о чём я говорю, потому как вижусь с ними ежечасно. Бедные женщины. И в этом виновато человечество.       — Да нет же, Чэвон-ши, ты всё мешаешь в одну кучу, — возразил Ханбин. — Это тут вообще ни при чём!       — Ах так? Ну давай, объясни мне это. Ты же мужчина. Что ты понимаешь в этом?       — Весь этот груз на плечи женщин взвалило общество, наше общество. Вероятно, потому что у нашей власти постоянно находятся мужчины, временами очень узколобые — в этом я с тобой согласен. Но это не то же самое, что человечество. Человечество — это мы. Мы все. Мир такой, каким мы его делаем. И мы способны на многое. Каждый из нас, будь он человеком, полукровкой, вампиром, волком, девушкой, юношей, женщиной, мужчиной, ребёнком…       Чэвон вздохнула и согласилась.       — В кои-то веки ты прав, — сказала она ему. — И теперь, когда мы сильнее, мы покажем, кто мы есть!       Обряд задумывался как мирное шествие, но Джака опасался, что начнутся беспорядки. Он знал, что сторонники конфуцианства воспользуются малейшим предлогом, чтобы ещё яростнее нападать на них в своих речах. В конце концов, все они рисковали своими шкурами — весьма иронично, подумал он, взглянув на волков, — и за распространение лжеверы их могли казнить и стереть в пыль.       — Я прошу вас сохранять спокойствие во время всего шествия, — попросил Джака. — Прошу вас как старший кавалерист армии Его Величества. Мы постараемся сделать так, чтобы вас не тронули, но для этого и вам предстоит вести себя благодейтельно. Мы можем быть решительными, не проявляя жестокости! Мы выступаем против узурпаторства и тирании, а потому не должны быть такими же. Здесь клин клином не вышибают.       Каждый их спор заканчивался оглушительным гомоном, и приходилось наводить порядки, чтобы не разбудить половину города и не привлечь патрульных. В ряды затесался запах тепла, молодости и плотной кожи, пролепленной изнутри сочными мышцами. Ноа вскинул голову, осторожно присматриваясь к каждому силуэту. Волки насторожились и быстро обнаружили источник запаха. Джака тоже его почуял, несмотря на обилие мёртвых и собачьих ароматов, и узнал. Джака успел встать перед Мунхо, всё-таки вырвашимся к ним среди ночи. Юнец был совсем зелен и рассчитывал на добрый приём, всё же каждый из них был рад помощи, однако он не ожидал увидеть полчище жутких мертвецов, скалящими клыки, и мускулистых перевёртышей.       Джаан вырвался к ним, даже не задумавшись.       — Убейте его. Людям здесь не место. Он выдаст нас.       Джака покачал головой. Джаан грозно навис над ним, и ему не составит труду свернуть ему шею и оторвать голову, если он этого пожелает, и всё же Джака противостоял ему. Его седые волосы сверкали в свете луны. Для Мунхо же тьма покрывала квартал, и видел он только опасно светящиеся в темноте глаза и зубы.       — Да, Мунхо — человек, но он на нашей стороне. Я уверен, все люди на нашей стороне. Большинство… они страдают, каждый из них.       — Да конечно. Ты просто слишком наивен, Джака. Для своих-то лет. Каким был, таким и остался, — шикнул Джаан, скинув взгляд на человека, притаившегося за спиной у защитника. Какая нелепость. Чтобы им помогал человек! Они были самодостаточны! Мало того, что в ряды пустили волков, так теперь ещё низость пищевой цепи, уничтожающая мир и друг друга, хочет сунуться. — Жизнь с людьми сильно тебя меняет, Джака.       — «Мы такие, какие есть», помнишь, Джаан? Миролюбивые, наивные, преданные, бойкие, злые, дикие — такие, какие есть.       — Прекрасно помню. «Мы такие, какие есть» — это о вампирах. А он человек.       Волчьи феромоны стали сильнее и агрессивнее, но Джаан предпочёл этого не замечать.       — Я тоже был человеком, пока ты меня не убил! — вспыхнул Джака. — И что теперь, мне нужно убить его, чтобы он мог по праву помочь нам? Не все вампиры желают нам помогать, даже больше — многие из них нас просто ненавидят. Король прочно засел в их головах, и они не желают ничего менять. Многие из них даже не знают, как это было — до короля. Из всех нас это видел только один лишь Хели! Нам нужна любая помощь. Люди всё понимают. Никто не хочет так жить. Они могут нам помочь, если мы поможем им…       Джаан покачал головой:       — Он человек. Он нас предаст, Джака. Он предаст тебя. И всех нас.       — Джаан! Сейчас не время ссориться. Если мы одна семья, то почему мы не можем принять ещё одного в наши ряды? Мы ведь приняли волков?       Он пожал плечами:       — Как тебе угодно, Джака. Но ты неправ.       Джаан ушёл в сторону, и Джака с колеблющейся надеждой взглянул на Хели. При клыкастых разборках, даже если дело доходило до крови, он никогда не встревал и давал решить вампирам всё честными образом, кто как умел; если дело доходило до талого худо, то вмешивался Джаан. Многие вампиры из-за голодных годов стали питаться неразборчиво, осталось мало счастливчиков — или упрямцев, — что не испробовали животную кровь; и она давала о себе знать. Кровь кроликов, белок и оленей делала из вампиров ведомых и пугливых, а те, кому удавалось испить долгое время хищной крови, всё больше буйствовали и вспыхивали. Разборки случались нередко.       Хели махнул ему рукой и зашёл в проулок между домами. Джака тяжело вздохнул и пошёл следом, потянув за собой Мунхо, пока его не растерзали прямо посреди улицы. Настроение в толпе очень быстро сменялось, стоило одному зажечь искру. Толпа — это как расплёсканная нефть, и ей хватает всего немного, чтобы сжечь всю столицу дотла и иссушить реку. Они оба чувствовали запах человеческого страха. Они отошли подальше, туда, где сейчас никого не было. Они проходили мимо пустых домов, жизнь в которых угасла совсем недавно; этих вампиров уже нет и никогда не будет в этом мире. Каждый из них оказался на плахе или на полигоне за малейшую провинность — или совершенно безвинно.       Запахи утихли. Остался лишь острый страх. Ушли они не слишком далеко, практически все вампиры были заняты на небольшой площади, где раньше стояли торговые точки, недалеко от главного здания общины, снаружи выглядевшему, как лачуга нищего, и по совместительству бывшему дому Хели. Совсем рядом журчала река. На мутных водах колыхались плоты и узкие лодки, стоящие на приколе.       — Итак, — Хели остановился возле полуразрушенного дома. Река отлично заглушала их разговор для всех, кто мог бы пройти рядом, будь то союзники или подозрительные путники. — И какая твоя истинная цель помощи нам? На что ты рассчитываешь?       — Хён…       — Я говорю не с тобой, Джака. Я говорю с человеком.       Хели не было равных. Он видел, как умирали поколения, он один из тех, кого в далёком будущем смогут звать древними; он тот, при ком разрушался старый мир и создавался новый; тот, кто будет жить достаточно долго, чтобы прочувствовать сполна человеческую роль — они лишь гости, которым отведено совсем малость; кому-то сорок лет, кому-то всего тридцать, а кто-то не доживал и до двадцати. Естественный отбор забирал их поголовно, и даже те, кто сумел отжить успешную жизнь, всё равно уходили. Всё это было слишком негармонично. Если человек — король суши и морей, так отчего его так быстро убивала хворь и забирал голод? Отчего ему не суждено править? К чему хранить богатства и учиться уму-разуму, если его путь не вечен? Ради какой великой цели? Последствия его трудов и помощь миру погибнут вслед за ним, и ни в чём уж не останется смысла.       И взгляд Хели ясно твердил: в людях он смысла не видел. Они быстро умирали, быстро рождались. Это они должны быть живым дешёвым оружием, которого не жаль, в руках вампиров, а не наоборот. Люди умирали тысячами ежедневно, в то время как вампиры могли пережить любую болезнь и невзгоды, прожив века; каждая потеря среди своих была глубока и остра. Однако людям сего не понять. Лишь вампир знает, каково это — жить вечно и быть ответственным за все проходящие мимо жизни, будь то растение, зверь иль человек.       И Мунхо этот взгляд выдержал. Промозглый ветер рванул за шиворот, пронизывая насквозь, но он не вздрогнул.       — Я не рассчитываю ни на что. Я просто хочу, чтобы тирания кончилась, чтобы наша империя наконец-то стала собой. Такой, какой вы её помните! Вы ведь ради этого всё и организовали, да? Я вам верю. Я не знаю ни единое живое существо, которому было столько же лет, сколько и вам. Вы были там, были и на войне, вы… вы столько всего видели, сколько нам и не привидится. Мне всего восемнадцать осеней, я не янбан и не знаю истин кваго, и я не знаю даже, что было с миром каких-то тридцать лет назад… В этом мире я глуп и слеп. Но мимо вас ничего не прошло. И потому я хочу встать на вашу сторону. Мне всё равно, волк вы, вампир, человек, да хоть кто… Я недолго служу во дворце, и пришёл я к этому не потому, что мне нравится власть или потому что я хочу заполучить шанс на воскрешение после смерти. Я… да, у меня есть личные причины быть во дворце. Но они никак не… не отражатся на помощи вам. Я знаю, что я могу умереть, каждый из нас может умереть в любой из дней, но лучше я умру и моё имя будет в числе героев, а не в числе приспешников короля, — он несколько покраснел, отводя взгляд.       Джака понял: юноша влюблён. Но в кого, неясно. Лицо Хели осталось непреклонным и сухим. Ветер трепал его волосы. Он чуть прищурился, разглядывая лицо Мунхо. Перед юношей простиралась пусть недолгая, но несомненно насыщенная жизнь, и его рвение оставить след высоко ценилось.       — Мы не герои, Мунхо. Мы делаем то, что нужно, ради нашей родины, но никто из нас не в праве называться героем. Это тщеславие. Перед нами единственная цель — совершение пяти добродетелей и сохранение пяти обетов. Вы, отроки, не знаете истинных учений, как и ваш король — находясь в разладе с императором Канси, он поддерживает конфуцианство, чем даёт повод японцам подвергать сомнению его компетентность. У нас осталось не так много времени. Вот-вот мир, который мы знаем и в особенности который знаете вы, разрушится прямо на глазах. Я внемлю вам: битва может показаться вам долгой, но её исход будет быстр. Как и быстра может быть ваша смерть. А вам, людям, смерть сопутствует всю жизнь. Стоит ли играть с судьбой?       Мунхо поджал губы. Он не стал рубить сгоряча и отвергать каждое слово, а задумался, и Хели вновь высоко оценил его сдержанность и дисциплину, а также умение здраво мыслить. Он всегда уважал тех, кто способен предать важность разуму, а не буйству сердца.       — Я понимаю, господин. И я готов. И не только я. Я… я сегодня выступаю как посол от лица людей. Мы правда хотим помочь. И мы надеемся, что вы разрешите нам завтра присоединиться к вам, даже если на текущую ночь я получу отказ.       — Люди могут проявить доблесть и безмолвно присоединиться к нашему ритуалу. Нет нужды юлить передо мной, Мунхо, — осадил Хели неприветливо. — Теперь ступай, пока тебя не хватились в казармах. А когда взойдёт солнце, тогда суть нам будет видна.       Мунхо с вопросом взглянул на Джака — может, он заступится за него вновь или его слово поможет смягчить настроение главы? — однако старший лишь кивнул, подтверждая слова Хели: мальчишке стоило возвращаться обратно и завтра вместе со всеми сопровождать шествие, как ни в чём не бывало. В знак своих мирных намерений Мунхо, покинувший ночной лагерь, выкрал из лавки чернила и исписал стены домов, бакалей, лекарных лавок; исписал стены дворца, ловко избежав ночного дозора. А лагерь остался лишь едва заметными, если вдумчиво приглядеться, всполохами движений у далёкой реки…                     Утреннее небо было затянуто серыми облаками, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь них. Каждый праздник Чхусок начинался с весёлых сборов, с подготовки празднеств на главной площади, однако сегодня с самой зари город утих в испуганном безмолвии, и только иногда особенно смелые старики ругались себе под нос и обрушивали проклятья на ночных варваров. По улицам появились высохшие надписи: «Долой узурпатора!», «Верните власть народу!», «Свобода для всех кровей!» Жители, выходя из домов, останавливались в изумлении — мрак чернил был повсюду. Женщины поспешно стирали надписи ледяной водой и тряпками, опасаясь последствий, некоторые смельчаки, наоборот, оставляли их, считая, что они выражали общие чувства, некоторые оставляли из иных убеждений — пусть король сам посмотрит, до чего довёл всех своим правлением! Совсем крошечные малютки, не понимая смысла, рисовали рядом свои узоры, превращая протест в игру.       Несмотря на напряжённость, семьи готовились к Чхаре — ритуалу поминовения предков. Столы в этом году стались скромными: немного риса, пара садовых фруктов, несколько лепёшек. Многие не могли позволить себе даже это, и ритуал превращался в формальность, лишённую прежнего смысла. Дети, одетые в поношенные костюмы, которые много лет назад носили их родители, а ещё раньше — бабушки и дедушки, играли на улицах, стараясь забыть о голоде. Они жевали сухие редьки, которым стоило уйти в утиль, добытые из милости торговцев. Некоторые матери отдали последнюю лепёшку детям — пусть хоть один желудок будет полон. Отроки скрывали голод лучше, они уже знали, как подработать: подмести двор, отнести посылку, очистить ночной горшок чиновника. Они бродили по рынкам в поисках работы или еды, часто сталкиваясь с равнодушием или враждебностью. Голод управлял людьми так же, как и животными, превращая их в одичалых и готовых убить за кусок плоти.       Несмотря на серое небо, стояла удушливая жара, как пред скорым ливнем. Воздух словно выдохся, застоялся, а затем наполнился ароматом пыли, костного дыма, пота и спелых фруктов. На улицах и рынках шла суетливая подготовка: расстилали шёлковые полотнища, украшенные хурмой, зёрнами ячменя, листами шелковицы и витиеватыми символами удачи. Поверх свисали цветные баннеры: алые, золотистые, лавандовые, а поверх них — гербы императорского двора, чтобы скрыть истлевшие стены и облупившиеся ставни. Всё выглядело нарядно, но напоминало покойника в ритуальных одеждах, украшенного цветами и слезами.       Запретная стража была удвоена, солдаты расставлены на ключевых улицах и перекрёстках, кавалеристы и пехота патрулировали город более тщательно. По решению Сонгюнгвана был объявлен Сокчон Тэчже — великий ритуал, проводимый каждую весну и осень в честь Конфуция, Мэн-цзы и других конфуцианских мудрецов, отдавая дань этому учению. В это утро детям, подросткам и взрослым было велено выйти на улицы с благоговением, и делали они это, ступая окровавленным от мозолей ногами по земле.       На главной площади Кванхвамун, между дворцом Кёнбоккун и истоком ручья Чхонгечхон… Точнее, между руинами, оставшимися от дворца. Каждый раз, когда на площади собирались люди для празднеств, на их фоне расстилалось пепелище, над которым высилась гора Пугак, с которой двумя корнями сходила вниз крепость — единственное целое, что осталось от величественного дворца. Даже она уцелела со времён основания Чосона, а дворец — нет. И нежелание восстанавливать её было ещё одним подтверждением, почему короля нужно было сослать, если и не казнить вовсе. В несколько рядом стояли участники ритуала и будущей процессии к храму. Они были облачены в традиционные тёмно-синие халаты — цвет конфуцианской добродетели, цвет востока из пяти элементов. Клейма на руках гибридов жгли, сердца в груди вампиров стучали. Им казалось, что вот-вот у кого-то заметят плохо скрытое колесо на спине, и стрелы лучников проткнут им грудь ещё до начала.       Церемония началась с исполнения аак — древней конфуцианской придворной музыки, сопровождаемой танцем мунмё ильму, исполняемым шестьюдесятью четырьмя танцорами в восьми рядах по восемь человек. Лучшие ученики академии, чистокровные аристократы в лазуритовых одеждах, стучали обтянутыми тканью деревянными палочками по ярко-красным двусторонним барабанам с красно-чёрно-жёлтой сферой посередине — стояли барабаны на опоре в виде деревянных тигров. Юноши играли на наборах металлических гонгов разных размеров, подвешенных на деревянной раме, и на двухструнных вертикальных хакгеумах, водя по ним палочкой с леской, на двенадцатиструнном каягыме, исписанном яркими красками под стать празднику. Перед барабанами и гонгами сидели на полу музыканты и играли на флейтах, перебирая пальцами отверстия, и вся площадь наливалась прекрасными мелодиями.       Участники процессии стояли за ними, опустив головы. Мелодии аака направлял наставник академии, старый, поросший сединой вампир, и рядом с ним по правую сторону величественно стоял, размахивая веером, сам король. По левую сторону стоял ченгван — чиновник, ведущий ритуальные конфуцианские службы, и под его началом будет проведена вся процессия. Во время официальной части церемонии никто из присутствующих не подозревал о истинных намерениях участников. Второй взвод наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Джиун остался во дворце, как и Хвангун, оставшийся у себя в Норе, однако он отпустил всех своих сотрудников от своего лица в город, чтобы они присоединились к шествию позже.       После завершения официальной части ритуала участники начали движение по улицам города в сторону храма Чонмё; величественный комплекс с низкими деревянными павильонами, крытыми черепичными крышами с загнутыми краями, окружённый высокими каменными стенами. Двор устлан гладкими каменными плитами, а в центре главного зала висели деревянные таблички с именами королей, окружённые ароматами ладана и молитвами об усопших душах. Вокруг храма росли старые сосны, а у входа возвышались каменные фонари. Его построили, когда самый первый король основал династию Чосон. Удивительно лживо нынешний монарх выступал за чтение душ умерших властителей, когда в империи висел закон о молчании. И существовали люди, верившие в эту святость.       Уличные торговцы, не успевшие убрать лотки после ночной торговли, замерли, глядя на торжественную толпу. Дети притихли, более не предаваясь играм в тенях шелестящих ив. Столица замерла в предвкушении и тихом страхе, в этой осенью от процессии веяло ещё большим напряжением, чем прошедшей весной. Хели стоял в передней шеренге, смотрел двухцветными оками вперёд себя, сквозь арку на площадь храма, и отсчитывал минуты до начала. Сердце билось учащённо. Он знал: совсем скоро всё решится. Они поставят точку в начале пути, поворотного для всей империи. Процессия должна была войти в храм, но неподвижно стояла перед его вратами, и вся их энергия будто противилась соединяться с волей небес. Ожидание стало осязаемым, словно бегущие по воде искры молнии. И тогда…       Одним движением Хели сбросил тёмно-синюю накидку, обнажив вышитое золотыми нитями, сверкающими на солнце, колесо сансары на спине, а затем поднял вверх руку, заставляя рукав собраться складками к плечу. Клеймо «Дао» пронзило души не хуже стрел лучников. Джаан, Солон, Ноа и Ханбин последовали за ним, показав свои знаки постоянств праведника, и все участники важнейшего ритуала скинули с себя накидки, скрывающие ужасающий символ. Не осталось ни одного из сотни, кто бы струсил перед новыми обычаями. Толпа ахнула, увидев буддийские символы вместо конфуцианских. Рюджин, сделавшая шаг из толпы, подняла руку с иероглифом «Здравого смысла», и она стала первой женщиной, кто шагнула дальше указанных правил и присоединилась к мужскому протесту. Женщины у домов обняли своих детей, закрывали им глаза и уши, готовясь к тому, что сейчас случится. Многие прятались в дома, потому как начнётся кровопролитие.       Но были и те, кто оставались. И в них текла сила перемен.       Хели нарушил тишину и крикнул:       — Долой ненависть! Мы такие, какие мы есть! И ничто не сломит нас!       Толпа взорвалась криками: и ободряющими, и ужасающими, и испуганными, и запугивающими. Всё смешалось в одно целое, толпа слилась с процессией, и теперь они были неделимы, лишь лазуритовый цвет позволяя определить, кто есть кто. Кавалерия замерла в нерешительности. Люди, вампиры, оборотни, объединённые гневом и страхом, поддались нарастающему хаосу. Сомнения одиночек растворились в общем порыве, где каждый крик подпитывал другого, терялось чувство страха и уступало пульсирующему гневу, создавало новые, совершенно незнакомые чувства: всемогущество и сила. Жители, которым судьбой было уготовано пресмыкаться и бояться копий и стрел, бояться гнева небес, теперь, ведомые голодом и несправедливостью, обрели настоящую власть.       Власть в руках правящего? Никогда. Власть в руках тех, кем правят. Они безжалостны и злы, они многочисленны, они — справедливость, они — жизнь империи, они — империя. Империя не две руки и два глаза, решающие, в какую сторону извернёт путь поколений. Империя — единый организм, сотканный из миллиона жизней. Из матерей, детей, отцов; из бродяг и богачей; из бандитов и знаменосцев; из сирот и актёров, из куртизанок и лекарей, из продавцов и токарей, из алчных и милосердных. Империя соткана из насилия и ласки, из ненависти и любви, из дружбы и вражества, из цветов и клинков, из пепла и огня, из засухи и потопов. Империя не один человек. Империя — это маленькое человечество, живущее в крепости. И человечество невозможно сломить.       Простолюдины выкрикивали проклятья королю; вампиры бросались камнями в дома чиновников, проходя мимо, давали отпор кавалерии и пехоте, бросаясь в драку с голыми руками; перевёртыши рычали, чувствуя силу. Их было не так много, но они использовали все свои преимущества. Часть из них в агонии преломила кости, чтобы сновать по улицам волками и устрашать патрули, пускать слюни в рычании и нападать в ответ. Волки спасали детей, по глупости попавших под ноги неуправляемой толпы, и несли их в дома, отдавали родителям. Тут и там можно было заметить грозные груды шерсти и мышц, которые держали, словно щенков, крошечных человеческих детёнышей в зубах, ища безопасное место.       Крупный бурый волк оказался в западне на одной из неожиданных миссий. Его оцепила пехота, патрулирующая рынок. Пригнувшись к земле, он смотрел бешеными горящими глазами на озверевших людей, угрожающих ему расправой алебардами. В его пасти был зажат воротник годовалого младенца, который плакал от страха и визжал до охрипшего голоса. Один пехотинец, особенно смелый, сделал шаг вперёд, желая покончить с тварью, и волк опустил малыша на землю, развернулся и клацнул зубами у руки, отгоняя и возвращаясь к защите ребёнка. Он вертелся вокруг, готовясь напасть, и при этом опасался, что навредят ребёнку.       Послышался многочисленный лай. Вой. Пехота вздрогнула, и в следующий момент воздух пробило несколько истошных криков. Волчьи зубы сомкнулись на ногах, руках, перевёртыши валили солдат на землю, рычали вслед убегающим, и только тогда он смог вновь поднять ребёнка в зубы и занести его в чей-то дом, выбив дверь весом тела. Внутри находилась испуганная семья, в руке дрожащей женщины был нож, она плакала и умоляла небеса оставить её в живых, умоляла защитить её маленьких детей. От вида монстра её состояние стало только хуже, дети заплакали вместе с ней. Волк, заскулив и пригнувшись к полу, осторожно подполз к женщине, забившейся в угол, оставил на земле младенца и убежал на улицу, зубами подтянув за собой дверь и заперев её.       Страх каждого быть пойманным, пронзённым стрелами, осуждённым тонул в ярости. Хели, чьи руки дрожали, несмотря на твёрдый голос, чувствовал, как толпа ускользает из-под контроля. Несмотря на просьбы соблюдать мирное движение, они рисковали превратить город в горящие руины. И теперь стоило сменить тактику. Он забрался по бочкам на крышу здания, приложил пальцы ко рту и громко свистнул, привлекая внимание. Спустя несколько свистков толпа подняла взоры, но имела шанс потерять контроль вновь. Лучники направили на него стрелы. Действовать надо было быстро. Он не вампир. И стрелы могли его погубить.       — Разделяемся!       Его сердце сжималось от ужаса: что, если протест станет бойней? Они не могли этого допустить, но если так всё же произойдёт, то это не их вина; это вина тех, кто довёл свою империю до крайнего отчаяния. Хели дал указания толпе, разделив её на четыре масштабные группы, которыми стало бы гораздо проще управлять. Джаан взял на себя управление одной части и повёл их прямиком к военной резиденции Чхве Юньсона. Ему, несмотря на свой опыт, несмотря на всё пережитое всё равно было страшно. Каждая минута могла быть последней. Им приходилось наваливаться на патруль и запугивать их количеством. Он думал о том, ради чего все они сегодня рискуют, и колесо сансары фантомно грело ему спину.       Солон организовал поход к резиденции советника Кан Тэхёна. Он и сейчас подкупал народ своей хладнокровностью и уверенностью, хотя не был до конца уверен, что их не убьют на площади перед охраняемым саданом. Ноа же, вынужденный нырять в самое пекло, будучи неопытным и глупым мальчишкой, по приказу главы отправился вместе со всеми к садану секретаря Чхве Бомгю. Многие из его части были приверженцами Сорон; фракция одобряла смену обычаев и выступала против своего же члена, придворного секретаря, и их давние мысли поддержал новый клерк, ставший поворотной точкой. Отныне Чхве Бомгю навсегда исключён из фракции, и она будет существовать самостоятельно, без внедрения в неё щупалец узурпатора.       Фонари качались на ветру и срывались на землю, их топтали ногами. Толпа крушила телеги, уничтожала цветочные клумбы, их крики заглушали звон храмовых гонгов. Третий пён под командованием старшего кавалериста стоял на перекрёстке, держа алебарды, но не вмешивалась, их было слишком мало против тысяч. Джака, замечая в толпе знакомые лица, чувствовал укол вины: он знал их цель, но долг связывал его. Он не давал команды нападать, сдерживал свой взвод и перенаправлял силы на удерживание толпы от разрушения, однако кавалерия отступала, боясь гибели, их лица бледнели при виде перевёртышей, руки дрожали. Лошади пугливо сопели и отказывались подходить близко к хаосу.       Ворота дворца охраняла запретная стража. Толпа держала лозунги над головами, тканевые баннера, исписанные на корейском и китайском, голоса сливались в один и рассеивались неразборчивой какофонией.       — Долой узурпатора!       — Хлеб народу!       — Смерть новым законам!       Они требовали отмены проверок, что душили торговцев, и налогов, оставлявших простолюдин без риса, зато снабжающих знать самыми искусными пирами и шёлковыми одеждами. Вампиры ломали деревянные заграждения, а люди бросали камни в стражу, заставляя их защищаться и отступать. Хели, стоя на повозке, чтобы его можно было различить, призывал к миру, но даже так его голос тонул в рёве толпы, чья ярость питалась голодом и страхом перед казнями. Он не мог повлиять на ход протеста. В любой момент смута могла превратиться в кровавую бойню.       Народ крушил ворота резиденции Чхве Юньсон, и Джаан не сильно сдерживал их, считая, что только сила поможет им в борьбе с насилием власти. Джаан, чьё сердце колотилось от страха, что его лицо запомнится и будет висеть портретами в розыске, всё же шёл вперёд, подстёгивая людей. Протестующие у садана советника разбивали фонари, срывали ширмы, их крики:       — Кан Тэхён служит тирану! Норон подкупные! — эхом разносились по улицам.       Лучники стреляли в них, убили ранили нескольких протестующих, и от этого толпа взорвалась ещё сильнее — этот ход оказался ошибкой. Ворота начали выбивать, и страже пришлось подпирать своими телами их с внутренней стороны, защищая господина. Тэхён в ужасе стоял у окна второго этажа резиденции и смотрел на протест. Если стража падёт, его убьют. Ноа умело подстёгивал народ и в сердцах кричал:       — Норон продали нас королю!       Его юное сердце горело. Он жаждал справедливости.       Тэхён ходил по комнате, одежда шуршала, шаги отдавались грузным топотом. Пахло дымом; протестующие зажгли факелы. Угрозы стали смертоноснее. Тэхён сжимал в ладони нефритовую печать, символ его власти, и чувствовал, как сердце колотится от унижения от всех обвинений, брошенных в его адрес. Они знали, что этот день наступит, и готовились к тому, чтобы пропускать мимо все обвинения, фокусируясь лишь на улучшениях, но слышать всё это было тяжело. Он считал обвинения сущей несправедливостью. Его слуги, побросав метлы и кувшины с водой, сновали по резиденции и опасались за собственные жизни. Тэхён был ошеломлён дерзостью народа. Они бросили вызов не только власти, но и устоям жизни, которые они выстраивали множество лет дощечка за дощечкой. Они изменили конфуцианству, взывая вернуть дикость буддийских писаний… Немыслимо. Этот этап давно пройден и устарел. Мир нуждался в процветании и правильном учении. Он знал, что Норон назовут виновными в произошедшем; страх потерять влияние при дворе смешивался с яростью.       Отдав приказ страже сильнее обступить все входы в резиденцию, он заперся в кабинете, лихорадочно составляя свиток с жалобой в министерство военных дел, но пальцы дрожали и чернила капали на бумагу.       Бомгю замер у окна своего дома. В комнате горела масляная лампа, освещая низкий стол с недопитым чаем и разбросанными свитками, где он записывал указы короля. Крики резали слух, и Бомгю выглядел сильно бледным, несмотря на тёплый свет. Предательство фракции жгло его изнутри. Бомгю увидел, как на его стражника напал перевёртыш и сцепил зубы на шее, и отвернулся от окна, исчезая в комнате. Толпа, потеряв его из виду, загалдела сильнее. Как бы выдержали врата… Обычно самоуверенный, сейчас он ощущал лишь собственную уязвимость и планировал побег из собственной резиденции. Что, если приказать подготовить коня и скрыться? И куда ему в таком случае податься? Его везде найдут. Во дворце наверняка такой же переполох. Безопаснее ли будет оставаться здесь?..       Чхве Юньсон не был так труслив, как дворцовые псины, и потому смело глядел в глаза бесчисленным людям по ту сторону ворот его садана. Толпа ломала заграждения. Юньсон чувствовал, как его власть рушится и доверие к нему подрывается, и это заставляло его гневаться. Он видел множество лиц, с которыми приехал с севера, и теперь они были на разных берегах реки. Его жена, уведя детей в задние комнаты, шептала о том, что на улице небезопасно из-за пробравшихся на улицы духов. Он же думал о том, что министерство могло обвинить его в неспособности подавить бунт.       — Я предупреждаю: прекратить повстанчество, иначе каждый из вас познает холод палаческого меча, — пригрозил он не слишком уверенно. Толпа стала похожа на упырей. Они теряли человеческий разумный вид и бились не на жизнь. Юньсон взялся за древко алебарды. — Я приказываю вам отступить!       — Отступить куда?! — вскричали голоса наперебой.       — В голод?       — Мы умираем!       — Умирают ежедневно!       — Военные должны защищать народ!       — Моя мать умерла вчера вечером из-за вас!       — Мой ребенок растёт без отца!       — Из-за голода умерла вся моя семья!       — Верните справедливость!       — Конфуцианство поддерживает грех!       Юньсон сглотнул. Дела плохи.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Можно было приписать её к токкэби. К этим ужасающим существам, порождением мести, жаждущих лишь наказания и мучений своим обидчикам; их глаза горят красным и синим огнём, они способны сжечь и взрастить лес, они способны убить и даровать благословение, вручить яшму или всадить нефритовый клинок в спину. Только вот все токкэби — мужчины. А Юнджин — обычная женщина. И всё же её резиденция полыхала огнём её нескончаемой ненависти. Служанки отступали с дороги и боялись заговорить с госпожой. Юнджин загоралась от всего: рукава слишком натирали запястья, порыжевшие на солнце волосы выбивались из косы, пол скрипел, сёстры слишком громко разговаривали, птицы слишком громко пели, отпугиватель оленей стучал и сбивал её мысли с ритма.       Прошло несколько дней с ритуала. Каждый из этих дней превратился для неё в сущий кошмар. Покровительство короля спасло её от изгнания из родного дома, однако дни здесь превратились в хождение по лаве. Отец боялся гнева монарха, но ничто не мешало ему отречься от дочери, пусть и жили они в одном садане. Сёстры её не жалели и при любом удобном случае обсуждали её успехи и падения, связь с королём, пускали слухи, общаясь с подругами. Братья предпочитали не замечать её присутствия.       Скандал повлёк за собой губительные последствия, которые лишь подкрепились её именем, написанном чернилами на стенах города. О ней говорили столько же, сколько и о Бомгю, и о Тэхёне, да вот только позор женщины не ровня позору мужчины. Сёстры её потеряли все шансы на выгодные браки, так как женихи отказались из-за позора, накрывшего тенью их род. Старший брат, работающий в Министерстве военных дел, стал ежедневно сталкиваться с недоверием коллег, его стали отстранять от работы. Младший брат, дошедший до учёной академии и желающий стать учеником самого Ён Кисуна, потерял всякий авторитет. Теперь его дразнили из-за непутёвой сестры и насмехались над его желанием дослужиться до дворца. Другие янбан оборвали связи с их четой.       Отец угрожает ей ссылкой в провинцию. Сёстры намеренно избегают её, демонстративно отворачиваются и встают из-за стола, стоит ей присесть со всеми за обед. Слуги шепчутся о её грехах. Торговцы на рынках старательно избегают взгляда ей в лицо. Из первой женщины империи она медленно превращалась в свою тень, и даже покровительство короля теперь не было ей опорой и уверенностью. Она как никто знала его. Королю ничего не стоило найти на её место более выгодную партию. Он никогда не доверял ей тех дворцовых секретов, которые позволили бы ей находиться на посту так долго, как она сама того пожелает.       И это стало её идеей. Найти секрет, который поможет ей взять власть над королём и спасти своё положение. Или же добиться расположения короля и стать королевой. И чем выше была её цель, тем тернистее путь…       Чэвон всегда оставалась в зале для танцев дольше остальных, и придворные дамы, обучавшие их искусству, хвалили её рвение, несмотря на то, что в других дисциплинах она не преуспевала. Иглы кололи пальцы, каллиграфия порождала кляксы, а вот в танцах она была по меньшей мере колибри, по большей — Красной птицей Юга. Зал для танцев располагался в западной части дворца, в женской половине, совсем рядом с покоями наложниц и недалеко от павильона, где проводились женские ритуалы. Помещение было окружено невысокими глиняными стенами с черепичными крышами и выходило во внутренний двор с соснами и каменными фонарями, изолированный от внешних дворов, чтобы обеспечить уединение и покой.       Пол был покрыт блестящим лаком, и тоненькие ножки Чэвон скользили по нему в хлопковых белых балетках, юбка шелестела и вздымалась, словно бутон, веер кружил и был продолжением правой руки, он был её крылом, позволяющим парить по залу. Рассеянное сияние солнечных лучей сквозь рисовую бумагу подсвечивало её тонкое изящное тело. Её юность и гибкость тела, её талант позволяли занимать первые ряды в постановках, позволяли сиять на сцене, и это именно то, о чём она мечтала.       Король в последние дни совершенно не заботился о наложницах и не проводил с ними время, и если другие переживали об этом, обсуждая последние подарки короля, которые получили с две недели тому назад, то Чэвон была только рада. Посещение покоев короля было для неё самым ненавистным во дворце. Ей повезло; её выбрали из тысячи на церемонии невест, когда они показывали свои лучшие умения в танцах Его Величеству, и если бы не он, сейчас она бы работала в рисовых полях или же, если бы повезло, могла бы стать низшей наложницей и чистить покои, носить воду… но ей крупно повезло. И она ценила этот шанс.       Наложницы остро обсуждали все насущные проблемы столицы: человека в красном, квисинов, недавние протесты, падения репутации многих янбанов, смуту в городе, раскол внутри учёной академии. Многие ученики были связаны с мятежом, а потому вход им теперь был строго воспрещен, контроль усилился. Преподаватели, верные королю, осуждали протесты и требовали чисток среди студентов и коллег, поддерживающих буддизм. Они продолжали преподавать конфуцианство, но теперь их влияние ослаблено из-за раскола. Норон и Сорон снова сцепились в ожесточённой схватке: Норон называют буддизм ересью, утверждая, что он нарушает гармонию Неба, и позорят честь Сорон, обвиняя в измене короны; Сорон используют буддизм для продвижения реформ и продвигают слухи о пытках, которым подвергаются подопытные в академии, но король подавляет оба лагеря, потому как они оба медленно уничтожают его статус. Народ зажигается под обвинениями обоих фракций, и убеждённых в лживости короля становится всё больше с каждым днём.       Академию постоянно глушили проверки и аресты. Ежедневно в темницу угождали десятки людей. Каждого чудака и наглеца упекали под арест на неопределённый срок. В трущобы нагрянули с проверкой и участили патруль. Чэвон переживала за друзей. Выход в город наложницам теперь был строго воспрещён, за ними постоянно следили евнухи, и даже сейчас, будучи единственной в зале для танцев, за дверьми её поджидали евнухи, каждые пять минут проверяя, на месте ли она. А куда ей сбежать?       Чэвон боялась, что однажды под стражу упекут и её близких. Родню, друзей, союзников. Она каждый день молилась о их здравии и не показывала своих переживаний, чтобы не породить сомнение среди других наложниц, которые только рады выкрасть яд и подлить его в чашку на чайной церемонии. Это же они планировали сделать с Юнджин; Чэвон не питала к ней нежных чувств, но была решительно против сих интриг. Какой бы она ни была, Юнджин всё равно оставалась несчастной женщиной, вынужденной так жить из-за строгих правил империи. Иногда, слушая грязь из уст наложниц, сидя на циновке с книгой, она думала о том, какие у Юнджин были мечты, когда она была маленькой девочкой. Хотела ли она танцевать? А может, мечтала о принце? Может, любила цветы и собирала венки? Может, её страсть — это маленькие дети?       Также Чэвон знала, что Юнджин ненавидела Рюджин, и ещё знала, что её и Ханбина арестовали.       В сыром подвале Хансонгама стены сочились влагой, воздух был тяжёлым от плесени и ржавчины; Рюджин сидела на соломенной циновке, прикованная цепью к деревянному столбу. Тесная и тёмная камера освещалась только тусклым светом масляной лампы, что мигала на стене, отбрасывая длинные тени. Пол был земляным, усыпанным соломой, пропитанной мочой и кровью от предыдущих заключённых. Ханбин, прикованный в соседней камере, кашлял, его тело, покрытое синяками от допросов, дрожало и сокращалось в неизменной попытке противиться ненависти и злости, растущих в теле. Ноа свернулся в углу своей клетки, его опухшие, расколотые от слёз глаза уставились в пустоту. Они были арестованы после протестов, на второй руке, где запястье было чисто, им приложили раскалённое железо, оставляя шрам позора.       Они были здесь уже третий день. Рюджин чувствовала себя летающей в воздухе головой, всё тело превратилось в живую статую на постаменте из грязи и рвоты. Мышцы сушились на костях без воды, их сводилось судорогами, двинуть конечностями стало невозможно. Такие, как они, не чувствовали боль так, как это чувствовали люди; и всё же ей было больно. Кожа, сцепленная кандалами, растёрлась до крови, стала гноиться. На кровь и раны слетались мухи, чтобы отложить личинки. Сил согнать их не было. Перед глазами было мутно, счёт времени сбился.       Она слышала крики из дальних камер, где пытали и допрашивали других. На этой неделе казнят семеро юношей, и одним из них являлся Ханбин. Она вспоминала дни, когда им было позволено учиться, создавать, изучать; проводить чайные церемонии и общаться допоздна в покоях академного общежития. Лунный свет лился через решётку, покрытую рисовой бумагой, освещая низкий стол, заваленный свитками и чернильницами. Ханбин сидел на циновке, смеясь над её попыткой нарисовать созвездие Дракона.       — Ты спутала звёзды, — говорил Джиун, поправляя её угловатую каллиграфию. — Кажется, твои бравады о глупостях астрономии закончились крахом.       — Всё потому что глупость, — фыркнула она, отставляя кисть. — Алхимия и учение о природе, медицина — настоящие науки.       Они спорили о лунных циклах, шепчась, чтобы не разбудить других учеников, и Рюджин чувствовала, как его вера в гармонию мира успокаивает её собственные страхи. Ханбин слушал их, сверкая глазами в темноте, прижимался щекой к подушке и засыпал. В общих классах академии Рюджин и Ханбин стояли у стола, заваленного бронзовыми астролябиями и свитками с записями о звёздах. Свет масляной лампы дрожал на стенах, покрытых выцветшими росписями, а за окном шумел ветер. Ханбин аккуратно измерял угол наклона лунного диска.       — Если мы найдём цикл, — говорил он, — мы поймём, как луна влияет на перевёртышей.       — И зачем нам это? Пусть находят учёных, которые будут работать на благо их. Мы и себе толком помочь ничем не можем, о себе ничего не знаем.       — Понимание их природы поможет нам в сожительстве, — пояснял Ханбин, с тяжестью смотря на расчёты. — Кхм… только вот я ничего не понимаю… Может, оставим это Джиун-хёну? — неловко спросил он, поправляя очки, и Рюджин ухмыльнулась. Да уж, несмотря на общие классы, они все были хороши лишь в чём-то своём.       В тёплый вечер у реки под ивами и качающимися фонарями Рюджин, Ханбин и Джиун сидели на камнях, довольствуясь краткими минутами свободы, ели рисовые лепёшки, купленные у старухи на рынке, и смотрели, как дети запускают бумажные фонарики. Ханбин рассказывал о своём детстве в деревне и о том, как тяжело вставать на ноги после смерти матери. Он бросил камешек в воду, смеясь. Джиун трепал его по волосам, как отец треплет младшего сына, а Рюджин наблюдала за ними молча, пребывая в смятении от того, что судьба всегда сталкивает её с мужчинами.       Дверь камеры скрипнула, и стража в чёрных халатах с качающимися на поясе мечами вошла с приказом. Рюджин не смогла поднять голову.       — Ты пойдёшь к королю, — сказал старший, размыкая цепь.       — …С чего это?.. — шикнула она через силу. Руки упали навзничь, ударяясь о пол. Её тело превратилось в мешок, набитый костями и трухой.       — Приказ. Вставай.       Она не встала. Двое стражников грубо подняли её, заставляя переставлять ноги, и вывели в тёмный коридор Хансонгама. Она не могла ходить, и это было столь привычно и безразлично страже, что не вызывало вопросов. Они тянули её, толкали, волочили — лишь бы они продвигались. Запах крови и пота смешивался с ладаном от алтарей, а стоны арестованных эхом разносились по подвалу. Её вели к Чхандоккуну. К королю. Зачем? Неясно. Последние месяцы каждый встречный считал своим долгом предупредить её об опасности. Она женщина. Женщина в мире мужчин. Женщина в учёной академии, где каждый смотрит на неё косо. Женщина, которая каким-то чудом оказалась на высоком посту, которую допустили до настоящей науки, к которой относились наравне с мужчинами. Всё кричало ей о том, что это западня. И Рюджин шагнула в это осознанно. Она решилась на это ещё тогда, когда наткнулась на старые, древние письма деда, запрятанные под доски в его комнате, где каждая вещь напоминала ей о боли, унижении и страданиях.       У неё была своя цель. И цель эта — не учения. И король знал об этом с самого начала. Это была их игра в кошки-мышки, и теперь кошке надоело играть.       В тронном зале, освещённом масляными лампами, король сидел на возвышении, его глаза мерцали в полумраке. Здесь в любое время суток было приглушённо и темно. Король с трудом переносил яркий свет. Её отпустили, и Рюджин рухнула на пол перед королём, по двум сторонам которого восседали советник и секретарь. Над их головами висели флаги. Кан Тэхён держался уверенно и строго, оправдывая своё высокое положение, его выражение лица было неизменным независимо от чувств; Чхве Бомгю же сегодня был крайне бледен и нездоров. Рюджин усмехнулась, захрипела и с трудом села. Кажется, секретарь здорово рухнул в глазах многих, потеряв расположение Сорон. Даже сидеть было тяжело. Она ничего не могла сделать против десятка мужчин, особенно в своём состоянии. Ким Ёнджэ сжал в руках нефритовые камни, украшающие подлокотники трона.       — Знаете ли вы, почему мы желали видеть вас?       — Одному Небу известно.       — Не смешите, — фыркнул король. — Где вы и где Небо. Вы Шин Рюджин, внучка Шин Сурёна, хорошего друга изгнанника Пак Инчжуна… Певчие птицы толкуют мне, что он заполучил достойное место во главе северной общины Рёнгак. Знаете ли, Шин Рюджин… Мы не зря допустили вас в Сонгюнгван, несмотря на вашу принадлежность к иной жизни. Ваше письмо заинтересовало нас и наставников академии. И одно лишь дело в том, что вы женщина… — король говорил вкрадчиво и тихо, словно пуская туман. — Если обратить внимания на события последних дней, у нас есть все основания полагать, что вы знаете нечто, неизвестное нам. По крайней мере, лишь вам кажется, что оно нам неизвестно. И мы будем благодарны, если вы проявите уважение в знак нашей благосклонности и поведаете о тайнах севера.       Рюджин усмехнулась. Король играл грязно; грязнее, чем в кисэнбанах. У неё было три выбора: излагать правду, выдумать легенду, молчать. Если она изложит правду, она может попасться на крючок и выдать все секреты. Если задумает солгать, может оказаться так, что королю всё взаправду известно — и это повлечёт излишние страдания и пытки. Молчать… король знает способы, заставляющие говорить. Она осталась смотреть в пол. Пусть король считает это преклонением, а не брезгливостью.       — Ваше Величество, я благодарю за милость, позволившую мне учиться среди мужчин. Но я лишь ученица, изучавшая природу, бережно охранявшая секреты нашей академии и доказавшая верность империи.       — Верность империи? Не у вас ли клеймо на руке из чернил?       — Я храню верность империи, а не трону. Империя — это народ.       Тэхён склонился между креслами к королю и зашептал ему что-то на ухо. Ким Ёнджэ кивнул и пригладил седую бороду. Его тон сменился, а вежливость разбилась, словно фарфоровая ваза.       — Не играй со мной, девочка. Твоё клеймо не спасёт тебя от правды, что я вижу. Ты приехала в столицу не ради учения, а ради заговора. Пак Инчжун и Шин Сурён давно шепчутся о выжившем бастарде, и ты знаешь больше, чем говоришь. Евнухи доложили о твоих встречах в трущобах Чхонгечхона. Доложи всё, что знаешь, или я прикажу казнить тебя, — на губах короля мелькнула улыбка. — Или же прикажу казнить твоего возлюбленного на твоих глазах, а затем заставлю испить тебя его кровь, стекающую из отрубленной головы.       Перед глазами Рюджин мир, и ранее серый и блёклый, рухнул и стал пеплом. Было бы глупостью считать, что их встречи не станут известны всей академии и всему дворцу; у стен есть уши. Разум сразу же представил ей живописно изображённую сцену смерти, словно запечатлённую лучшим художником, и она видела потухающий блеск в глазах, которые не видели последние полгода радости жизни. Она отрицала свою принадлежность к сим чувствам. И вот, когда король позволил себе смелость, она распахнулась, как свиток, с которого грубо сорвали шнурок.       — Я не знаю его, Ваше Величество. Не вам ли должно быть всё известно? Дворцовые архивы хранят в себе память империи.       — Верно, — согласился король. — Мы подали письмо в северную общину… не стану тяготить вас подробностями письма. И вот что интересно… Некий Кюн Кванхэ жил вместе с Ли Хисыном… и исторические сводки подсказывают нам, что в этом есть связь… а ты так близка с Ли Хисыном… — тени ламп дрожали и отбрасывали на стены чудовищные тени, иллюстрируя дворцовые души, от которых не осталось ничего светлого. — Ты дерзишь, Рюджин, думая, что твой ум спасёт тебя. Твой возлюбленный сейчас в академии. Его кости ломаются, и вскоре разломается твоя ложь. Мы дали тебе шанс доказать империи, что женщина способна на нечто… стоящее.       — Ваше Величество, я не предам того, чего не знаю. Если вы видите во мне врага, то ваша тень длиннее моей правды.       — Какая дерзость! — вставил Тэхён.       — Довольно, — махнул рукой король. — Итак, заявляешь ли ты, Шин Рюджин, что не знаешь местоположения Кюн Кванхэ и не состояла в союзе с Ли Хисыном в северной общине, и ваш приезд, связь с наследником и причастие к государственному перевороту — всего лишь совпадения?       Рюджин оскалила зубы с бледными дёснами.       — Да.       — Что ж. Уведите её. Распорядитесь, чтобы изменницу казнили вместе с остальными на следующей неделе и отправьте моё письмо в Министерство военных дел. Секретарь, записывайте: «Шин Рюджин, внучка изгнанника Шин Сурёна, запятнала себя изменой против короны. Она, допущенная в Сонгюнгван по нашей милости, скрыла гнусный заговор, связанный с Пак Инчжуном, старейшиной севера, и тенью наследника, что угрожает нашему трону. Её исследования ереси, её клеймо «Здравого смысла», её связи с еретиками Варгр, что сеют буддийский яд, — всё это доказательства предательства. Мы даровали ей шанс открыть правду, но она выбрала ложь. За сие преступление, за нарушение гармонии Неба, за попытку разрушить порядок Чосона, я, король Ким Ёнджэ, повелеваю: казнить Шин Рюджин через обезглавливание на воротах Намдэмуна вместе с другими заключёнными, дабы её участь стала предупреждением для всех, кто смеет поднять руку на трон. Пусть её тело останется на виду, чтобы санмин и янбан помнили цену измены».       Рюджин фыркнула, опустив голову, грязные волосы свисали вдоль лица. Вот и пришёл её конец.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, сентябрь

Пхёнъян

      Солнце, словно налитый плод мандаринового дерева, опускалось к горизонту, продавливая пики Рёнгаксана, и сок небесного мандарина заполонил собой весь небосвод, уводя в закат. Небо начинало медленно клониться к бирюзово-чёрному. Девятый месяц год подходил к своему концу, мир совсем скоро будет увядать с цветами и деревьями, и империя встретит свою многотысячную зиму. С момента уезда Хисына налоги в северной части сильно возросли, и тому одной из виной было сожительство с маньчжурами. Кванхэ едва удавалось зарабатывать на жизнь.       Сердцу было неспокойно. Он не получил ни одного письма из столицы за всё время. Каждый сбор в храме Рёнгак сопровождался обсуждениями вестей из столицы, многие ученики, получившие письма с приглашениями, хорошо устроились, и только от Хисына не было вестей. Женщины и мужчины смотрели на Кванхэ с жалостью. Хисына никто не упоминал и в своих письмах, все писали оды науке и королю, его благосклонности и терпеливости, уму и мудрости конфуцианских монахов. Кванхэ относился с подозрением к сему бахвальству. От писем чувствовалась фальшь. Ложь, прикрытая счастьем.       Он сидел под аркой, ведущей от храма до озера Чансувон, окружённого холмами. На противоположном берегу качались высаженные в ряд ивы. Их ветви ласкали поверхность воды и кормили листьями блестящих разномастных рыб. Изогнутая зелёная крыша арки с завесами и цветными орнаментами укрывала его от возможного дождя и взгляда небес, красные столбы арки скреплялись двумя балками над головой. Деревянная площадка под ним сберегала его от грязи и песка. Обычно он приходил сюда читать, ранее они с отцом здесь сидели, любовались природой и разговаривали. Хисын говорил о конфуцианстве и добродетелях религии, о своих собственных наблюдениях, о символизме и переплетении даосизма и конфуцианства. Говорил о буддизме и сочленял из всего своё собственное видение мира.       Сегодня Кванхэ сидел здесь и ждал конца заката, а затем и наступления ночи. Он упирался спиной в столб арки, его поседевшие волосы были распущены, кожа румянилась от новой крови. В империи стало очень много дезертиров, изменников, воров, разбойников. Часть из них отсылали в Пхёнъян из провинций. Некоторых отослали ссылками из столицы. Все они рано или поздно кончат одинаково — на столе клыков. В последние разы Кванхэ стал замечать изменения. Приезжали молодые девушки и юноши. Приезжали порой и дети. Их мучали так же жестоко, их кровь была деликатесом и десертом для обезумевших зверей, в которых превратились многие из мёртвых северян. Чем станет империя через пять лет? Через десять? Может, их ждала война?       Туфли шоркали по гравию. Кванхэ повернул голову, услышав шаги ещё на спуске с горы. К нему медленно и не торопясь спускался старейшина Пак. Сегодня он был одет в синий халат с красным квадратным рисунком спереди. Обутые в носки и деревянные тапочки ноги едва перебирали ступеньки. Спуск был украшен статуями животных, маленьких драконов, енотами, тиграми, иногда можно было увидеть крошечные округлые, как яйцо, камни с окошками — часовенками для духов и малых Богов. Пак Инчжун тоже иногда приходил в это место, чтобы подумать, и сегодня их настроения совпали по времени. Или не совсем.       — Доброго вечера, старейшина Пак, — поприветствовал его Кванхэ, пересаживаясь на колени и вежливо кланяясь. Мужчина кивнул ему и осторожно сел рядом, лицом к озеру, над которым самозабвенно летали стрекозы.       — Вижу, тебя тоже не отпускают мысли. Поделишься?       — Переживаю за отца. Письма всё не приходят.       Старейшина пригладил белую бороду. Его глаза совсем стали белёсыми и обманчиво незрячими. Человеческая кровь заставляла тело стареть, но старело оно совершенно иначе; сила продолжала поддерживать тело, внутри горел молодой огонь, кожа не стягивалась, превращаясь в свисающие пустые мешки, однако глаза и волосы светлели, пока полностью не потеряют цвет. Лишь они выдавали истинный возраст мертвеца. Даже в сравнении с седеющим Кванхэ мужчина выглядел сильно взрослее. Хотя между ними разница была всего лишь в два года.       Когда Кванхэ встретился со своей будущей невестой, ему было четырнадцать осеней; Инчжуну было шестнадцать. Он был сыном конюха, ухаживающего за дворцовыми лошадьми, и они никогда не виделись. Инчжун никогда не был янбанам, но иногда появлялся во дворце, как сын слуги. Он нянчился с детьми других слуг: с младенцами, едва открывшими глаза, и маленькими беспризорниками, рвущими цветы в секретном саду. Но его изгнали из дворца после окончания японо-корейской войны, приговорив к ссылке, и он сбежал и сделался отшельником. А затем…       Кванхэ не знал, что было затем, потому как дворцовая жизнь сильно переменилась и боле не была как прежде. Каждый раз, вспоминая о днях минувших, он вспоминал Чонвона. Он написал ему стопку писем о прощении, о сожалении; он в них исповедовался, очищая наполненное дёгтем сердце, и никогда не чувствовал себя искупленным. Его грехи невозможно исправить простыми словами и мольбами. Чонвон давно мёртв. Он был мёртв ещё в младенчестве; ещё когда он, склоняясь над любопытным новорожденным, позволял ему держать в кулачке свой палец. Чонвон умер не в тот день, когда на него напал посланный японским регентом. Чонвон умер тогда, когда вселенная определила его душу родиться в семье короля. Он умер тогда, когда король Сонджо признал его сыном. Это сгубило не только его душу, но и тело.       Кванхэ видел, как младший брат страдал. Сонджо ненавидел своего наследника и показывал это нескрываемо. Наследника империи ненавидел весь народ. И Кванхэ тоже его ненавидел. И к чему привела их ненависть? Они сами породили монстра, который их и уничтожил. Они породили зло, и это зло охватило их, сжигая в агонии. И лишь он спасся. Почему небеса сохранили ему жизнь? Почему тот, кто позволил его брату увидеть лучшие моменты этого мира, не убил его, а забрал с собой? Кванхэ думал об это всю жизнь. Он не раз спрашивал об этом Хисына, но никогда не получал ответа.       Ничто в этом мире не происходит просто так. У всего есть свой символизм. Своя причина. Своя цель…       — Из столицы пришло письмо на твоё имя, Кванхэ.       Он вздрогнул и уставился на старейшину. Письмо? На его имя? Неужели отец? Инчжун продолжил:       — Оно прибыло не из дворца. Это письмо принёс неизвестный мужчина и заверил его храму Рёнгак для передачи тебе. Оно от южной общины.       Кванхэ нахмурился. Ничего из этого ему не было понятно. Старейшина вынул из-за пояса под халатом свиток, стянутый плотной верёвкой, и протянул Кванхэ. Руки его дрожали. Он развернул свиток и тут же разглядел внизу печать с изображением рогатого квисина. Почерк был ровным и уверенным. Письмо точно писал кто-то приближенный к аристократии. Но абсолютно точно не отец. И это посеяло тревогу в душе. Кто мог знать, где он жил? Кто мог знать его? Все люди, знавшие о нём, давно погибли. Он сбежал ради покоя. Неужели дворец прознал о его существовании?       «Девятый месяц, двенадцатый день, год огненного дракона.

Достопочтенный Кюн Кванхэ, наследник истинного света Чосона!

Тени Ханяна ждут вашего прибытия. Народ призывает вас явиться в столицу, дабы свергнуть узурпатора, насильственно и несправедливо удерживающего власть над империей. Караван восемнадцатого числа доставит вас спустя три дня под покровом ночи к воротам Намдэмуна. Там мы поднимем знамя справедливости, чтобы вернуть Небу его гармонию. Пусть ваш путь будет стремителен, как полёт журавля.»

      — Ты побледнел, друг мой. Неужто дурные вести?       Кванхэ приложил ладонь к щеке. В висках тянуло. Он свернул свиток и взглянул на старейшину, не зная, довериться ли. Смотрел в слепые глаза, на проседь густых бровей и белёсость ресниц. Он не глуп. И его догадки о смуте в империи оказались правы; в столице вовсю горел государственный переворот, и теперь уж неизвестно, жив отец или нет. Оттого-то и было его сердце не на месте, оно издавна чувствовало искру злосчастных перемен. Его, наследника, ждали у трона на замену королю Киму, и он мог понять требования народа. Он долго играл с ними в прятки, словно в детстве, когда мог юркнуть под стол на королевской кухне подальше от глаз придворной дамы, чтобы выкрасить побольше сладких мандаринов, персиков или лепёшек. Однако сейчас на кону стояла судьба империи. Община наверняка рисковала, отсылая ему это письмо. А что же его отец?..       — Говорят, отец захворал, — ответил Кванхэ. — Просят отправиться в столицу за ним. Он боле не может служить академии.       — Вот как… Завтра в столицу отправляется, как и всегда, караван купцов. Вы можете присоединиться к ним, если дело не терпит отлагательств.       — Это отличная новость, — кивнул Кванхэ, сохраняя спокойствие.       — Кто же будет следить за вашим домом и хозяйством, пока вас не будет?       — Я позабочусь об этом, старейшина Пак. Не стоит беспокойств.       — Разумеется.       Когда луна поднялась над небосводом в часе крысы, Кванхэ неспешным шагом шёл к своему дому. Ханоки в их краях выглядели совсем уж бедно и несчастно. Ветер трепал подолы его халата, задувал за воротник, ласкал затылок и играл с распущенными волосами, которые он уже не видел смысла собирать под шляпу или стягивать лентами. Время от времени ему встречали знакомые бледные лица, и он обменивался с ними приветственными поклонами, расходясь в разные стороны. Свиток он забрал с собой и держал его в рукаве. Из-под крыш и в листве деревьев сухо дребезжали козодои, похожие на шорох колёс по гравию. В тишине слышались и похожие на удары капель о бамбук пения совок.       Уже несколько месяцев, начиная с июня, Кванхэ проделывал каждый путь пешком. Он наслаждался жизнью, как никогда ранее, и не понимал, почему не позволял себе этого делать раньше. Он слушал пение цикад и наблюдал за ними на деревьях или стенах домов, как они шевелят крылышками и стрекочут так, что не слышно мыслей. Он подолгу гулял в свободное время, наблюдал за детворой, за птицами, вьющими гнёзда. Ходил на озеро и наблюдал за плавающими в нём кофейно-рыжими мандаринками, смотрел, как на возвышенностях мастерили из ветвей и пуха свои гнёзда японские белые журавли с чёрными пятнами у длинного клюва и красными «поцелуями» на головах. Они урчали и мурчали, а иногда печально звали друг друга, и их зов был похож на скрипучее стекло.       Кванхэ запоминал мир таким, каков он есть, и хранил слова отца о том, что они есть память этого мира. Они помнят то, что уже не помнит никто, и ему бы хотелось прожить столь долгую жизнь, чтобы и этот момент когда-то стал лишь тысячным воспоминанием. На дорогу перед ним выбежала маленькая худая кошка, держа в зубах ещё более маленькую мышку. В сараях и складах риса часто жили кошки. Они охраняли дома, лавки, склады от грызунов, за что получали любовь и ласку людей. Был слышен кошачий крик: надрывной, душераздирающий, — и Кванхэ пошёл дальше, думая о том, что в одном из домов, который посетила эта кошка, случится вскоре несчастье.       Их домик всё ещё был небольшим и скромным, тянул к себе уютом, который по-прежнему поддерживал Кванхэ. Его не учили этому в родном доме, но он быстро научился хозяйству за свою холостую жизнь, как бы к этому ни относились другие мужчины. Многие пророчили ему невесту. Женщину, которая посвятит себя дому, которая освободит бедных мужчин от хлопот и позволит им лишь работать. Сердце Кванхэ преломило боль утраты множество лет назад, однако всё ещё помнило её взгляд и улыбку. Любовь их была предопределена долгом перед империей, и всё же она случилась, самая первая и искренняя.       Трава у дома колыхалась из-за слабого ветра. Кролики копошились в сене, отпугиватель оленей стучал по камням, вода шуршала, шипела рисовая бумага, дрожащая от каждого дуновения с северных гор. Кванхэ стоял у ворот дома и смотрел на большой лист бамбука, сброшенный на подиум перед дверью. Всё было хорошо. Только вот в дом кто-то проник в его отсутствие. Или есть до сих пор.       Кванхэ давно не боец, его руки позабыли, каково это — держать в ладони эфес меча, но он всегда носил с собой небольшой заточенный клинок. Не раз ему угрожала опасность. Не раз разбойники охотились за его головой. Не раз его желали продать или, наоборот, купить, словно он был ниже крестьян, живущих в округе. Однако сейчас не похоже, что кого-то привлекала его жизнь. Кто-то желал ему второй смерти. Кванхэ затянул лицо тканью, вшитой в ворот халата, закрыл кожу и особенно нос и рот. Если нападавший использует вербену, у него будет немного времени, чтобы избежать реакции и выжить.       Кванхэ обступил дом со всех сторон, чтобы заметить другие изменения. Это всё ещё мог быть просто воришка. Таких было немало в их краях. Детвора из голодных семей пробиралась в дома, ворошила всё в поисках риса, муки, овощей и бобов. Со стороны гор начало громыхать, предупреждая о скором дожде. Пахло молниями, зелёными растениями, животной шерстью, мокрой соломой; Кванхэ прислушался: раскаты грома, сверчки, переклички совок, постукивание бамбука, шарканье маленьких лапок по гравию. Обманчиво тихо. Кванхэ мягко ступал по камням, и всё равно было слишком громко. Он вошёл во внутренний двор, обойдя ханок, подошёл к другой двери. Лист бамбука остался в щели между верхней направляющей двери и косяком. Это либо ловушка, либо некто не трогал этот выход.       Кванхэ тихо сдвинул дверцу вбок, и лист бамбука сместился, выскальзывая. Кванхэ держал наготове клинок. Внутри пахло маслом, лаком и пеплом. Ничего примечательного. Он тихо закрыл за собой дверь, чтобы проникший не смог убежать, и стал медленно ступать по половицам, выучив за множество лет, какие из них скрипят, а какие — нет. Теперь он был бесшумным для живого и слегка заметным для чуткого мертвеца. Глаза выцепляли все неровности. На полу отчётливо видны следы по оставленному пеплу, ведущие в сторону кухоньки. Кванхэ проверил спальни. Всё лежало на своих местах нетронутым. Циновки, матрасы, закрытые шкафы с нетронутыми халатами, цветы в дешёвой вазе, уже отбывшие своё.       Кванхэ покинул спальню и подобрался к углу, за которой скрывалась кухня. Он прислушался ко звукам. Теперь отчётливо были слышны дыхание, сердцебиение под слоями упругой одежды, сковывающей грудную клетку; возможно, бинты или наслоенные марли. Он ведь почти стопроцентно почувствовал и присутствие Кванхэ. Тогда почему же…       — Долго будешь там стоять? Или стесняешься?       Кванхэ дрогнул, и клинок в его руке тоже. Его заметили. И что ему делать?       — Войди. И убери свою тыкалку. Я пришёл не чтобы убить тебя. Нас может кто-то подслушивать?       Кванхэ остался за пределами видимости, прижимаясь спиной к стене.       — Вряд ли. На улице начинается дождь. Кто ты?       — Ты получил сегодня письмо?       Сердце грохотало в груди. Он должен сказать да? Должен сказать нет?       — Значит, получил, — голос у него был мужской, высокий, с северно-китайским акцентом. Маньчжур. Что маньчжуру нужно было от него? — Это было подставное письмо. Прямо сейчас гонец отправляет письмо от вашего старика во дворец, чтобы предупредить о твоём приезде.       — Что? С чего бы это?       — Ты настолько глуп? Переворот сейчас никому не принесёт достатка. Лишь убытки. Но у власти должен стоять наследник престола. И это не ты. Точнее, все считают, что это ты. И поэтому караван купцов, который отправится завтра вечером, на полпути арестует кавалерия, а тебя заберут и, может быть, повесят. Или четвертуют.       — С чего мне верить, что ты не лжёшь? Я даже не вижу тебя.       — И по чьей вине? Войди, и всё увидишь.       Кванхэ боялся. Поистине боялся. В такое опасное время нельзя доверять людям, так открыто говорящим о власти, о перевороте, его могли просто убить, как только он выберется.       — И всё же почему я должен тебе верить?       Некто на кухне цокнул языком по нёбу.       — Потому что папуля Ли очень страдает там и его приёмный сыночек должен наконец взять себя в руки и вернуть империю королевскому роду, — произнёс он издевательским голосом. Кванхэ распахнул глаза, но выдержал провокацию. Ему не так мало лет, чтобы вестись на такое. — Иди сюда, и я отдам тебе настоящее письмо от общины. А ты мне отдашь подставное, потому что завтра вместо тебя поеду в караване я.       — Что? Почему?       — Я больше ни слова не скажу, если ты будешь прятаться, как трусливая девка. Серьёзно. Тебе сто тридцать девять, а мне всего тридцать пять. Неужели все мы когда-то станем такими немощными стариками?       — Эй. Я вполне сносно себя чувствую. Я не так часто пью кровь. Мои волосы ещё даже не поседели!       — Поразительное достижение. Ну так, мне долго ждать?       Кванхэ вздохнул. Всё равно делать нечего. Незнакомец засел в его доме и явно не уйдёт просто так, да и им в любом случае придётся встретиться лицом к лицу. Кванхэ покинул тень и появился в проёме кухни. Мужчина сидел за столом на полу, перед ним лежали чайник и чашка тёплого зелёного чая с листом мяты, плавающим сверху. Мужчина выглядел молодо. Его глаза даже без улыбки были приподняты и будто всегда насмехались над визави. Уши немного топорщились из-за прядей тёмных волос, щёку, переносицу и лоб исполосовал затянувшийся шрам. Глаза у него были тёмные, как у мертвеца, но от тела исходило особенное тепло. Он пах, как человек. Почти как человек. Но глаза…       — Кто ты?       — Меня зовут Цзинь Юнсянь. Но прошу называть меня Ичэнь.       — И зачем ты здесь?       — Я же сказал. Я завтра поеду вместо тебя. А для тебя есть письмо. Читай.       Он выложил на стол второй свиток. Совершенно такой же, какой он получил несколько часов назад, с такой же перевязкой и на той же бумаге, спрятанный в бамбуковой трубке. Недоверчиво поглядывая на незнакомца, Кванхэ осторожно присел на пол и взял свиток, разворачивая. Внизу так же стояла печать с рогатым квисином токкэби.       «Девятый месяц, двенадцатый день, год огненного дракона.

Светлый Кюн Кванхэ, надежда Чосона!

Предыдущий свиток — тень для узурпатора, дабы его глаза ослепли. Старейшина Пак Инчжун, как мы предвидели, передал ложь во дворец, и стража Кымгун ждёт караван. Вы же избегайте дорог Ханяна. Сядьте на коня и следуйте в обход через леса Намсана, где тропы стерегут квисины. Свиток несёт карту: держитесь теней, минуя храмы, до истока реки Чхонгечхон. Там вас встретят. Вместе вы достигнете Лисьей Норы. Пусть звёзды укроют вас от его взора.»

      Кванхэ тяжело вздохнул, потирая лицо ладонями.       — Интриги…       — Они самые, Ваше Величество. Соскучился?       — Эй, не зови меня так. Я всего лишь бастард, а не король.       — Будешь им скоро.       — Мог бы и повежливее общаться. Я старше тебя на сто лет.       — Мне звать вас гэгэ?       — А что это?       — Вот именно. Послушай, Кванхэ, сейчас неважны формальности, — с лица Ичэня сошла игривость, он наклонился и упёрся локтями в стол, жестикулируя кистями. — Мы обменяемся одеждой, и ты уедешь отсюда на рассвете, пока ещё не проснулся город. Твой путь будет дольше, но ты будешь один, и ты прибудешь в Ханян вместе с сопровождением чуть позже, чем я под стражей.       — Это ведь опасно.       — Что ты говоришь? Я пробыл на полигоне несколько месяцев, меня резали и отрывали конечности. Так что арест — всего лишь цветочки.       — Какой кошмар… как это?       — Ну да, ты же не знаешь. Никто не знает. И папка твой сейчас там переживает свои не лучшие дни, — Ичэнь выпрямился и задрал рукав халата, демонстрируя шрам на плече, формирующий молнии, которые когда-то соединили два куска тела воедино. — Это не моя рука, а рука твоего папки. И он ходит с моей рукой. А ещё мой глаз пересадили ему, а его — мне. Над нами издевались так, как ещё никогда не издевались на этой земле. Нас разве что не разрезали, как кроликов, вываливая внутренности на доску. Хотя моя участь была такова к зиме.       Кванхэ побледнел.       — Я так и знал… что случилось что-то… но чтобы так…       — Хисын там находится с первого дня, как попал во дворец. Полигон является секретом академии, никто о нём не знает, и часть учеников Сонсюнгвана тоже. Только доверенные лица. Ну как. Почти всех их готовят к казни. И внучку Шин Сурёна тоже.       — Что? — Кванхэ распахнул глаза. — Внучка Шин Сурёна… Как же так…       — Теперь ты понимаешь, почему империя нуждается в тебе? Каждый день в столице арестовывают с десяток крестьян. Женщин, детей, мужей, стариков. Кого-то отсылают ссылками в провинции и другие города, и вы с удовольствием едите их на завтрак. Кого-то ждут каторжные работы. Кого-то — продажа на зерновые поля, которые распахали те, кто захотел получить землю, янбан или простые санмин. За счёт изменников владельцы полей становятся богачами, потому как освобождаются от налогов, а казна короля растёт. Империя приближается к краху. А ты сидишь здесь? — Кванхэ чувствовал давление и ужас. Ичэнь, посчитав, что слегка перегнул палку, сел обратно. — Но есть кое-что ещё.       — Что?       — Ты будешь лишь временным правителем, пока не вернётся истинный наследник.       — Истинный?       — Кюн Чонвон.       Кванхэ так поразил сей довод, что он тут же покачал головой.       — Чонвон мёртв. Он погиб на войне в Поднебесной. Отец не верит в это, но ни одного письма…       — И ты веришь в это? — Ичэнь фыркнул. — Чонвон жив. Есть вампир, который видел его и который держит при себе вещь, очень нужную ему. Как только империя встанет на ноги, этот вампир вновь отправится в далёкие земли, куда ушёл наследник, и даст ему толчок. И тогда он вернётся на родные земли.       — И что это за вампир?       — Не могу сказать тебе сейчас, но вы увидитесь, когда ты встанешь у власти. Сейчас этот вампир на хорошем счету у короля, и нельзя позволить нарушить эту связь.       — А какая выгода ему с возвращения Чонвона? Зачем ему это?       Ичэнь хмыкнул.       — Ты всё узнаешь сам.       — Как ты выбрался?       — Мне помог Ён Кисун.       — Ён Кисун? — Кванхэ моргнул. — Он ещё жив?       Ичэнь рассмеялся.       — О, ещё как жив! Живее живого! Именно он заправляет всей академией, и именно он нанёс первое увечье Хисыну, полоснув его поперёк горла, — от этого признания Кванхэ продрог. — И всё же он помог мне сбежать, и теперь я здесь. Кисун стоит на стороне народа. Это ведь он помог всем вам, королевским чадам, явиться на свет.       Кванхэ помрачнел, предаваясь блеклым смазанным воспоминаниям о дворце.       — Верно… мне всегда казалось, что он нас любит. Всегда лечил меня, а болел я в малом возрасте часто.       — Тебе виднее. Ну что, всё ещё не веришь мне?       — Не знаю, что и сказать. Скорее да, чем нет.       — Да — не веришь, или да — веришь?       — Второе.       — Превосходно. Значит, собираем тебе припасы, находим коня, и к часу кролика ты будешь уже по направлению в Ханян.                            Караван из тринадцати повозок, запряжённых волами, с грузом риса и шёлковых тканей, собирался отправиться к началу часа козы. Они выстроились вдоль берега реки Тэдонган, отражавшей послеполуденное солнце. Влага окутывала тела, и сентябрь не был к ним милостив: в одно время они жарились на солнце, в другое — дрожали от холода. Повозки, сколоченные из сосны, с потемневшими от дождей бортами и железными ободами колёс, поскрипывали. Пара мощных волов с бурой шкурой, покрытой пятнами грязи, и изогнутыми рогами стояла и ждала отправки. Ярма волов были украшены алыми лентами для удачи, копыта месили глинистую тропу, оставляя глубокие борозды.       Купцы в серых и выцветших синих халатах из конопли суетились в тени крепости Пхёнъянсон: старик затягивал узлы на мешках риса, что громоздились в повозках, угрожая перелиться через край; юноша с мозолистыми руками бережно укрывал свёртки лазурного и пурпурного шёлка, мерцающего, как воды, соломой, чтобы уберечь от пыли. Их головы покрывали соломенные шляпы и грубые повязки из ткани, завязанные узлом на затылке, а пояса позвякивали медными монетами и мешочками с солью. Слуги в потёртых халатах из пеньки таскали корзины с сушёной рыбой и ююбой.       Старший купец покрикивал:       — Рис в задние повозки, шёлк — вперёд, чтобы не запылился! Рис в задние повозки, шёлк — вперёд!       Его голос тонул в низком мычании волов. Другой старик с бамбуковым веером в руке бормотал о ценах на рынке Ханяна. Там всё сильно дороже, чем в их захолустье. Слуги, обливаясь потом, поливали водой колёса, чтобы заглушить скрип. К каравану вдруг подъехал на гнедом скакуне юноша аль мужчина, неизвестный никому из них. Нос и рот его были спрятаны под тканью, оставляя лишь глаза, халат его был чистым и дорогим — у купцов глаз был замётан на такие. Старик с бамбуковым веером отошёл от каравана, рассматривая коня вблизи. Тоже был недурен.       — Куда направляетесь, господа?       — Ханян.       — Могу ли присоединиться к вам? Долг зовёт меня в столицу.       — А сам чего не едешь? Неужто хочешь нас ограбить?       — Взгляните на меня. Разве я похож на разбойника? У меня есть письмо из столицы, — он достал из-под полы халата свиток, и хорошую дорогую бумагу сразу было видно. — Показать не могу, послание секретное.       — Что же тогда вы не едете с личным сопровождением?       — Старейшина Пак сообщил, что оповестил вас о моём приходе. Разве нет?       Старик пожевал губы, обдавая себя ветерком от веера. Другой старик, что погружал мешки и командовал отроками, отошёл от дел и приблизился к ним, осматривая коня и его владельца. Он уж точно не из обычных крестьян.       — Никто нам ничего не говорил. Но, слушай, парень, — начал второй старик. Его морщины на лице были более глубокими, чем рисунки на коре многовекового дуба. Они оба пахли людьми. — За достойную плату мы поможем тебе добраться до Ханяна.       — Сколько?       — Сорок ян, парень. Путь неспокоен — Кымгун рыщут у Кэсона, да и разбойники в горах могут напасть. Платить будешь серебром или шёлком? Будешь в Ханяне через пять дней.       «Пять дней, — подумал Ичэнь. — Кванхэ же прибудет через неделю.»       — Отлично. Плачу серебром.       Ичэнь достал из-под седла мешок, наполненный битком монетами, и протянул старику. Тот сразу развязал его и достал горсть самых настоящих серебряных монет с отверстием внутри. Не подделка. На его лице появилась жадная, довольная улыбка. Он насчитал внутри с пятьдесят ян, но сделал вид, что там ровно столько, сколько он потребовал, и пошёл обратно к каравану. Ичэнь, смотря им двоим вслед, тяжело вздохнул. Этому пути цена — двадцать ян. Не больше. Ичэнь улыбнулся. Купцы ещё не знали, с чем им придётся столкнуться на пути.       Кванхэ двигался на юг уже седьмой час, держась подальше от главной дороги, что вела через Саривон к Кэсону, где были расположены патрули кавалерии, разыскивая беглецов. Вместо этого он выбрал узкую тропу, петляющую через леса и холмы к востоку от реки Тэдонган, ведущую к деревне Сончхон, примерно в восьмидесяти восьми ри от Пхёнъяна. Тропа вилась вдоль глинистых склонов, укрытая зарослями ивы, корни деревьев выступали из земли и густая зелень скрывала его фигуру и его низкорослую лошадь с тёмной гривой. Природа встречала его сурово: тёмные сосны чередовались с голыми скалами, а река, бурлящая внизу, отражала серое небо с надвигающимся дождём. Вдалеке за рекой высились силуэты гор Морасан. Кванхэ, сжимая поводья, вёл лошадь осторожно, чтобы копыта не стучали громко, и держал голову низко, пряча лицо под соломенной шляпой, чтобы случайные прохожие не запомнили его черт.       Лес кончился, и началась тропа среди равнины. Кванхэ заметил крестьянина с корзиной ююбы, идущего навстречу. Он натянул шляпу пониже, ответил на приветствие, не поднимая глаз, а затем свернул в заросли, где гинкго укрывали тропу. Следующие встречные в лице пары охотников с луками и крестьянина, несущего вязанку хвороста, прошли мимо, не обратив внимания на одинокого путника. К вечеру, пройдя около семидесяти пяти ри, Кванхэ остановился на привал у заброшенной хижины в сосновом бору, в пяти ри от Сончхона. Хижина с покосившейся соломенной крышей и треснувшими стенами из глины была пуста, внутри пахло сыростью и старой соломой. Он привязал лошадь к дереву, дав ей немного ячменя из мешка, сам испил воды из источника, набранную во флягу. Сев на циновку, он прислушался к звукам леса: шороху ветра и далёкому вою.       В сумерках, укрытый тенью сосен, Кванхэ разжёг крохотный костёр, прикрыв его ветками, чтобы дым не выдал, и, не снимая соломенной, лёг спать, зная, что тени Чосона хранили его путь. Ичэнь поведал ему о том, что Ханян теперь не тот, что прежде. И ныне жизнь империи разделена на до и после.