Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Все духи, пришедшие сюда, вы, привязанные к земле и витающие в воздухе, — будьте все вы счастливы и внемлите сказанным словам.

Внемлите, о духи! — будьте милосердны к людскому роду, и днём и в ночи приносящему свои жертвы, ревностно охраняйте людей!

Ратана сутта. «Сокровища»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, сентябрь

Чеджу-до

      Далёкие острова, отделённые от материка угрюмыми водами пролива, каждый лунный цикл принимали на свои земли отправленных в ссылки преступников, и их руки вылавливали жемчуг для продажи материку; отсылали в ныряльщики или работники полей. Море беспощадно обращалось с каждым, кто уходил на глубину, и старалось забрать как можно больше жизней. Шаманы проводили ритуалы прощения с душами несколько раз в лунный цикл. Шаманы и их семьи избрали для своего обитания гору Халласан, пели песни, обучали детёнышей жизни, знакомили с природой и законами мироздания. Первая история, которую рассказывали на Чеджу-до, называлась «песенным сказом о Небесном владыке». Отправленные в ссылку каторжники знали лишь о новых законах конфуцианства, о правилах Неба, и материк забыл о том, с чего всё начиналось. Забыл и о своих материковых сказаниях. И тогда дети острова рассказывали им истории, и после длительных ныряний в ледяной воде это напоминало забытые дни, проведённые с бабушкой…       …В первый год, первый месяц, первый день и первый час шестидесятеричного цикла появилось небо; во второй год, второй месяц, второй день и второй час этого цикла возникла земля. Между небом и землей образовался зазор, который нерасторопно увеличивался, пока они не разделились окончательно. Небо стало посылать на землю росу, которую она собирала и впитывала. Они поддерживали связь друг с другом, и в этой связи зародилось всё сущее. Сначала появились звёзды, однако в мире ещё не существовало яркого света. В тот день пропел небесный петух, а вслед за ним, подпрыгивая на насесте, пропел петух земной, и тут же небо на востоке озарилось. Увидев это, Небесный владыка, Чхончжи-ван, послал в мир два солнца и две луны. Так появился свет.       Но солнца и луны всходили парами, поэтому днём стояло адское пекло, а по ночам — страшный мороз. И днём, и ночью люди страдали. В те далёкие времена животные и растения всё ещё умели говорить, и потому в мире царил страшный гомон. Живые и мёртвые сожительствовали: позовёшь живого человека, а откликается мертвец. Чхончжи-ван не разделил мир на тот свет и этот — отделились лишь небо и земля, а всё прочее — люди, животные и растения, жизнь и смерть — пребывало в путанице. В мире ещё не воцарился порядок. С тяжёлым сердцем взирал на земной хаос Чхончжи-ван.       Небесный владыка царствовал в небе, а на землю у него не было управы. Он размышлял о том, как же помочь миру достичь гармонии, но сколько бы он ни думал, достойного решения на ум не приходило. Однажды Чхончжи-ван размышлял о хаосе и порядке. Изнуренный, он заснул и увидел удивительный сон. В том сне он молча взирал на два солнца и две луны, а потом вдруг проглотил по одному из каждой пары. Проснувшись, он понял, что это необычный сон. Чхончжи-ван поразмыслил и истолковал его так: чтобы справиться с мировым хаосом, ему нужны два сына, подобные солнцу и луне. Одного он пошлёт царствовать в мире живых, а другого — повелевать миром мёртвых, и тогда всюду установится порядок.       Вновь задумался Небесный владыка: он не мог в одиночку родить сыновей. И для исполнения его желания один из них должен править на земле, а значит, его матерью должна была стать земная женщина. Некоторое время король взирал с небес на землю, выбирая себе супругу…       — Похоже на историю о Тангуне.       Рыбацкая хижина полностью пропахла сырой чешуёй и горечью внутренностей. Горела лишь одна масляная лампа, освещающая низкий стол, за которым сидел мужчина в возрасте, всё ещё живой человек со стареющей кожей, посиневшей от ныряния. Его огрубевшие пальцы доставали из украденных моллюсков маленькие жемчужины. Джунмин сидел рядом и рассматривал перламутровый блеск крошечных шариков, которые мужчина принёс в их дом в благодарность за приют. По его рассказам, его отправили на остров, лишив семьи, за промах его сына на службе. Сына звали Мунхо, и служил он в городском патруле.       — Небесный правитель Хванин решает послать на землю своего сына Хвануна и ищет для него подходящее место.       — Верно.       — Да, — кивнул Джунмин. — По легенде, Хванин отправил своего сына именно в тот сформированный Небесным владыкой мир.       — И что он, нашёл себе супругу?       — Да, раз мы с вами сейчас живы.       …Небесный владыка пожелал взять в жены славившуюся красотой и умом госпожу Чхонмэн. Женщина жила в ветхой хижине и едва сводила концы с концами. Она хотела оказать достойный приём почётному гостю, однако у неё не нашлось даже плошки риса. Хозяйка обратилась за помощью к соседу Сумёну. Это был богатейший человек в округе, однако он отличался дурным нравом. Выслушав просьбу госпожи Чхонмэн, богач Сумён одолжил ей один тве риса, смешав зерно пополам с песком. Именно так, путём обмана и коварства, он и нажил свое богатство. Когда бедняки вроде госпожи Чхонмэн просили у него рис, Сумён смешивал его с белым песком; когда просили чумизу, подсыпал черный. Долг же ему возвращали чистым зерном и за один тве отдавали целый маль.       Дочери богача Сумёна были под стать отцу: бедных наемников, половших рисовые поля, девицы кормили не свежей пищей, какую ели сами, а гнилыми отбросами. А сыновья Сумёна были негодяями под стать Нольбу, жадному богачу из корейской сказки: не пролив ни капли пота, они разбогатели, присваивая чужое.       Госпожа Чхонмэн знала о коварстве Сумёна, но вынуждена была попросить рис у богатого соседа. Чтобы избавиться от песка, она не один раз промыла зерно. Наконец, когда от одного тве не осталось и половины, женщина сварила кашу и поставила тарелку перед гостем. Небесный владыка с радостью принял простое, но приготовленное от души угощение. Однако как ни старалась госпожа Чхонмэн вымыть из риса лишнее, песчинки все же попадались. То и дело чувствуя на зубах странный хруст, Небесный владыка недовольно поглядывал на хозяйку. Пришлось рассказать гостю о злодеяниях богача Сумёна. Узнав, в чем дело, гость побледнел от гнева. Он призвал повелителей и вестников грома, молнии и огня и приказал им сокрушить жилище негодяя, запалив в его печи яростное пламя. В Сумёна ударила молния, и он сгорел. Его сыновей и дочерей также постигла кара — они превратились в насекомых…       — Жестоко, но справедливо, — кивнул мужчина.       — Верно, — согласился Джунмин. — И жаль, что во все времена существуют и будут существовать подобные злодеяния… И даже поучительные истории не избавляют людей от этого.       — Поверить в наказание сложно, пока не столкнёшься с ним вживую, — печально ответил мужчина. — И немногие лишь сталкиваются с неприятностями. Остальные же проживают долгую жизнь, нажитую на чужих несчастьях.       — Увы, — кивнул Джунмин.       …Небесный владыка предрёк госпоже Чхонмэн, что у нее родятся два сына, и наказал дать им имена Тэбёль-ван и Собёль-ван. Он оставил ей два тыквенных семечка, чтобы в будущем сыновья могли найти отца, и вернулся на небо. Через некоторое время госпожа Чхонмэн родила близнецов, похожих на солнце и луну…       — Мама всегда рассказывала мне, что Тэбёль-ван значит «Большая звезда», а Собёль-ван — «Малая звезда». И в легенде Тэбёль-ван управлял миром живых, а Собёль-ван — миром мёртвых… пусть они и соревновались за возможность управлять миром живых. Собёль-ван нечестно выиграл их соревнование, да вот только не управился. Младшие всегда не хотят слушать старших.       — У вас есть младший брат?       Джунмин печально улыбнулся.       — У меня был старший. Он погиб в море.       — Соболезную вашей утрате.       — Спасибо.       Джунмин продолжал улыбаться, смотря на сверкающий жемчуг.       — Знаете, на самом деле, Тэбёль-ван значит не «Большая звезда». «Тэбёль» значит «великое различение и разделение». Тэбёль-ван сумел избавить мир от лишних солнца и луны, отделил мёртвых от живых, отделил людей от мира растений и животных. Он не злился на ошибки своего брата и помогал ему.       — Вам, кажется, близка эта история.       Джунмин кивнул. Мужчина не стал раскапывать личную боль сильнее. Его долгая жизнь подсказала: юноша повинен в смерти брата, а не одно лишь море. И это бремя ему суждено пережить самому.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, сентябрь

Ханян

      Они готовились к этому дню долгое время, но к такому нельзя подготовиться до конца. Солдаты обошли трущобы вдоль и поперёк, обыскали каждый угол, рылись в личных вещах и арестовывали всех, кто вёл себя подозрительно, слишком браво, кто препятствовал обыскам. Дом общины пострадал сильнее всех, дворцовые художники написали портреты всех учеников академии, которых приказано арестовать. За голову Хели значилась отдельная высокая награда. Портреты распространяли через указы, вывешивали на воротах и раздавали патрулям. Начались первые доносы, первые награды, народ из сплочённого идеей бунта спешно превращался в дерущихся за кусок посытнее падальщиков. Даже слухи о наследнике не ослабляют жажду улова. Буддийские свитки, найденные в архивах и в ходе обысков, сжигали на площади на глазах толпы.       Лисья Нора пострадала, и Хвангун испытывал крайнюю степень гнева от вида разодранных ширм и перевёрнутых вверх дном приватных комнат, где проводились закрытые встречи. Работающие девушки были перепуганы, часть из них ушла из кисэнбана под страхом ареста. Ноа исчез вместе с Хели, Солоном и Джааном. Хвангун считал себя обманутым и униженным. Он ходил по первому этажу, куда спускался редко, смотрел на разбросанные по полу веера, на сломанные фонари с порванными стенками. Солдаты допрашивали кисэн о посетителях, но каждая из них, не зря отобранная проницательным хозяином, отводила подозрения.       И только лишь богатые покровители не позволили Лисьей Норе рухнуть и исчезнуть. Не найдя на запястьях главы и работников клейм ереси, солдаты ослабили контроль над кисэнбаном, и пусть это не вернуло посетителей в том объёме, который приносил бы привычный доход, это урезало подозрения. Хвангун долго обдумывал принятое решение связать судьбу Норы с опасной игрой переворота и взвешивал свои сожаления и благоприятные последствия смены власти. Он не понимал, чего в нём больше: злости или переживаний. И многие из них были обращены к Ноа.       В один из дней кисэнбан было поручено осмотреть третьему пёну. Джака взял на себя ответственность за обыск кабинета главы и встретился с Хвангуном в приватной зоне. Владелец вновь вскинул руки, высказав недовольное: «В очередной раз!» — и повёл кавалериста за собой. Здесь тоже вещей поубавилось, забрали даже деревянные и фарфоровые фигурки лисов, срезали ширмы из рисовой бумаги, на которых были изображены девятихвостые лисы. Маски изъяли, относя их к ереси, несмотря на многовековое поклонение духам и богам природы, исходящее от древних шаманов, что населяли земли корейские ещё до формирования Трёх Королевств. Ныне всё, что не подходило под значения конфуцианства, приравнивалось к оскорблению и запрещалось. Даже корейская душа.       Ныне Хвангун стал просто Хван Шионом. Обычно окружённый красавицами в роскошных нарядах, теперь он восседал в одиночестве, его ласковое лицо хмурилось и морщилось от неудобств. Джака не стал садиться. Их разговор будет кратким.       — Где письмо?       — Я его сжёг, — просто ответил Шион. — Не дурак же я — хранить его у себя под сердцем. Милая наложница и её учёный-друг принесли его мне его с дюжину дней назад, и пусть оно было поручено вам, не мог же я сохранить его при событиях столь печальных для меня и моего дома.       — Что же там было написано?       — С памятью у меня всё совсем плохо стало… — покачал головой Шион, его светлые кудри более не были сверкающими. Джака нахмурился.       — Здесь нет места забавам. Вестник погиб.       — Почему бы вам не узнать обо всём от нашего друга в Сорон? Джиун-ши наверняка знает все нюансы. В письме говорилось о посланнике из заморья. Певчие птицы ныне столь шумны… Джиун-ши ведь знаком с посланником. И присутствовал на аудиенции по рекомендации самого Ён Кисуна…       — У вас много помощников.       Шион повёл плечами.       — А у кого их нет?       — Есть ли у вас известие, которое мне нужно знать?       — Есть. Но что я получу взамен? Мою обитель разрушили, моих девочек запугали, а мой милый мальчик пропал. Всё то, что я строил годами, станет пеплом уже к зиме. И всё по вашей вине, — Шион сощурился. — С чего бы мне дальше помогать вам?       — Это было неизбежно. Мы на верном пути. Осталось немного. Кризис — необходимый этап для новой жизни.       — Мне нужны гарантии. Я больше не могу рисковать. Либо вы предлагаете мне достойные условия, либо я отказываюсь от ваших игр.       — Мы можем предоставить вам охрану из патруля для кисэнбана, а после того, как всё изменится, вы получите…       Шион прервал его движением руки.       — Девчонка мне всё это уже пообещала, и где она сейчас? Её голова будет оторвана от тела уже совсем скоро, и я сей участи для себя не жалую. На эти условия я подписался ранее, и награда мне уже положена. Не пытайтесь вертеть мной, старший Джака. Если у вас нет достойных предложений, то, прошу, не отбирайте моё время зря. И вас уже наверняка заждался ваш пён.       Джака не нашёлся, что ответить. В действительности он никогда не был хорошим переговорщиком и дипломатом, и сейчас его неудачный разговор с Шионом лишь опозорил его. Джака отозвал взвод солдат, оповестив, что здесь они закончили, а Шион, проводив всех из кисэнбана и затворив двери, тяжело вздохнул. Вся эта идея о перевороте его совершенно изматывала. Он лишь надеялся, что всё действительно кончится, и место ему будет у самой вершины золотой горы. Патруль отправился и дальше по дорогам города, а Джака решил навестить хорошего знакомого-аптекаря, чья лавка была размещена на одной из ходовых переплетенных улиц рынка.       Близился октябрь, и небо всё чаще серело. Вскоре должны были полить очередные дожди, и без того преследующие земли весь август. Ёнсо погружал в глиняный горшок чайные листья, в другой — рис, заливая его водой и оставляя на террасе в тени, накрыв крышкой. Мама так и не вернулась, и старший брат запрещал ему вспоминать о ней. Спина всё ещё саднила от того, с какой силой брат ударил его в последний раз, когда он сказал о ней. К ним пришли солдаты из дневного патруля и обыскали весь дом, спросили, где взрослые. Он и хотел им сказать, что мама пропала, пусть они её ищут! Они ведь смелые воины, они делают всё ради их города! Они обязаны найти маму, ведь их все боятся, даже самые опасные преступники! Старший брат почему-то не разрешал ему рассказывать о маме и соврал, что она отправилась на рынок за травами.       Ёнсо вытер слёзы, скатившие на щёки. Его кожа давно не видела ни воды, ни масла, волосы его спутались, голова чесалась, на ногах появлялись ранки и не заживали. В доме было тихо, Ёнсо аккуратно задвинул за собой дверь с выгоревшей на солнце рисовой бумагой. Из спальни в мужской половине дома раздался кашель. Две их младшие сестрички теперь жили вместе с ними, потому как в женской половине за ними больше некому присматривать. По скрипучему полу Ёнсо дошёл до спальни и заглянул внутрь. Старший брат качал на руках маленькую девочку, проживающую свою третью осень, она была больна. Самая младшая сестра, что не успела прожить и года, лежала у подушек неподвижно, её кожа выглядела совсем бледной и даже голубой. Ёнсо было страшно смотреть на неё.       — Хён, я всё сделал.       — Отлично. Там много риса?       Ёнсо неловко помялся.       — Было много песка… я постарался вымыть…       — Я же просил, проверяй рис, когда размениваешь его! — раздражённо бросил он. — Мы отдали за него мамин праздничный халат! Это была дорогая ткань, которую ей подарили на женитьбу, и ты так глупо ей распорядился? И сколько там риса?       — Больше половины горшка…       — Этот халат стоил как мешок чистого риса! А тебе продали мешок песка.       — Прости, — Ёнсо мужественно старался не плакать. — Я пойду и найду ещё рис…       — В этом нет нужды, — брат покачал головой. Только сейчас Ёнсо увидел тёмные круги у него под глазами и усталость, заставляющую тело рассыпаться. — Хисо уготован лишь один путь… она тоже отправится к маме…       — Ты знаешь, где мама, хён?       — Мама умерла.       — Нет!       — Да, Ёнсо. К сожалению, это так. Мы одни.       — Нет! — синяк на спине заболел сильнее лишь от одной мысли о любимой маме. Ёнсо вцепился взглядом в сестричку, засыпающей на руках у брата. — Хисо… Хисо очень плохо? Хён, нужно пойти к лекарю…       — Он не поможет.       — Поможет! Они всегда помогают! Дядя Ким…       — Не спорь, Ёнсо. Ты ничего не знаешь о мире. Поэтому просто послушай меня и веди себя так, как я тебе говорю.       — Дядя Ким поможет! Хисо не умрёт! — только он сказал это, как осознание в полной мере открыло ему глаза.       Ёнсо внезапно понял: Хисо умирает. Она плохо ела уже много дней, она больше не бегала по дому, она всё время спала и совсем редко просыпалась, чтобы выпить воды. Хён увидел это понимание на его лице, и совсем на короткое мгновение его глаза выразили скорбь и горе. Ёнсо выбежал из спальни, сдвинул дверь и, не обратив на крик брата внимания, побежал по улице, разрезая ступни мелкими камнями. Он стал ещё тоньше и меньше. Город вокруг него стал ещё больше и разрушеннее. Трущобы, в которых они жили, потеряли всякий цельный вид. Стены были проколоты, горшки разбиты, всюду слышался плач тех, чьих близких увели, отослали на дальние острова, приговорили к казни, избили малыми или большими палками. Ёнсо, несмотря на малый возраст, видел, что происходило вокруг, слышал разговоры, не утихающие даже при детях.       Для него это было привычной жизнью. Разве могло быть иначе? Страдания и боль — то, что окружало всех людей. Миром всегда правили страшные существа, способные решить, кому жить, а кому — умереть. Они повелевали всем живым и всем мёртвым. Они восседали на тронах, шептались во дворце, изменяя мир и жизни людей. Ему их было не понять, и им его — тоже. Семьи людей и семьи чудищ были разделены по рождению, и ни одному не понять невзгод другого. Его старший брат молился Нефритовому Императору. Сам гнал его, стоило совершить глупость, и тайком веровал в ересь…       Ёнсо вылетел за угол и налетел на телегу, запряжённую мулом, и упал, обдирая себе ладони и разрывая на коленях штанины. Незнакомая (или знакомая?) бабушка помогла ему встать, твёрдо схватив за руки, но он грубо вырвался, даже не поблагодарил. Сердце стучало и от бега, и от страха, и он не успел даже испугаться телеги с мулом, или же он испугался, но не почувствовал этой перемены в ворохе чувств. Лавка аптекаря была всё ещё закрыта, но он знал, что мог попросить о помощи; так ему поведал тот мужчина из дворца, и его детское сердце отчего-то верило, что ему одному можно доверять. Чистые сердца всегда отражали свет друг друга.       Дверь ханока была закрыта, а на улице гудела толпа. Покорёженный хлипкий домик посреди рыночной улицы давно не приводили в порядок. Даже у аптекарей и травников дела шли на убыль, хотя болело всё государство, хворь забирала души ежедневно, но всё упиралось в одно — в нищету. Люди обменивали дорогие одежды, фамильные драгоценности, крупинки золота, рис и чистую воду на травы и мази, и круговорот драгоценностей на десятый день делал их непригодными, как бы хорошо их ни хранили — они кочевали из рук в руки разменной монетой, и красивый облик сменялся тусклостью и потёртостью.       Ёнсо постучал в деревянные крепления двери.       — Аптекарь Ким! Аптекарь Ким! Разрешите войти! Моя сестра умирает! Пожалуйста!       На мальчишку упала тень. Это была девушка взрослее его, в её возрасте уже можно было выходить замуж. Её тёмные жёсткие волосы были собраны в короткую косу до лопаток, бант на жакете чогори почти развязался, тёмная юбка, подол которой измазан в грязи, скрывал ноги. Она придерживала одной рукой котелок с водой, стоящий на голове, и гневно смотрела на него.       — Зачем ты тревожишь Тэрэ-оппу? Многие умирают и болеют, он не может помочь им всем! Хворь и его одолела! А всё потому, что такие, как ты, приносят её в наш дом! — она смотрела в полные непонимания и слёз глаза мальчика и не чувствовала сожаления. Только отпихнула его и вошла внутрь дома, грубо затворив дверь обратно.       Ёнсо потерял последнюю надежду. Если даже аптекарь Ким не мог ему помочь, то никто не сможет. Что же ему стоило делать? Члены его семьи умирают один за одним; отец его погиб, утонув в реке, мать пропала без вести, умерли от голода и болезней все братья и сёстры, на грани смерти была и Хисо, а что будет, когда умрёт Джунсо, его старший брат? Что будет тогда? Ёнсо вытер не успевшие рухнуть наземь слёзы, как дверь ханока вновь отворилась, а на него посмотрела грубая девочка с совершенно озлобленным и раздражённым выражением на лице. Ему захотелось бежать.       — Заходи, чего встал! Оппа зовёт тебя. Но если с ним что-то случится, то это ты будешь виноват!       — Тэён, — послышался из глубины дома взрослый мужской голос. Он действительно звучал слабо, но пока был напоен жизнью, — не будь так строга с ним. Он волнуется о своей семье так же, как и ты волнуешься обо мне.       — Только вот бегает просить помощи у других, а нам не у кого её просить! И в этом вся разница! Они считают тебя всемогущим…       — Полно, Тэён. Впусти бедного мальчика.       Тэён сильнее сжала в руках дверцу, ещё раз яростно взглянула на бедняка и отошла в сторону, пропадая в тени. Ёнсо кротко заозирался и ступил на платформу, и яркий солнечный свет сменился приглушённой тенью дома, чьи стены и окна были занавешены грязными тряпками. Свет через них почти не проникал. А когда Тэён задвинула за ним дверь, стало ещё темнее. Свет исходил лишь от растительных свечей и их тёплого нежного огня. Они стояли на блюдце на низком обеденном столе, стояли на подставке в спальне. И пахло тут именно так, как он представлял: множеством трав, среди которых не различишь одну, но, наверное, его хён смог бы отличить, его хён многое знает.       — Проводи мальчика ко мне. Он впервые у нас.       Тэён обиженно хмыкнула и с громким топотом пошла в спальню, даже не обернувшись. Их ханок был очень, очень маленьким, и о разделении на мужскую и женскую половину дома речи не шло. Они нарушали порядок небес, но не могли иначе, и к ним относились благосклонно. К тому же, как понял Ёнсо, Тэён служила аптекарю родной сестрой, и оттого грехов за ними не наблюдали. Из кухни он ступил на низкий пол коридора, ведущего справа в лавку, закрытую сейчас. Последней комнаткой была общая спальня.       Тэрэ сидел на циновке, укрытый одеялом, и читал потрёпанную книгу под пламенем свеч. Его волосы были распущены и лежали на плечах, ещё влажные. Пальцы были бледными и сухими, кожа вокруг ногтей потрескалась, у глаз скопились желтоватые пятна, которые виднелись даже при таком освещении. Ёнсо неловко помялся с ноги на ногу и поклонился мужчине почти до пола. Тэрэ спохватился и распахнул глаза, подняв руку.       — Не стоит, я же не король, а просто аптекарь.       Тэён покинула комнату тем же топотом, вызывая на лице брата улыбку.       — Не обрекай своё сердце на обиды, она просто переживает из-за меня. Она думает, что все мои невзгоды из-за моих пациентов, но это не так, — он хрипло рассмеялся. Ёнсо смотрел на него, и ему казалось, что аптекарь Ким похож на селезня так же, как его брат похож на оленя. Все хорошие люди похожи на животных. Так задумала природа. — Расскажи, что у тебя случилось? Это ведь ты стучал?       — Да… простите, господин, — промямлил мальчик. — Моя сестра умирает, моя Хисо… мы не знаем, что делать.       — Ох, малыш… — понимающе кивнул Тэрэ. — Твоего старшего брата зовут Джунсо ведь, правда?       — Да. Вы его знаете?       — Знаю. Он уже приходил ко мне с твоей сестрой. Боюсь, здесь я бессилен, малыш. Твоей сестре нужно хорошо питаться, и этим всё заканчивается. Все мы без еды учахнем, подобно цветам. Как природа чахнет без света и воды, так и мы. Сам ты кушаешь хорошо? — Тэрэ осмотрел его внимательно. Мальчик на вид был ниже и худее, чем должен быть в свои годы. — А твой брат?       — Господин, моей сестре нужна помощь…       — Мне жаль, малыш. Мы ничтожны под влиянием природы.       Тэён слышала, как ребёнок плачет и как её брат утешает его в соседней комнате. Она стояла над котелком, полным чистой воды, который сама едва обменяла на лечебные масла, вытолканные собственными руками. Их лавка закрыта уже третий день. Осталось совсем немного, и они будут голодать так же, как и все вокруг. У них осталась четверть мешка риса. Овощей было пока ещё в достатке — она целыми днями работала в полях и получала за работу продукты. Мяса они не видели уже больше года, да и то, что ели, было собачьим и жёстким. А сил на то, чтобы забивать собак, пока мясо не станет мягким, у неё не было. Купить они его тоже не могли. Люди ценили их заботу об окружающих, ценили их руки, способные излечить от болезней, но между своей семьёй и их они по-прежнему выберут свою.       Как же правило — позаботься и излечи лекаря, и тогда он излечит весь город?       Тэён слушала детский надрывный плач и измельчала смесь трав, наполняя лёгкие запахом природы. Годы, когда она могла плакать так же, давно минули. И ей было жаль.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Утренний туман с рассветом сгонял с листьев росу, в этом деле им помогали белки и птицы, трясущие веточки. Морось упадала на его голову и плечи. Кванхэ наслаждался единением с собой и окружавшей его природой, медленно приближающейся к своему завершению и погребением под зимними ветрами и снегопадами. Лошадь, отдохнувшая и полная сил, вела его к следующему поселению. На душе было неспокойно. Он переживал и о своём непростом опасном пути, и о том, что какой-то человек жертвует собой ради него. Оправдает ли он ожидания народа? Справится ли с той ответственностью, которую на него возлагают? На него надеются. И пусть это временно, пусть настоящего наследника ищут и ждут, ему придётся его заменить, а в это время нужно что-то делать с государством. Только вот что? Как он сумеет воссоздать давно утраченное и обращённое в пепел? Люди, вампиры и перевёртыши враждуют и грызутся не хуже хищников и их добычи. Или, правильнее будет сказать, не хуже двух самцов, дерущихся за территорию. Ведь среди народов нет жертв и убийц. Они играют обе эти роли.       Пополудни Кванхэ наткнулся на одинокую хижину, возле которой громко и надрывно мяукала старая кошка. Плохая примета. Он старался проходить мимо людей и прятал лицо, но что-то заставило его в этот раз остановить лошадь и всмотреться в домик. Он накренился от долгих лет, почва под ним сменила положение, разрушая стенки и пуская трещины. Кошка плакала и сновала перед порогом, потираясь худым боком о дверь, и внимательно смотрела на Кванхэ, разглядывая его заточённую в неумирающем теле душу. Она видела его насквозь, как и любая другая кошка, и что-то желала. Кванхэ доверял своему чутью. И подумал, раз ему предстояло становиться королём, ему стоит доверять чутью и впредь.       — Подожди, малышка. Отдохни ещё немного, — сказал он лошади, слезши с неё и привязав к торчащей из земли палки, которая раньше была основанием для чего-то.       Кванхэ подошёл к дверце и коснулся пальцами её, постарался сдвинуть, и посыпалась пыль вместе с трухой древесины. Рисовая бумага на стенах уже пожелтела и сожглась под касаниями солнечных лучей, нуждалась в замене, но не было заметно, чтобы в доме проживал мужчина, даже будь он стариком. Кванхэ не стал задвигать за собой дверь, чтобы проветрить. Кошка юркнула в дом и пропала в коридорах. Он попал на кухню, как это обычно и бывало во всех домиках. В щелях пола проклёвывались травинки и цветы. В очаге из речных камней тлели угли, пахло сосновыми ветками. На столике вразнобой стояли несколько керамических баночек с травами, их крышки перевязаны выцветшей верёвкой, а на одной из них, самой маленькой, вырезана кошачья лапка.       Из соседней комнаты донёсся тяжёлый надрывной кашель. Кванхэ повернул голову и тихо направился к спальной комнате. Он мужчина. Не будет ли невежеством заглянуть в женскую обитель? Отчего-то ему чувствовалось, что эта хижина принадлежала именно женщине. Кванхэ коснулся косяка выдвижной двери, чуть сдвинутой, чтобы кошка могла проходить, и остановился. Он нарушал чей-то покой. И становится неважно, в кого и во что он верит; ни один взгляд не станет разделять вторжение в чужие покои столь бесцеремонно…       Кванхэ опустил голову и постучал костяшками пальцев по двери.       — Прошу прощения. Могу ли я войти? Я увидел вашу кошку на улице и подумал, что вам может понадобиться помощь.       Ноги дрожали. Не совершал ли он ошибку? Сердце подсказывало ему, что как король он должен быть слугой своего народа, но каждая попытка помочь кому-либо превращалась в битву с собой и своими страхами не суметь помочь.       — Входите… будь вы разбойник или спаситель…       Голос действительно принадлежал старухе. Кванхэ слегка отодвинул дверцу, не поднимая головы, и осторожно ступил в комнату. Будет ещё большим невежеством рассматривать её комнату. Он увёл взгляд на циновку с матрасом, покрытым лоскутным одеялом, сшитым из старых халатов. Рядом с постелью стоял старый сундучок, в котором она наверняка хранила свои сокровища, собранные за долгую жизнь. В их время дожить до такой глубокой старости, в какой пребывала старушка, было едва ли непосильной задачей для человека. А она дожила. Она лежала на циновке, подложив под голову свёрток тканей, тяжело дышала и смотрела на гостя. Гость же на неё не смотрел, лишь себе под ноги.       — Вы путник, — тихо сказала она.       — Да, госпожа. Проезжал мимо и наткнулся на ваш дом. Могу ли я помочь вам? Вы больны?       — Да, господин. И больна я старостью…       — Могу ли я облегчить ваши страдания?       — Куда ты направляешься, путник?       Кванхэ всё смотрел на свои ноги и мыслил. Не случится ли чего, если он озвучит своё направление?       — На юг.       — Заглянешь ли ты в деревню Анджу?       Кванхэ прикинул свой путь. Он собирался идти вдоль реки и добраться до холмов, и, если ему не изменяла память тех мест, деревня находилась недалеко от холмов, и пусть ему было не совсем по пути…       — Могу, госпожа. Для чего?       — Я бы хотела отправить письмо моей дочке. Они живут с мужем там.       — Почему же вы не живёте с ними, госпожа?       Старушка улыбнулась, и было в этой улыбке что-то не то.       — Да кому ж нужна такая старуха, как я? В наше время тяжело уж раздобыть еду для ребёнка, не говоря уже о его родителях… а прокормить старуху? А здесь я живу сама, ухаживаю за собой сама, и никакие хвори меня не трогали. Единственная моя беда — старость…       — Соболезную вам, госпожа.       — Не стоит. Умеешь ли ты писать?       — Конечно. Будет чем?       — Да. Открой мой сундук, найдёшь там бумагу, кисть и чернила… им уже много лет, но служат славно. Напиши письмо моей дочери и донеси его до деревушки Анджу, и небо всегда будет светить для тебя солнцем. Моя дорогая Юри, — начала беседу с дочерью старуха, смотря куда-то перед собой, пока Кванхэ сидел рядом на старом полу и писал письмо подсохшими чернилами. Кошка забралась к старухе и легла под боком. Женщина смотрела на край своей постели и словно видела там свою дорогую дочь, какой она была, когда они ещё жили вместе: юной девочкой, что радовалась каждому солнечному дню, каждой улыбке проходимца, каждому взросшему семечку… — Вот и пришёл конец моему пути в этом мире. Не переживай обо мне и не вспоминай, как о горе, я прожила хорошую жизнь и хочу, чтобы ты прожила свою ничуть не хуже. Я рада, что именно ты была моей дочерью, и другой мне не нужно. Я каждый день молилась за твоё здоровье и здоровье Ли Шиюна, за здоровье ваших детей…       Кванхэ закончил писать письмо, осторожно скрутил его и перевязал красивой лентой, которую выбрала старушка. Оказывается, она кому-то бабушка, и эта мысль заставила губы Кванхэ трогательно дрогнуть в улыбке. Семья — это хорошо. Семья — это лучшее, что может быть у любого существа, будь это человек, вампир или кот.       По воле неба Кванхэ остался в хижине до самого вечера. Он убрался в доме, почистил посуду и полы, протёр стены и столы, приготовил старушке рисовую кашу с водорослями и двумя морскими ушками, что было удивительно, сейчас их редко встретишь вне портовых городов. Он накормил кошку и отпустил лошадь пастись возле дома, накормил и старушку с ложки, усадив её в постели и подложив под спину свою сумку. Он провёл её в мир духов и мертвецов, в последний раз накормив её хорошей сытной едой, и оставил возле её кровати горящую свечу, чтобы её душа нашла путь. Кошка, легшая на её груди, застыла вместе с телом старухи, остывая.       Кванхэ крепко затворил дверь хижины, проверил все окна и оставил старушку в уединении с собой и всем миром. Оседлал лошадь и отправился на юг к холмам, у которых будет, если верить времени, поутру, а там же — и в деревне. Уже на рассвете он должен будет представить перед ней. В душе его горели любовь и нежность, порождённая теплотой отношений между родителями и детьми, трепет, с которым старушка любила свою дочь и её семью, пробуждала в нём воспоминания о своей семье и одновременно с этим губила. Он никогда не любил своих братьев и сестёр так, как следовало бы. Он никогда не любил маленького Чонвона, а сейчас понимал, что все невзгоды тех лет были лишь пылью в сравнении с тем, какие беды могли случиться у несчастного и брошенного человека. И смерть — не самое страшное, что могло случиться; он предпочёл бы её бесконечным страданиям и вечной борьбе с миром, вечному наблюдению за битвой природы и цивилизации.       К середине часа тигра он добрался до холмов. Они раскинулись как замершие во времени зелёные волны, и лишь трава в них блестела от ветра. Они были объяты серебристой дымкой, идущей от реки и поглощающей каждый участок земли, провожая заблудшие души обратно в тени после ночных прогулок под взглядом мамы-луны. По холмам текут тонкие юркие ручьи от самых верхов к низам, образуя скромные водопои для животных, боящихся шума проворной, а иногда и смертоносной реки. Берега её были усыпаны галькой, и Кванхэ вёл лошадь поодаль, чтобы не травмировать её копыта.       К началу часа кролика Кванхэ остановил свою лошадь на входу в деревню Анджу. Так гласила табличка. Кванхэ снял с головы капюшон, позволяя утреннему, едва пробудившемся солнцу поцеловать его в щёку. Самые худшие враги человечества — быстротечность времени и само человечество. Пение камышей добралось до его ушей, и Кванхэ прикрыл глаза, наслаждаясь ароматом прохлады и дышащих свободных холмов. Он вслушивался в разговор мира. В писки полевых мышек, в уханье ночных птиц в сосновом бору, ищущих себе место для дневного сна. Он вслушивался в мелодию реки и слышал смех давно усопших.       Холмы Тэдонган населены жизнью, и по ночам, когда туман оставляет после себя росу, они оживают по-особенному, позволяя детям и родителям воссоединиться вновь. Кванхэ почувствовал, как с ресницы на щеку покатилась слеза, и открыл глаза. Деревня встретила его разрушенными сгоревшими домами и трупами, обратившимися скелетами, одетыми в старую одежду. Бабушка молилась за жизнь своих детей, не подозревая, что дни их жизней давно сочтены.                     — Вы умеете обращаться с камнями и пускать их по воде?       — Глупость какая.       — Кому глупость, а кому — успокоение души. Глядите.       Они уже пересекли реку Тэдонган на пароме, и где-то вдоль неё обходными путями двигался Кванхэ. Они сделали привал у притока реки, чтобы набрать чистой воды и постирать вещи. Ичэнь стал рыться в каменистом береге, выискивая тот самый гладкий камешек, который ему подойдёт для этого, и отмерял его по всем параметрам: размер, плоскость, удобство расположения в руке, смотрел, как ложились на него пальцы. Юноши били штаны о камни, а Ичэнь разбивал камнями хрусталь воды. Хлоп-хлоп-хлоп — после каждого удара расходились ребристые круги.       — Разве не прекрасно? Хотите попробовать?       — Чушь. Лучше бы работой занялся.       — Я плачу вам как раз для того, чтобы не работать. А вам бы посмотреть на мир вокруг, понять его красоту. Скоро всё увянет.       — Больно ты весёлый. Сразу видно, не знаешь тяжести жизни.       Ичэнь широко улыбнулся и отвернулся к реке, расположив руки на боках и вдохнув полной грудью свежий речной воздух, наполненный густым илом и кислинкой водорослей, ласкающих босые ноги торговцев. И ведь парадоксальна жизнь текущая — кто угрюм, не видал на свете истинного горя; кто весел, это горе пережил. Волы стояли на водопое, хлопая хвостами себя по крупу, отгоняя надоедливых мух. Сентябрь близился к концу, а летнее тепло не спешило покидать их, позволяя в последний раз наслаждаться гостеприимной природой. На траве раскидали мешки ячменя, кормя животных. Привал не обходился и без работы: торговцы обходили телеги, проверяя оси на трещины, осматривали целостность колёс, проверяли, на месте ли ценный шёлк, не посырел ли он от нахождения рядом с рекой.       Трое мужчин развели небольшой костёр, чтобы приготовить в медном котелке кашу на всех. На расстеленных циновках сидели старики и юноши, обсуждая самые разные новости: о ценах на рис в Ханяне — пять ян за мешок! — о разбойниках в горах Хванхэ, о кровопийцах, а затем старики били их свитками по затылкам, приучая к удержанию языка за зубами. Ичэнь слушал их и усмехался, не принимая на свой счёт. У него была миссия, и вся вереница событий и мимолётные связи с людьми продлятся недолго, пусть и повлияют на его судьбу крупно. Помощники торговцев шушукались о вампирах, не зная, что сами едут прямиком в их лапы. Арестуют ли их? Заподозрят ли в союзе с наследником? Или же поверят старейшине — и отпустят? А может, даже заплатят им за совершенную работу и сопровождение важного преступника?       Ичэнь склонялся к последнему. Чтобы удерживать в государстве контроль и заставить народ следовать за собой, стоило просто задать правильный стимул. И сейчас это — плата. Народ способен убить кого угодно по приказу, если получит взамен достойную плату и возможность прожить ещё немного без нужды и выживания.       — Эй, парень, ты-то есть будешь или нет?       Ичэнь сверкнул в ясных лучах карими глазами. Только если внимательно присмотреться, в них можно будет разглядеть отличия.       — Если уж найдётся для меня одна порция, то я с удовольствием.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

             Стол Государственного Совета за прошедшие годы и десятилетия не видел столько народу, как сейчас. Во главе неизменно сидел король. Он сложил в замок руки перед собой и упёрся локтями в стол, хмуро глядя на блестящий стол. Служанки с бледными живыми лицами принесли графины с водой и кровяное желе, в которое были воткнуты маленькие декоративные шпажки из дерева. На Совет прибыли многие по приказу короля. По его правую руку сидел советник Кан Тэхён в чёрном обличие, и всем своим видом напоминал тёмное небо в разгар бури. По левую сторону от короля сидел Чхве Бомгю. Он прикладывал спину к ровному стулу, сохраняя осанку, но со стороны было заметно, что более его нахождение здесь не придаёт ему уверенности. Далее сидел Ён Кисун. Белые волосы были собраны в узел на затылке. Обычно кат придавал ему более грозный вид, но без него Кисун выглядел обычным уставшим стариком, несмотря на свежий лик; брови и ресницы его поседели, глаза помутнели.       — Нам стоит разработать план действий, — предложил он. — Всем вам понятно, что к нам едет бастард, а не наследник, но с учётом того, что наследник мёртв… именно бастард имеет право претендовать на трон. И он это сделает.       — Прошу прощения, — Моу Бэй заправил длинную прядь за ухо. Его вид не соответствовал нормам приличия, и одет он был по иной моде, халат его был более блестящим и многослойным, парящим вокруг него а волосы никогда не собирались даже в хвост, и всё же он был терпимым гостем при дворе. На эти вольности закрывали глаза. — Я ни в коем случае не умаляю важности ваших слов, господин Ён, но наследник не мёртв. И ему не умереть, пока пророчество делает свой отсчёт.       — И вновь вы о пророчестве! — хмыкнул Ли Сенчжан, командир по дисциплине патрульных гарнизонов. — Никакого пророчества нет. Это всё ересь.       — Может быть, и так. Однако наследник жив. И это лишь вопрос времени — его возвращение.       — Почему вы так думаете? — дипломатично спросил Джиун. Его рост во дворце был стремительным, но это никого не удивляло; отказавшийся от связи с дезертирами и изменниками, помогающий королю и учёной академии, он был щедро вознаграждён не только рекомендациями Ён Кисуна, но и расположением короля.       — Не думаю, господин, а знаю. Видел его своими глазами. Наследник проживает в северных землях с кочевым народом, учится траволечению и пониманию все сущей природы. И его возвращение будет грозить всем нам переменами. Никто боле не будет знать мир и всё сущее так, как будет знать он, ведь придётся ему обойти весь шар земной.       — Вы считаете, Земля круглая? — усмехнулся Кисун. — Какова ересь! Земля есть плоскость, а небо над ней — купол. Это подтверждают слова великого учёного Чжу Си. А ваша ересь… — Кисун выпрямил спину, повернув голову к королю. — Ваше Величество, и вы позволяете этому еретику пребывать в вашем дворце и, что боле, присутствовать при Совете, который не созывали с сотню лет?       — Нам приходится прибегать к крайним мерам, глава Ён, и вы это понимаете, — вкрадчиво произнёс король. — Я бы хотел послушать сторону янбан. Чхве Сумин, что вы думаете?       Чхве Сумина при дворце знали все. Он блистал знаниями Четырёх книг и Пяти канонов, что принесло ему первую должность в Министерстве военных дел. Сумин отличился перед взором народа как организатор патрулей против разбойников в Кёнсане; там же располагалась его родовая усадьба, близ Тэгу. К его заслугам причисляли подавление локальных бунтов простолюдинов и укрепление стен крепости; он совторил из себя защитника конфуцианского порядка. Его сын, Ёнджун, шёл по стопам отца и готовился к экзаменам, чтобы вступить в военную академию — сыну губернатора место лишь там. Он и его лучший друг Чонъюн проходили подготовку у лучших учителей.       Сенчжан недолюбливал Сумина, и пусть сейчас не стоило прибегать к переживанию чувств, это невозможно было скрыть. Его собственный сын дружил с сыном Сумина, только вот ни о какой военной академии речи ни шло. Позор семьи скрестился с расположением короля, и Сенчжан хмыкнул, подумав о том, что король зря выбирает себе не тех союзников. Кем бы ни был король, каждый из них смертен.       — Ваше Величество, — начал он, обводя взглядом собравшихся, — учения Чжу Си учат нас, что гармония Неба и Земли зиждется на справедливости и порядке. Бастард или наследник — не суть, если его приход угрожает устоям Чосона. Я верю, что слова о пророчестве, будь то ересь или истина, не должны отвлекать нас от долга. Мы обязаны укрепить патрули, дабы ни один мятежник не прошёл через Намдэмун. Но казни и обыски в Чхонгечхоне лишь разжигают гнев простолюдинов. Я предлагаю усилить дозоры в Хэджу и Кэсоне, но смягчить репрессии, чтобы сохранить лояльность народа. Ибо без добродетели Ин власть — лишь пустой трон. Что до формы Земли, — он слегка повернулся к Моу Бэю, — плоская она или круглая, это не меняет нашего пути. Перед нами сейчас задачи гораздо более примитивные и простые: не дать государству рухнуть, а стоит оно, как вы все могли заметить, на бамбуковых тростинках.       — Не послышалось ли нам, что вы, говоря об упадках государства, тем самым оскорбляете короля, губернатор Чхве? — едко спросил Сенчжан.       — Ваше обвинение несправедливо. Все мы виновны в этом. Первые, кто терпит на себе голод и смерть, — люди и простолюдины. Самые низшие из нас. До верха беда доходит медленно, но, поверьте мне, шаг её уверен. Если мы не укрепим основы, бамбук, на котором стоит государство, сломается под тяжестью гнева простолюдинов. Моя преданность учению Чжу Си и королю не подлежит сомнению.       Кан Тэхён подался вперёд. Его взгляд, острый, как клинок, впился в Сумина.       — Чхве Сумин, ваши слова о милосердии к простолюдинам звучат красиво, но пахнут слабостью, — произнёс Тэхён с едва скрываемой угрозой. — Усиление дозоров в Хэджу и Кэсоне — разумно, но смягчение репрессий? Это приглашение для Варгр пролезть в Ханян, подобно крысам через щели. Я же предлагаю удвоить казни в Чхонгечхоне и выжечь гнездо ереси в Лисьей Норе. Простолюдины поймут только силу.       Чхве Бомгю нервно сжал свиток в руках. Его синий халат был скромнее, чем у Тэхёна, а без шляпы он выглядел моложе и уязвимее. Он с недовольством взглянул на своего визави, в редкий час не разделяя с ним одного мнения.       — Господин Кан, казни лишь умножат слухи и убедят народ в том, что мы ему — враги, — сказал Бомгю. — Я согласен с господином Чхве: дозоры нужны, но гнев простолюдинов опасен. Мы не сумеем дать им отпор, кто мы против целого государства? Законы не остановят тех, кто готов убивать и разрушать, и даже наши копья и мечи не ровень сотням тысяч клыков. Отчёты говорят, что бунты в провинциях растут, и их уже невозможно сдерживать. В столицу отсылаются сотни писем ежедневно. Если мы потеряем лояльность народа, как сможем удержать стены? Я предлагаю раздать рис из складов, чтобы успокоить толпы.       Чхве Сумин согласился с идеей секретаря. Ли Сенчжан фыркнул, его лицо, покрытое морщинами, исказилось в презрительной гримасе. Он постучал пальцами по столу, где лежали миски с кровяным желе, и взял одну шпажку, смакуя на языке сладко-пикантный вкус крови.       — Рис для простолюдинов? — бросил он. — Бомгю, вы слишком молоды, чтобы понимать: доброта — это слабость. Даже мой сын, Санвон, понимает, что совершенное добро не существует, и если дать человеку добро — он не отплатит тем же. Желая сделать, как лучше, мы обрекаем самих себя на смерть. Жизнь никогда не будет похожа на сказку, где добро побеждает зло.       — Господа, позвольте мне напомнить, — вмешался Моу Бэй. — Если вы будете жечь и казнить, вы лишь ускорите крах. Я предлагаю не тратить силы на простолюдинов, а искать путь в наших сердцах. Я пришёл к вам, чтобы протянуть королю руку помощи и привнести истину, и она такова — начните со своей души, и тогда души народа засияют с вами. «Совершенствуй себя, чтобы управлять государством» — именно это написано в Великом учении, одной из Четырёх Книг. Также в трактатах Мэн-цзы говорится: «Добродетель правителя подобна ветру, а добродетель народа — траве: трава склоняется под ветром», — он закинул ногу на ногу, уложив ладони на колено, и насмешливо, как старик перед глупым внуком, улыбнулся. — Неужели вы забыли то, что изучали? Неужели некий иезуит, пришедший незнамо откуда и когда, знает больше вашего? А ведь моя душа принадлежит иным верованиям.       Ким Джиун усмехнулся, оценивая вызов, и поднял руку, привлекая внимание.       — Господин Моу, ваши слова о наследнике интересны и опасны. Вы правы, учение Чжу Си учит нас, что порядок важнее пророчеств. При этом я согласен с господином Чхве: казни разжигают гнев и не несут нам выгоды. В академии я слышал от учёных о бунтах — они начались из-за голода, а не ереси. Какой бы опасной ни была ересь, смерть опаснее. Если мы хотим удержать Чосон, нужно не только укрепить дозоры, но и послать инспекторов в провинции, чтобы проверить амбары. Иначе простолюдины поверят в пророчество, а не в нас.       Чхве Сумин кивнул Джиуну, но его взгляд вернулся к Сенчжану.       — Ли Сенчжан, вы говорите о мече, но забываете, что меч без добродетели режет и своих. Мой сын Ёнджун готовится к военной академии, и я учу его, что сила — в балансе. Каждый из нас должен этому учить своих детей. Если мы будем жечь Чхонгечхон, то потеряем не только простолюдинов, но и доверие тех, кто в нас верит. Кем мы становимся для наших детей? — и взгляд его не сходил с Сенчжана. Он всё знал. Он знал больше, чем было дозволено. — Я настаиваю: смягчите репрессии и дайте народу рис.       Кан Тэхён сжал кулак, его лицо потемнело.       — Баланс? — рявкнул он. — Чхве Сумин, ваш баланс — это дорога к предательству. Варгр уже у ворот, а вы хотите их накормить? Я требую, чтобы Министерство обороны обыскали Лисью Нору сегодня же. Хвангун прячет мятежников, и я не потерплю этого.       — Они обыскивали Нору уже множество раз и ничего не находили. Не стоит лезть в гнездо кукушки — оно всегда пусто, — безмятежно ответил Джиун.       Бомгю кашлянул, пытаясь разрядить напряжение, и согласился с Джиуном. Никого это и не удивило. Они вместе принадлежали Сорон, пока секретаря с позором не вычеркнули из списка членов.       — Господин Кан, обыски в Лисьей Норе только усилят слухи. Если мы дадим простолюдинам еду, они сами выдадут Варгр. Посмотрите на это с лучшей стороны: если мы сейчас позаботимся о народе, он встанет на нашу сторону. Какое животное станет откусывать руку, что кормит его? Доверие и без того подорвано тем, что множество жизней оборвано палачом или отослано на дальние острова в ссылки. Мы не можем так рисковать. И если грядёт переворот, если явится наследник, то никто не заступится за нас. Вы думаете об этом? Или титул советника короля вам дали за богатства семьи?       — Как вы смеете? — зашипел, словно змея, Тэхён, глядя прямо в разгорячённого Бомгю.       — Надо же, я вынужден согласиться с господином секретарём. Его мысли мне ближе, чем ваши, советник, — кивнул Сумин.       — Я того же мнения, — кивнул Джиун.       Сенчжан сжал челюсти, прожигая дыры в зарождающихся соперниках. Совет раскололся на два лагеря: на разрушающий смерч и милосердную руку. Король, всё это время молчавший, слегка прищурился, его пальцы сжали замок рук сильнее, но он не проронил ни слова. Власть ускользала сквозь пальцы, как песок, и он это понимал. Государство больше невозможно было контролировать; оно, как одичавшее без ласки животное, созвало воем стаю, готовую напасть.       Ким Ёнджэ нахмурился и закрыл глаза, голос членов совета стали утихать в веренице громких мыслей, заполняющим его мысли, словно дым от сгорающего куста. Сумеет ли он спасти свою жизнь, если сбежит раньше, чем начнётся переворот? Или же его судьба уже предначертана?       Ким Ёнджэ хотел бы знать наперёд, как ему стоило поступить, чтобы не допустить пожара из-за одного костра. Но, к сожалению, пророчества пишут лишь об одарённых людях. А он таким не был.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Капля упала в голубой глаз. Хисын скривился и отклонил голову, смаргивая неприятную каплю с ресниц, и следующая упала ему на плечо, ровно по контуру очерчивая изгиб шрама. Холод дождевой слезы заставил живую руку, находящуюся на грани между замерзанием и спокойствием, покрыться мурашками. Падающие с потолка капли предстали ему настоящей пыткой. Одна за другой они рушились о его голову и тело, и некуда от них было сбежать.       Сначала капли разбивались глухо и неслышно. Но спустя часы каждый удар превратился во встречу молота и наковальни. Верёвки не давали пошевелиться, и каждая капля, падая, вырезала крошечный кусок его воли. На полигон больше никого не приводили. Он был один уже нескончаемое количество дней и ночей. Здесь было холодно. Кожа потрескалась и иссохла, в местах, где перетиралась о верёвку, истончилась и свисала, содранная до мяса, иногда — до кости. Никто из учёных больше не приходил. Только стражники неизменно патрулировали эти тёмные коридоры, сокрытые внутри лабиринтных ходов академного городка.       В Чосоне разлад. Крах близок. Хисын уже чувствовал на кончике языка вкус свободы и долгожданной победы.       Иногда его навещают вместо живых и мёртвых видения. Он закрывает глаза, а затем открывает — Чонвон ласково гладит его по плечам, по истерзанной груди, сидит у ног, положив голову ему на колено, и плачет; или Чонвон лежит перед ним на полу на животе, согнув ноги в коленях, пишет что-то кистью на бумаге и рассказывает о своей жизни; Чонвон рассказывает о том, как ему нравилось ловить рыбу летними днями под присмотром Хисына; Чонвон рассказывает, как учился драться на мечах, как овладел тактиками «Мягкий Февраль» и «Гнев Хиганбаны»; Чонвон всегда светится, его глаза сияют, как звёзды, и голос полон тепла.       — Отец, я вернусь, мы снова будем вместе, — говорит он.       Хисын изгибает губы, не способный улыбнуться, и склоняет голову, насколько позволяет связанное тело. И вместо дождевых капель опадают его слёзы.       В другой раз Чонвон появляется у стены, сидя на корточках, и плетёт венок из сухих трав, которые растут из трещин в камне. Ему всё ещё шестнадцать, он достаёт пальчиками по одному цветку, бережно срывая его и извиняясь каждый раз перед природой, и напевает старую песню дрожащим, полным любви голосом.

Луна, сияющая в небесах,

Я молюсь тебе,

Отнеси мою молитву в Западный Рай,

К Будде Амитабхе.

Я хочу родиться там заново,

В цветке лотоса,

И увидеть родителей снова.

Луна, сияющая в небесах,

Я молюсь тебе,

Отнеси мою молитву в Западный Рай.

      — Отец, ты обещал показать мне море, — говорит он. Хисын хочет ответить, но горло сдавливает, и он лишь шепчет, а Чонвон улыбается, будто слышит.       Чонвон, совсем юный, бежит к Хисыну с корзиной ююбы, его халат испачкан землёй, а смех звенит, откликаясь в чёрством мёртвом сердце.       — Я нашёл это для тебя, хён, ешь, ты же голоден, — говорит он.       Хисын тянется к плодам, но они рассыпаются в пыль, и полигон снова становится пустой.       Иногда в одинокие ночи тьма полигона расступается, и появляется Ким Мунхи. Она стоит в дверном проёме посреди полигона, похожим на странную неуместную арку, в своём старом красном халате с вышивкой, как в день их свадьбы. Её лицо бледно, волосы пахнут дымом, а края рукавов обуглены, будто огонь всё ещё лижет ткань. Она смотрит на Хисына с тоской.       — Ты не виноват, Хисын, ты не мог нас спасти, — говорит она. Мунхи подходит ближе, протягивает руку, но её пальцы рассыпаются в пепел, прежде чем коснуться его щеки.       Хисын закрывает глаза, сдерживая слёзы; после Мунхи всегда остаётся запах горелого дерева.       В другой раз Мунхи стоит позади и расчёсывает ему волосы, и Хисын не может вдоволь насладиться теплом её рук, касающихся так нежно и ласково; и она поёт колыбельную, которую пела дочери. Её глаза полны боли, но она улыбается.

Плачет одинокая птица, Ища меня в безымянном небе.

Я отправлюсь в завтрашний день В колыбели нежности, Которую я сплела, Чтобы защитить тебя В ясные и дождливые дни.

Далёкие детские воспоминания Хранят тепло, как солнечный свет Пробуждение от мимолетного сна Одиночество осознаёт, что оно совсем одно

Хлопая крыльями, что нам дарованы, Давай пообещаем никогда не прекращать летать, Мы не одни.

У меня есть только одно желание: твоё счастье.

      — Мы ждём тебя, дорогой. Мы всегда ждём тебя дома, — говорит она.       Он хочет обнять её, но верёвки держат. Иногда Мунхи приходит к нему с обожжённым лицом, её кожа трескается, как угли, глаза заплывают, и его сердцу больно это видеть. Он отводит взгляд, но не может не вернуться к ней, его сердце утопает в крови и лаве, в боли и горечи, в ненависти и злобе.       — Найди их, милый, найди тех, кто это сделал, — говорит она.       …Дочка посещает его реже. Она ползёт по каменному полу, её крошечный белый халат покрыт сажей. Она тянет ручки к Хисыну, и её смех, чистый, как ручей, наполняет полигон. Хисын хочет подхватить её, закружить, поцеловать в обе щёки и больше никогда не отпускать; он хочет забрать всех своих детей, покинуть человеческие земли и поселиться в далёком лесу, чтобы ни одна рука не забрала их у него — но верёвки не пускают.       — Па-па, — лепечет она. И Хисын не сдерживает слёз, улыбаясь ей, кивая и радуясь достижению своей девочки.       В другой раз она сидит на его коленях, играя с его волосами, её тёплые щёчки прижимаются к его голой груди, слушает биение его сердца, пока он ей нежно улыбается, но жар от её тела напоминает ему о пламени. Ты опоздал, должна сказать она, но она не говорит. Она ещё слишком мала, чтобы сказать это, но Хисын сам видит эти слова в её глазах, пока она тянется рукой к его лицу, чтобы потрогать нос и уши.       В один день приходит Рюджин. Она явилась лишь однажды, и это был самый странный её визит; Хисын с трудом отделял реальность от вымысла и не понимал, кого видит перед собой. Она стоит в углу камеры в зелёном халате с вышивкой бамбука, её волосы распущены, а глаза смотрят прямо на него. Она не говорит, лишь держит свиток, на котором кровью начертаны слова:

▋▋▞▟▋▋ ▚▘▙▋▋ ▊▍▍▜▞▟▝

      Слова.       Хисын вновь впадает в беспамятство. Что есть реальность, а что — вымысел? Что есть… реальность… а что…

▚▘▙▋▋

      Спустя два дня на площади казнили пятнадцать дезертиров и изменников. Ёнсо оплакивал в тот день не их. Он, стирая слёзы, идущие из самой души, напитанные светом, разбивались о грязную землю с небольшой горкой. Его старший брат склонялся над землёй, трясясь от холода и боли, скрёб пальцами землю и громко всхлипывал, разрушая образ жёсткого мужчины. Две свежие могилки во внутреннем дворе их дома всегда будут напоминать о любимых сёстрах. Теперь они друг у друга одни. И никто им не сможет помочь: ни дядя Сон, ни аптекарь Ким, ни король, ни Человек в Красном, ни даже сам Нефритовый Император.       Ёнсо с горечью, не свойственной возрасту, осознал: им не поможет никто. Каждого ждёт смерть.       

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Цепь невысоких крутых холмов, покрытых густыми лесами из сосен, дубов и каштанов, растянулась змеёй вокруг разрушенных деревень, пострадавших от рук разбойников. Воздух прохладен, конец сентября сопровождался частыми утренними туманами и лёгкими дождями, которые делают тропы скользкими. Рваные облака полосами рассекали серый небосвод, иногда пропуская бледное солнце, отчего вершины гор сияли золотом, а тени в долинах казались чернильными. Кванхэ представлял, как известные художники столицы водили кистями по рисовым полотнам, отрисовывая угольной тушью расщелины и углы; вспоминал прекрасные работы любимого художника Ангёна, видел перед глазами «Путешествие-сон к берегу Цветов персика». Тропы узкие, вымощенные камнями и корнями, петляли вдоль обрывов и ручьёв. Река видна вдали, её воды мутные от осенних дождей. Поросшие мхом скалы возвышались над тропами, в низинах лежали уже опавшие бледно-оранжевые листья, шуршащие под ногами. Изредка открывались виды на долины Хванхэ, созвучные с его именем: зелёные поля, дымки деревень и далёкие стены столицы; он останавливался на высоком пике, обдуваемый ветрами со всех сторон, слушал шум неба и ворох бегущего ветра, носящегося по скалам, словно резвые дети.       Здесь он чувствовал себя по-настоящему свободным, не обременённым никакими обязательствами. Сам с собой вдвоём.       Свою лошадь он оставил в небольшой деревне у подножия гор Хванхэ, в трёх километрах от разрушенной деревни Анджу; здесь остались лишь немощные старики, не способные куда-либо уйти, и такие же немощные дети. Он доверил её старику, содержателю бедного постоялого двора для путников, приходящих и уходящих в горы, заплатив два яна и кусок сушёной рыбы за молчание. Горные тропы слишком круты и скользки для лошади. Кванхэ шёл пешком с лёгким мешком из холстины, где хранились пожитки на первое время. Его тёмно-зелёный халат с потёртым подбоем порван на коленях, соломенные сандалии покрыты грязью. Он передвигался осторожно, держась тени деревьев, с костяным тигровым ножом за поясом, готовый к схватке с разбойником. На клыки ему надеяться не стоило. А вот руки всё ещё помнили давние практики борьбы, помнили тактики и техники королевского двора, и он мог бы использовать это себе во благо.       И всё же природа родины прекрасна.       На рассвете Кванхэ увидел молодого оленя, пьющего из ручья. Его рога сияли в тумане, и мужчина замер в отдалении, боясь спугнуть. В сумерках у скалы Кванхэ заметил чёрного кота с горящими глазами, сидящего на валуне. Кот смотрел на него, не двигаясь, и затем исчез в тумане. Сжимая в мешке очищенные волчьи позвонки, Кванхэ думал о том, что это знак. Ночью у пещеры, в которой он обосновался для ночлега и небольшого привала, он услышал вой. Вглядевшись, увидел тень зверя на склоне, но волк не стал нападать, а ушёл в лес. Это было предупреждением от предков — он уверен. Утром сова села на ветку над тропой, её крик разнёсся эхом, похожий на зловещий зов чудовища. Вестник смерти. Сорвав ююбу с дерева, Кванхэ бросил её в кусты, и, услышав подозрительный шорох, птица улетела.       На второй день пути после гор, у ручья, Кванхэ столкнулся со стариком, несущим вязанку хвороста. Сгорбленный старик был изрезан морщинами, он подозрительно смотрел в глаза путнику, оценивая неясным заплывшим взглядом внешний вид, опасливо держался за палку, помогающую идти.       — Вы не из патруля Пёнчо?       — Я простой путник, господин, — поклонился ему Кванхэ. — Не бойтесь. Однако вам не стоило меня видеть. Держите, — он достал из мешка один ян и ещё один кусок сушёной рыбы. — Держите и молчите обо мне.       К вечеру на узкой тропе, у самого обрыва, Кванхэ встретил на своё несчастье молодого человека в рваном халате с бамбуковым копьём. Потерял бдительность, осматривая окрестности и ища подходящую дорогу, и не заметил присутствие человека; юноша был мил собой и так же безобразен. Его молодое нежное лицо было обременено тяжестью жизни и мародёрством. Он был голоден. Он был зол. Он был опасен. Кванхэ поднял примирительно руки.       — Отдавай свой мешок, или я сброшу тебя с обрыва!       — В мешке у меня лишь вода и волчьи кости, — сказал Кванхэ. — Ничего ты там не найдёшь.       — Отдавай мешок.       Кванхэ глубоко вдохнул. Он тоже был голоден. Дёсны уже несколько дней ныли и чесались, иссушились, горло першило, изнутри всё будто превращалось в пепел. Кванхэ робко и медленно стянул с пояса верёвку, на которую был подвязан мешок, сделал шаг к юноше, однако он только резвее сделал выпад копьём, отодвигаясь от обрыва. Снизу пролетали птицы и шумела река, огибающая столицу.       — Бросай на землю и уходи.       — Почему ты здесь один?       Кванхэ внимательнее рассмотрел разбойника. Обычно мародёры держались вместе, толпой удобнее и эффективнее грабить дома и целые деревни, обдирать повозки и караваны, нападать на беззащитных людей. Но что мог один сорванец, пусть и с копьём, сделать против мужчины? Любой кузнец разделается с ним без преград. Кванхэ сделал ещё один шаг ближе, и оказался прав; разбойник боле не двигался, не нападал.       — Я не один. В западне находится моя труппа… они сейчас…       — Я бы их почувствовал. Но здесь лишь твой запах.       Кванхэ оскалил зубы, и юноша вздрогнул, увидев клыки и серую полость, обезвоженную долгой жаждой по человеческую душу. Его руки дрогнули, но он устоял, тогда как Кванхэ сделал ещё один шаг — и духовно, и физически, — заставляя притупленный конец уткнуться ему в грудную клетку, проткнуть холщовую ткань халата, запаханного в несколько слоёв. Он больше не скалился, не требовалось ещё боле запугивать, и рукой взялся за рукоять, немыслимой силой отодвигая копьё вбок и дёргая. Юноша выпустил из рук оружие и дал дёру. Но не успел.       Какой бы быстрой ни была добыча, хищник всегда быстрее и злее, голоднее, целеустремлённее. Цепкие мёртвые руки ухватили юношу за плечи, заставили рухнуть на землю, пачкая штанины в соке травы, и острые зубы сомкнулись на артерии в шее, протыкая её насквозь, фонтан крови наполнил рот, а крик мольбы и ужаса — уши. Зубы разорвали плоть вместе с толстой трубой кровотока, и горячая пища наполнила тело, живот, сердце, голову, словно эйфория от девичьего соблазна; словно горячая человеческая пища, обжигающая нёба, после долгого голода. Юноша был на вкус как страдания, смерти близких, рабство и танец победы на могилах несчастных. Вкус крови был наполнен сладостью ягод и диких фруктов из леса.       Теперь он стал сильнее и увереннее. Поднявшись на ноги и утерев рот ладонью, растирая крови меж пальцев, уничтожая её разводы, он оттянул труп к обрыву и скинул его, толкнув ногой, и остался наблюдать за тем, как безвольное тело несётся вниз, разбивая кости и теряя внутренности от разрыва. Копьё он воткнул в землю ровно там, где была видна лужица крови, впитавшаяся в землю и окрасившая траву. Он поднял с земли жгут, распустивший волосы уже мёртвого разбойника, и повязал его бантом на древке в память о трагично минувшей жизни. Никакого сострадания он не чувствовал.       Война не стоит вровень с состраданием. Война стоит вровень с выживанием. Сострадание губительно, когда вокруг горит пожар. И сейчас, будто вспоминая прошедшие в огне и убийствах года, Кванхэ с большей уверенностью пошёл к столице. Его глаза подсвечивались алым.                     Караван из тринадцати повозок, скрипевших под тяжестью мешков риса и свёртков шёлка, приближался к реке Ханган у парома Мапхо. Местность здесь была равнинной, с песчаными островами, усеянными зарослями ив, река шириной в два с половиной ри текла спокойно, но лёгкое течение всё ещё представляло угрозу для беззаботных работяг, что заставляло паромщиков выкрикивать команды. Потемневшие от пыли и дождей повозки выглядели уставшими после трёх дней пути из Хэджу: колёса местами неприятно скрипели, волы фыркали и вдыхали прохладный, пронизывающий воздух. Ичэнь сидел на одной из повозок, его лицо скрыто под соломенной шляпой. Методичное покачивание то вводило, то выводило его из дрёмы.       Небо серое с низкими облаками, лёгкий дождь моросил с утра, сделав землю скользкой, а воздух сырым. Стоял час собаки, солнце уже садилось за горы Намсан, окрашивая воду в красные тона, туман стелился над рекой призрачным предзнаменованием. Паром — плоскодонная лодка из сосны, перегруженная повозками — скрипел, когда волы фыркали, а купцы толкали их вперёд. Ичэнь сжимал халатом поддельный портрет купца, построенный ложью на лжи. Он выдавал себя за другого дважды; за купца по своей воле, за бастарда короля…       У каменной арки Намдэмуна, которая величественно возвышалась над дорогой громоздким сооружением, стража в чёрных халатах с мечами наперевес остановила караван. Сумеречный свет угасал, фонари у ворот мерцали, отбрасывая неугодные тени на лица солдат. Уставшие после дороги купцы выстроили повозки в ряд, а глава каравана подал бумаги на груз риса и шёлка. Стража, ведомая патрульным офицером, обыскала повозки: один покрытый шрамами солдат перевернул мешки риса, другой проверил шёлк на тайники. Ичэнь предъявил свиток с лицом другого купца, написанный чернилами и заверенный фальшивой печатью. Проверяющий окинул его взглядом.       — Я Ким Минсу из Пхёнъяна, торгую шёлком.       Солдат, сужая глаза, попросил его подождать и отошёл вместе с документом к главе, чтобы переговорить. Они немного повозились со свитками и другими портретами. Ичэнь теперь вправду забеспокоился. А если найдут его портрет и узнают, что он никакой и не бастард, а бегляк-маньчжур? Глава в один момент кивнул.       — Что-то стряслось? — спросил глава, подозрительно глядя на их временного спутника.       — Кюн Кванхэ, именем короля приказано явить вас во дворец.       Ичэня отпустило. Какие же солдаты всё-таки уникальные невежи. Всё ещё отыгрывая роль хитрого бастарда под маской купца, Ичэнь принялся отбиваться и требовать свободу, но быстро поддался давлению солдат, а главе каравана щедро заплатили за помощь в сопровождении. Пересчитав золотые — к главе подошли любопытные купцы, рассматривая блеск драгоценностей, — монеты с отверстиями внутри, они взошли на паром и даже не распрощались со своим спутником, словно он обратился в пыль.       Ичэнь же фыркнул, попытался извернуться в руках солдата, но его тяжело огрели древком по голове, вызывая темень перед глазами. Конечно, его родина не здесь. Однако, теряя сознание, на секунду Ичэнь подумал: он рад отдать жизнь, если справедливость накроет земли и поможет его родным местам расцвести.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      В море много рыбы, но жемчужина попадается редко. Судьба даёт каждому свой путь, но не каждому — золотую дорогу. Река полна рыбы, но сети простолюдина ловят лишь тину. Одна волна несёт богатство, другая — пустоту. Множество сказаний из поколения в поколение, спустя тысячелетия, привносят в жизнь простую истину: возможностей в жизни много, но одному человеку доступно ухватиться лишь за одну, и держаться за неё стоит крепко.       Низкий стол из чёрного дерева инкрустирован перламутром с узорами журавлей. Комната, часть внутреннего двора, была устлана циновками из рисовой соломы, пахнущими свежескошенной травой. Стены украшали ширмы с вышитыми пионами и горами, в углу стоял сундук из сандалового дерева с бронзовыми замками, хранивший свитки Четырёх книг. Лампы из тонкой бумаги, расписанные каллиграфией стихов Ханхо, отбрасывали мягкий свет, а аромат ладана из бронзовой курильницы смешивался с запахом макколи, налитого в глиняные чаши. Сквозь открытые ставни доносился шорох осеннего ветра, колыхавшего ветви сосен во дворе, и далёкий звон колокольчиков от храма неподалёку.       Ёнджун сидел, подогнув колени вбок, подперев подбородок кистью и крутил в пальцах флейту. На поясе синего халата висел нефритовый амулет в форме дракона, который давал понять каждому проходимцу и зеваке, что вот он — будущий ученик военной академии. Его волосы были перевязаны шёлковой лентой, лицо смягчалось задумчивым взглядом. Он рвался к славе и к деньгам. Домой к нему часто наведывались друзья — и сегодня они снова собрались за распитием макколи и обсуждением всего мира, вот-вот падящего им в ноги.       Основными его собеседниками был однокашник Ли Чонъюн и их друг детства, Ли Санвон.       Ли Чонъюн в тёмно-зелёном халате с узором бамбука выглядел увереннее, как подобало быть сыну командира по дисциплине, но его меч на поясе был скорее символом, чем истинным оружием; он тоже всего лишь готовился к академии, а меч разрешал носить ему отец, чтобы привыкать к тяжести. Его растрёпанные волосы выдавали юношескую горячую беспечность, в руках он крутил веер с каллиграфией стихов Ким Манчжуна. Поэзию он любил не сильнее, чем Ёнджун — музыку, а Санвон — живопись.       Ли Санвон же в сравнении с друзьями был совсем иным. Его хрупкая фигура, совсем девичья, казалась неуместной среди воинственных друзей, выглядела даже карикатурно и потешно. Носил он небесного цвета халат, всюду аккуратно заправленный и разглаженный. Длинные ресницы и нежные черты лица делали его похожим на кисэн, что вызывало насмешки и гнев отца. Санвон носил серебряный браслет, подарок матери, и всегда крутил его, когда испытывал волнение. Его же он испытывал и сейчас. Недавно он, избегая встреч с отцом, подал прошение на обучение у известного ныне художника, которому предрекают успешную службу при дворе. Однако пока его визит откладывается в силу непредвиденных обстоятельств во дворце…       Все они молодые сыновья корейской интеллигенции. Сыновья янбанов, с достоинством служащих королю. Все они верили, что нужно жить высокодуховно. Должны служить небу и следовать правилам великих учений; а вот что касалось дел любовных, то это должно было оставаться наедине с каждым мужчиной. Незачем об этом знать родственникам, королю и чиновникам, проводящим священные ритуалы. Никто не следил за тем, как люди справляли нужду; и так же не должны следить, ходит мужчина к жене или любовнице. Любовница почти что наложница — а с ними бывшие короли проводили время в духовных буддийских домах.       — Смысл полового вопроса в том, что он бессмыслен, — разглагольствовал долговязый Ёнджун. — Сам вопрос надуман. Придёт ли кому в голову сопровождать вас в сортир? Так почему же мы должны лезть к вам в постель, когда вы с женщиной? Вот и весь вопрос. Научиться не замечать половую жизнь, как и прочие естественные отправления, и нет больше никакого вопроса. Всё дело в нашем неуместном любопытстве. Четыре Книги учат чему?       — Хочешь ли ты сказать, что если с твоей женщиной кто-то будет спать, то ты не будешь лезть в их дело?       — Ну уж нет, наша жизнь никого не касается, и потому я не позволю…       — Ты противоречишь своим же словам, хён. И ещё ты жаждешь невероятного успеха, не проявляя ни капли доблести. Мы уже почти военные, нам бы государство защищать, а ты всё под юбки лезешь; скольких кисэн ты обольстил, когда посещал лисий кисэнбан? В мужчинах чрезмерна тяга к самоутверждению и успеху, это я утверждаю смело. Она все затмевает. Силы забирает без остатка. Мужчины считают, что женщины, с которыми они делят постель, приведут их к успеху. Взгляните на короля, — Чонъюн глянул сначала на Санвона, сидящего справа, затем на Ёнджуна. Тот глядел на него в упор, подперев пухлую щёку кулаком, а Санвон смотрел печально в чашу с молочным макколи и внимал. — Сколько наложниц! Как у него в его-то возрасте хватает сил с ними со всеми…       — Успех — это богатства, — оскорблённо ответил Ёнджун. — Без лишней монеты нынче не проживёшь.       — Отчего же ты тогда не поступил на службу к двадцати годам, хён? Или в моём возрасте? Тебе уж двадцать семь осеней исполнилось, чем же ты занимался тогда?       — О, когда ты родился, я как раз обучался медицине… — томно вздохнув, он разулыбался, увидев сморщенное лицо Чонъюна и услышав смешок Санвона. Они оба были на десяток младше него, и это не мешало им быть друзьями; почти что братьями. Да и их отцы считали, что Ёнджун станет им хорошим наставником. — А теперь я оставил это дело. Военная карьера прибыльнее. Нужен достаток, чтоб жить, развиваться… На голодный желудок не сумеешь развиться, а голодную женщину не сумеешь приручить. Насчёт женщин — разве плохо общаться с ними и не вести под венец? Королю доступно, тогда почему же нам — нет?       — Король есть король. Если уж все мы станем королями, в чём тогда будет смысл?       — В единстве? — улыбнулся Ёнджун.       — Ты неисправим.       — Всё верно. Санвон-ши, а ты как? Столь молодой, да уже вошёл в пору влюблённостей. Нашёл ли ты себе ту, что мила сердцу? — Ёнджун подсел поближе и наклонился так, что почти лёг на стол и заглянул с интересом в скромные нежные глаза их младшего друга. Санвон только вздрогнул и осмотрел обоих, особенную секунду задержав взгляд на Чонъюне, который, кажется, тоже немало интересовался этим вопросом.       — Вовсе нет… Я доселе не раздумывал над этим, — тихонечко, точно козодой, ответил юноша.       — В твои-то пятнадцать уже пора искать себе невесту. Правда, — Ёнджун нахмурился. Чонъюн вздохнул, раскрыл веер и стал размахивать им, — в твоём положении предстанет трудом обеспечить её роскошью. Твой достаток — лишь достаток твоего отца.       — Я же говорил, я стану художником, как и мой учитель. И этим…       — Не думаю, что картины смогут принести столь большой доход, чтобы хватило на семью. У этого Чонсон-нима есть своя семья? Супруга, дети?       — …Не знаю…?       — Вот именно, — Ёнджун коснулся кисточкой флейты до носа Санвона, и он очаровательно чихнул. — Одинок он. Чонсон-ним женат на своих картинах. Разве тебе бы хотелось такой же участи?       — Быть женатым на любимом деле не так уж и плохо. Уж лучше, чем погибнуть на войне со стрелой в груди или быть расходным материалом капитана пёна. Да и любимый человек… — Санвон, потирая пальцы, выглядывающие из-под рукавов халата, время от времени поглядывал на то, как веер раздувает пряди у лица Чонъюна. — Это всегда так сложно. Это всегда правила. Статус, возраст, репутация, принадлежность, чистота… Никто из нас не сумеет просто полюбить. Это будет чудо, если любовь пронзит сердце с достойным по статусу человеком, однако часто случается так, что любовь приходит негаданно и не к тому, кого дозволено любить…       — М-да уж, — Ёнджун вздохнул. — Тебе явно нечего делать на дорожке военного.       — Да, — Санвон невольно поёжился. — Мой отец такого же мнения.       Свежий рубец, тянувшийся от ворота халата вдоль спины, зажёгся, словно фитиль.       — Кстати, слышали ли вы о известии? В начале октября наши земли посетит наш дорогой японский гость, — Чонъюн пригубил макколи, наслаждаясь его вкусом. И выражением лиц друзей.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Охотники выехали на рассвете. Король Ким хотел затравить дикого зверя для вечернего пира, который устроит для своих драгоценных гостей — границу моря уже пересёк дорогой японский сёгун, ступивший во правление этим летом, в июне — после смерти своего предшественника. Тот правил совершенно недолго, лишь четыре года, абсолютная никчёмность в сравнении с правлением Ким Ёнджэ. Токугава Ёсимунэ должен прибыть ко дворцу к вечеру, и встреча двух сёгуна и короля должна сопровождаться деловыми связями, договорами и, несомненно, развлечениями. Пригласили театр каму пэкхи, сто развлечений с песнями и танцами. Прекраснейшие девицы с барабанами в роскошных дорогих халатах — совершенно дорогое и великолепное удовольствие. Лучшие повара вовсю изощрялись с блюдами, закусками, угощениями и десертами, однако самое вкусное и экзотичное король отправился изловить сам.       Короля сопровождали гвардия и охотники. Чхве Ёнджуну разрешили поехать вместе с его отцом, губернатором. Король Ким, губернатор Чхве, его сын командир по воспитательной работе и ещё восемь взрослых охотников-мужчин — все выехали в лес на гнедых конях. Чонъюн тоже хотел поехать с ним, в особенности со своим лучшим другом Ёнджуном, но его всегда оставляли дома вместе с матерью и сёстрами-братьями. У него был младший братец, совсем ещё младенец, а девочки всегда оставались только девочками, а потому и на охоту их не брали.       Чонъюн всегда намеревался сделаться воином, пойти по стопам отца, вступить в королевскую элитную стражу. Мама всегда говорила, что лучших мечей не сыщешь во всём государстве и даже в Поднебесной. Чонъюн знал все рассказы о них. Одни их имена звучали песней. Но сегодня удача ему не улыбалась, и он вновь был предоставлен сам себе; иных друзей, помимо Ёнджуна, у него не наблюдалось, за исключением Ноа, которого продали собственные родители, и больше они свидеться не могли. Он уже несколько недель не поднимался на стену крепости Хансон, а учитывая все обстоятельства, иного шанса могло и не представиться.       Крепость всегда всем напоминала о драконьих хвостах, а туловище дракона — громоздкий хребет гор у дворца, и могущество природы с трудом человека отводили память и кровь человека ко временам, когда все знали единую истину — весь сущий мир выплюнул из своей пасти небесный дракон. Ко временам, когда драконы умирали, формируя горы. Ко временам, когда драконы повелевали дождём, снегом, оружием. Чонъюн всегда использовал время до рассвета, когда ещё не сменялись патрули, взбирался по полуразрушенной лестнице в необходной части крепости и касался пальцами ветра, способный достать до птичьего крыла. И сегодня он тоже сюда залез, чтобы обдумать свою жизнь и будущее.       Его родители, родители Ёнджуна и родители Санвона — все дослужились во дворце, будучи людьми, и заслужили воскрешение, проводимое несомненно главой академии Ён Кисуном. Он был отцом многих воскресших мертвецов, которые ныне трудятся на благо государства. Воскрешение заслужили и они сами, и когда-то Ёнджун-хён рассказывал ему, каково это, как это больно, страшно и мучительно; именно так умирал Ёнджун. Чонъюн сидел на краю стены, свесив ноги, и смотрел на простирающиеся за пределами столицы леса и равнины, смотрел на журчание реки, а иногда среди деревьев мелькали халаты и оружие охотников. Из густой листвы вылетели две вороны, пронзительно крича и хлопая чёрными крыльями. Символ смерти.       Чхве Сумин начал свой путь как инспектор в Министерстве военных дел, и уже с первых лет службы он проявил себя, как доблестный и верный человек; он умело организовывал патрули, и они подавили бунты простолюдинов в девяносто девятом году. Затем он укрепил стены городов, раздал рис голодающим и написал трактат о справедливости в управлении, что привлекло внимание короля. К десятому году он стал губернатором Тэгу, его реформы в налогах и помощь крестьянам принесли богатство всей чете. Он выслужился перед королём не только словами, но и делом, и король даровал ему вечную жизнь — дар, что получали лишь исключительные слуги. Это было признанием, что Сумин, будучи человеком, стал опорой Чосона, и его заслуги в Министерстве спасли провинции от хаоса.       Когда настал день ритуала, названного Мёнъёнъчже, к ним в резиденцию явился особый долгожданный гость. Ён Кисун проводил каждый такой обряд. Его провели в главный зал, где уже сервировали обеденный стол служебные юноши под надзором управляющего дома. Тонко нарезанная говядина, маринованная в соевом соусе и чесноке, белый рис, супы из водорослей с говядиной, множество закусок, вид которых преклонял колени всех голодающих. Кисун остался доволен приёмом; в их краях достать говядину, особенно в последнее десятилетие, было отнюдь невозможно. За стол опустились глава дома, его единственный сын и гость. Закрытое укромное помещение не вмещало в себя много людей; и оттого обед ощущался интимностью.       Несмотря на то, что ритуал проводили не впервые и множество вампиров дворца были воскрешёнными за заслуги, напряжение и сомнения растекались лавой по блестящему полу. Вся мужская половина дома зябла в тишине. Сумину перевалило за сорок осеней, и в таком возрасте мало кто был способен выкарабкаться обратно. Ёнджуну кусок в горло не лез, но он превозмогал себя, чтобы не стать отцу позором. Закрытые двери и стены украшали ширмы с пейзажами гор.       Первый этап был не столь страшен. Ён Кисун провёл скальпелем вдоль ладони и смешал макколи с собственной кровью. Сумин вызвал слугу, и юноша принёс бинт, чтобы обтянуть порез, пусть гость и отказывался. Итак, первым этапом было испить кровь заражённого вампира. Ёнджун с интересом и испугом наблюдал за лицом отца, когда тот влил в себя всю чашу, наблюдал за тем, как отец скривился — кровь явно была не по вкусу.       — Вам осталось провести в смертной жизни с месяц. Постарайтесь завершить дела, которые откладывали; неизвестно, позволит ли вам Небо вернуться к нам или нет.       Не прошло и трёх недель, как отец не сумел встать с кровати, а его тело пребывало в агониях. Он выл от света, проникающего сквозь ширмы, возился в постели, истекая потом, бросался на слуг и собственного сына, пока управляющий не выволок Ёнджуна из покоев господина за шкирку, как привязанное к человеку животное. Той же ночью он умер.       Семья скорбела о смерти отца три дня. Мать плакала у алтаря предков, где горели благовония, Ёнджун ежечасно молился и перечитывал свитки Четырёх Книг, изучая каждую строку вновь и вновь, переживая уничтожающую скорбь и режущую плоть любовь. Вечерами он сидел у тела, укрытого белой траурной тканью, и слёзы жгли глаза; дар короля мог оказаться проклятьем. Никому неизвестно решение Небес. Не каждый был достоин того, чтобы заполучить благословение.       На третью ночь отец восстал: его глаза открылись, блестя в темноте, клыки прорезали дёсны, и он сел, остро вдыхая в засохшие лёгкие воздух, его кожа стала бледной, что луна. Мать передала слугам бутыль крови, порученный ей главой академии, и Ёнджун напоил отца ею, внимательно следя за каждой мышцей, шевелящейся под кожей роем змей, насыщающейся новой жизнью. Ёнджун плакал от счастья; отцу даровали вечную жизнь. Это доказало, что все его решения при человеческой жизни оказались верными, благословлёнными.       Затем настал черёд матери. Пусть вся семья главы заслуживала вечной жизни за его заслуги, и всё же мать Ёнджуна и сама была достойна; будучи придворной дамой, она служила в женской половине дворца, занималась готовкой еды для наложниц, шила им одежды для прогулок и выступлений, убирала павильоны с другими дамами, чистила циновки и священные алтари, ухаживала за детьми наложниц и обучала их этикету, пела им колыбельные. Это было время, когда Чэвон ещё не стала избранной короля; тогда ей было всего лишь десять осеней, и она, маленькая крестьянка, втайне от всех по ночам танцевала, мечтая стать великой известной кисэн.       Ёнджун и отец переживали её смерть; что уж говорить, все наложницы молились за её возвращение. В этот раз ритуал совершала Хо Юнджин. Вынужденная мера, ведь никто из мужчин не мог ступить на женскую половину дома, если репутация была важна. Слухи о ней коснулись и резиденции Чхве, да и мало кто не знал о том, что между ней и королём наверняка что-то было. Единственная из всех придворных дам, она занимала пост главной и общалась с королём напрямую, без участия евнухов. Ни одна женщина не могла себе позволить разгуливать по всему дворцу так свободно, как это делала Юнджин. А то, что она была вхожа в свиту короля, просто немыслимо…       Однако мать Ёнджуна была рада ей, как рада любому человеку, вампиру, щенку… Она устроила прекрасный приём с музыкой, сытным обедом, она развлекала гостью беседой и была мягка и нежна, как неувядающий бутон цветка даже в холодные ночи. Юнджин даже будучи её госпожой, находила множество поводов для зависти. Она не пила макколи, лишь женьшеневый чай, и узор крови расплылся в нём, обращая ароматный напиток в дыхание смерти. Юнджин предрекла ей то же, что когда-то предрёк глава академии её супругу:       — Вам осталось провести в смертной жизни с месяц. Постарайтесь завершить дела, которые откладывали; неизвестно, позволит ли вам Небо вернуться к нам или нет.       Она вернулась во дворец, и наложницы были ей рады, дети тянулись к её рукам, и нэкён вновь ожил, словно бы замерзшие цветы поместили в теплицу. Да не прошло и месяца, как её тело в одну из ночей остыло. Однако, в отличие от Чхве Сумина, она так и не воскресла, и даже спустя две недели продолжала источать запах гниения и мора, а в женской половине дома поселилось несколько кровожадных крыс. Её тело омыли слуги в тёплой воде с травами, нарядили в белый халат и поместили на доску в главном зале садана, украшенную со всех сторон ширмами с лотосами. В их резиденцию явились многие друзья и знакомые, принёсшие с собой в знак скорби немного риса и фруктов, возлагая их на алтарь. Мужчины и женщины в редкий час, облачённые в белые халаты, стояли друг рядом с другом, утешая и утешаясь.       Наложницы скорбели во дворце. Даже статус губернатора не смягчил короля, и он не дал разрешение им на выезд из дворца даже в сопровождении евнухов. Горе охватило всех их. Они стали при каждой личной встрече выражать незаинтересованность и меланхолию, отказывали королю в визитах с его детьми, ссылаясь на обучение или болезнь, и каждая из них на просьбу о возлежании указывала на ритуальную нечистоту. Король по своей ошибке не получал любви. Но о какой ошибке могла идти речь, ведь всё предписано не им, а законом и учением? И неповиновение злило его, холод фавориток изводил, и он становился всё более невыносимым и агрессивным, даже советник и секретарь опасались посещать аудиенции.       В конце концов, настала очередь Ёнджуна. Отец хотел подписать отказ, но Ёнджун настоял на своём, что он либо станет подобным отцу и пойдёт по его стопам, либо же отправится за матерью — и третьего здесь не предписано, ведь он сын своих родителей. Его уход был ещё более скоропостижен, не прошло и дюжины дней, как тело охватила болезнь. Это похоже было на лихорадку. Ему виделись странные образы и неясные очертания. Голова раскалывалась, подобно вулканическому обломку. Внутренности гнили изнутри. И умер он в беспамятстве, выгнувшись и ведя ладонями по солнечному сплетению.       И через три дня солнечный свет пронзил его глаза до боли.       Крепость была построена триста лет назад, во времена правления первого короля династии Чосон; он же его и основал. Она обтекала всю столицу, защищая её не только от желающих лёгкой наживы, ведь в столице всегда есть монета, но и от недоброжелательных духов леса, от диких зверей, таких же голодных к зиме, как и весь мир. Чонъюн болтал ногами, смотря на серо-бледное небо на горизонте. Он вдыхал полной грудью холодный воздух; было интригующе-приятно сидеть здесь и видеть весь остальной мир, не ограниченный стенами, видеть горизонт и свободу, видеть неужимающийся под рамки общества мир. Вскоре ему не видать даже такой полу-свободы, как сейчас; он будет круглые сутки работать и учиться, и стены сожмутся до одной лишь военной академии, из которой всю информацию о его успеваемости и достижениях будут отсылать напрямую отцу.       Что было бы, если бы он родился в другой семье? Если бы ему не нужно было становиться военным? Если бы он остался живым? Его история мало чем отличалась от хёна. Отец дослужился, и все они получили возможность вечной жизни. Случилось это этим летом, спустя несколько месяцев после того, как король получил известие, что сёгун погиб, и его место занял глупый юноша. Санвон тоже пережил смерть, как и они все, и Чонъюн присутствовал в его резиденции всё это время, не покидая ни на один день. Прошло уже два месяца, а мысли об этом не отпускали.       Что было бы, если бы Санвон, как и мать Ёнджуна, бесследно ушёл? Какой бы стала их жизнь?       Санвон знает множество легенд о их землях, о их городе и об этой крепости тоже. Во время строительства стены на Пугаксане рабочие находили кости тигров, большие и малые, и кости священного сильного зверя предсказывали гнев природы. Природа всегда против сооружений и войны. Шаман тогда предсказал, что без жертвоприношения духи разрушат стену. И правда — сколько бы рабочие не выстраивали камни, вытягивая её вокруг города, каждый раз она опадала. Король Тхэджо самолично принёс в жертву быка и рис, на вершине горы установили алтарь, чтобы умилостивить духа. И с тех пор горы и крепость охраняли город от всех бед.       Тысячи простолюдинов погибли при строительстве из-за этих самых обвалов и истощения. Санвон рассказывал, что их души остались в стенах, и по ночам у Намдэмуна слышны стоны. Чтобы успокоить духов, у ворот оставляли ююбу или кимчи. Иногда они гуляли вместе у внутренней стороны стен, чтобы найти следы еды и подтвердить легенды — и находили. И такая ужасающая легенда оборачивалась улыбкой и искрящимися от веры в сказки глазами.       Ещё детям рассказывали о том, что в реке Ханган у самого у подножия стены спрятана жемчужина, дарованная ёнваном, царём драконов, братом китайского дракона лун-вана. Она множество веков защищала Ханян от наводнений и делала это по сей день. Рыбаки рассказывали, что видели её сияние в полнолуние, когда задерживались из-за слабого улова или в желании ещё немного насладиться тёплой ночью. Эта легенда была самой любимой у Санвона.       Однажды в полнолуние старейшина рыбаков увидел сияние в реке, словно луна упала в воду. Нырнув, он обнаружил жемчужину, сияющую голубым и золотым светом, но её охранял Ёнван — дракон с чёрно-зелёной чешуёй, длинными усами и глазами, как горящие угли. Ёнван спросил: «Зачем тревожишь мои воды, смертный?» Старейшина рыбаков, смиренно кланяясь, попросил защиты для Ханяна. Дракон согласился с условием: жемчужина останется у подножия стены Хансон, в пещере под Намдэмуном, и будет сиять в полнолуние, удерживая воды Хангана, пока город чтит Небо и предков. Если же жадность или ересь осквернят Ханян, Ёнван вернёт жемчужину, и наводнения поглотят город.       Санвон предполагал, что эту легенду придумала его няня, чтобы развеселить его, и тогда он стал читать одну за другой книги, чтобы найти ответы. И он был прав! Однако она всё равно была его любимой — и к ней он нашёл вторую любимую, истинную легенду о царе драконов и его возлюбленной.       Тысяча семьсот лет тому назад, в лесу Нэри возле нового и молодого королевства Силла, старейшины племени увидели странный свет, исходящий из колодца. Подойдя, они обнаружили золотой сундук, из которого вышел мальчик, сияющий, как солнце. Его назвали Пак Хёккосе, что напрямую означало Сияющий мир, признав его даром самого Неба. В тот же день в другой части леса у пруда нашли ещё один сундук, из которого появилась девочка с кожей столь мягкой, подобной лотосу. Её назвали Ариён, Прекрасным лотосом, и шаман объявил, что она — дочь духа воды, посланная Небом, чтобы стать женой Хёккосе.       В ту же ночь шаман во сне узрел царя драконов, который сказал: «Я король вод, и Ариён — моя дочь, рождённая, чтобы укрепить Силлу. Чтите её, и Силла будет процветать».       Хёккосе и Ариён поженились, и их союз заложил основу династии. Одни легенды твердили о том, что отец-дракон даровал Ариён жемчужину, символизирующую защиту, но в признанной истинной легенде упоминалось лишь её божественное происхождение. И Санвону нравилось думать, что жемчужина, оберегающая ныне Ханян, и была той самой, что когда-то множество веков назад подарил своей дочери сам владыка-дракон.       Эта легенда нравилась и Чонъюну.       Чонъюн мог охватить глазом сразу всю крепость, уходящую в туманную цепь гор, поглощённую зеленью, плющом, цветами. Птицы обживались в её углах и щелях. Пока вороны, китайские крачки, дубровники кружили над его головой, а внизу жило своей жизнью строение из камня и стали, Чонъюн мог целые часы проводить между источенных дождями статуй речных драконов, в задумчивости когда-то приглядывавших за жителями: правильно ли люди обрабатывают дерево и сталь во дворах, следят ли садовники за овощами в тёплом саду, снуют ли без отдыха кони взад и вперёд, молчалива ли по-прежнему чаща и не изменились ли сплетни девиц, обменивающихся ими во время стирки возле колодца? Отсюда Чонъюн казался себе владельцем всего замка, братьям и сёстрам никогда не понять этого. Да и Санвон никогда бы не понял.       Здесь он узнал и некоторые секреты Хансона. Оказалось, что строители даже не выровняли землю. За стенами были свои холмы и равнины. Мостик шёл с четвёртого этажа восточной башни на второй этаж оружейного склада. Мать всё боялась, что однажды он сорвётся со стены и убьётся. Чонъюн уверял её, что этого не случится, но она не верила ему. Однажды она заставила пообещать, что он всегда будет оставаться на земле и откажется от своих губительных юношеских желаний, ведь не в его возрасте понимать, что по правде опасно, а что — нет. Глупое, молодое, горячее сердце. Чонъюн сумел выдержать данное ей обещание почти дюжину дней, ощущая себя всё более несчастным, и наконец удрал прямо из окна покоев.       В порыве раскаяния он исповедовался в преступлении на следующий день. Отец — а тогда он действовал не как отец, а как начальник артиллерии — отправил его в рощу, чтобы очиститься, и расставил стражу, которая должна была приглядеть, чтобы сын его провёл в лесу целую ночь, обдумывая своё неповиновение. Наутро Чонъюна нашли не сразу; наконец он обнаружился спящим в ветвях самого высокого дерева. При всём гневе его отцу оставалось только расхохотаться, и стража тоже улыбалась.       — Ты не мой сын, — сказал он Чонъюну, когда его доставили вниз, — ты какая-то белка. Лазай, если не можешь не лазать. Только пусть мать этого не видит.       Чонъюн старался, хотя знал, что её трудно провести. Поскольку отец более не запрещал этого, мать нашла другие способы. Она рассказала ему сказку о скверном маленьком мальчике, который забрался слишком высоко и был поражён молнией, а потом вороны выклевали ему глаза. Чонъюн пропустил это мимо ушей. Он видел много вороньих гнёзд на вершине разрушенной башни у подножья гор, куда, кроме него, не поднимался никто, а иногда наполнял свои карманы зерном, так что вороны клевали у него прямо из рук. И никто из них ни разу не обнаружил никакого желания выклевать у него хотя бы один глаз.       Потом глава академии Ён Кисун вылепил из глины фигурку юноши, одел куклу в одежду Чонъюна и сбросил с крыши их дома во двор, чтобы показать, что останется от него, если он упадёт. Зрелище было забавным, но Чонъюн только посмотрел на него и сказал:       — Но я не сделан из глины и к тому же никогда не упаду.       Некоторое время, заметив его на крыше или идущим в рощу, стража гонялась за ним, пытаясь поймать. Это была самая весёлая пора. Всё равно что играть с братьями и сёстрами, но здесь Чонъюн побеждал всегда. Никто из стражников не умел лазать так же превосходно, как он. А в основном его вообще не замечали. Люди никогда не смотрят вверх. Ни живые, ни мёртвые. Он любил крыши ещё и по этой причине: здесь, наверху, он становился совершенно невидимым.       Ему нравилось и просто перебираться с камня на камень, впиваясь пальцами рук и ног в узкие щели. Он любил сам воздух наверху — плотный и сладкий, как зимняя груша. Любил птиц: ворон в разбитой башне; крохотных воробьёв, гнездившихся в трещинах между камнями; древнюю сову, которая спала в пыльной расщелине на вершине старого арсенала; монгольские зуйки, купающиеся в небольших лужах грибного дождя; лопатни, роющиеся в земле в поисках орехов или высушенных плодов. Чонъюн знал их всех.       Любимым местом своим он считал разбитую башню у подножья горы. Некогда она была сторожевой, самой высокой в Хансоне, когда-то с неё вёлся караул и открывалась стрельба из арбалетов и многоствольных установок. Часто стрелы горели ярым пламенем. Давным-давно, за сотню лет до рождения отца, удар молнии воспламенил её, а перевёртыши разнесли камни. Вершина третьего этажа рухнула вниз, башню забросили и никогда не перестраивали. Иногда король посылал крысоловов к основанию башни, чтобы убрать гнёзда, которые всегда обнаруживались среди обуглившихся и сгнивших брусьев и битых камней. Но, кроме Чонъюна и ворон, никто не поднимался к зубчатой вершине сооружения. Он знал два способа забраться туда. Можно было лезть по стене башни, но камни в ней вихлялись, потому что связка, некогда удерживавшая их, давно рассыпалась песком. Чонъюн не любил наступать на них. Удобнее было подняться по высокому дереву и перебраться через арсенал и зал караульной башни. Дальше можно было подняться наверх, к слепо глядящим в пустоту речным драконам, перебраться от фигуры к фигуре на северную сторону, а оттуда, если как следует потянуться, можно было перелезть на разбитую башню. Последнюю часть пути к вершине, к гнёздам, приходилось подниматься по почерневшим камням. Тут-то к нему и прилетали вороны посмотреть, не принёс ли он зерна.       Чонъюн передвигался от дракона к дракону с лёгкостью, достигнутой долгими тренировками, когда услыхал голоса. Он испугался настолько, что едва не сорвался: в Хансоне никогда не обнаруживалось признаков жизни.       — Мне это не нравится, — проговорила женщина. Под Чонъюном был рядок окон, голос доносился из последнего. — Следующим королём следовало бы стать ему…       — Небо запрещает, — отвечал ленивый мужской голос. — Этой чести он не добивается. Она требует слишком больших усилий и ответственности. Да и я бы не позволил. Не ему…       Чонъюн застыл, прислушиваясь; его окутал внезапный, удушающий испуг. Если он попытается двинуться, они могут заметить его ноги.       — Разве ты не видишь грозящей нам опасности? — сказала женщина.       — Я с трудом перевариваю их общество. Никто не вправе винить меня. Одного Канси довольно, чтобы вызвать несварение желудка. Ещё и этот Инчжун…       — Не валяй дурака! Одно дело — Инчжун, другое дело — сёгун, — последовала пауза, и почему-то Чонъюну показалось, что мужчине не понравилось, как женщина отзывается об этих людях. Ну а правда, кому бы понравилось? Сёгун — это же важных правитель для их государства. А Инчжун?.. Знакомое имя…       — Ты совсем ничего не знаешь, и тебе не дозволено этого знать, — проговорил мужчина. — Лучше иметь врагов честных, чем честолюбивых, и сегодня ночью мы сможем спать спокойно, если церемония пройдёт как следует.       Чонъюн захотел услышать больше. Ещё несколько шагов… но что, если они заметят его перед окном?       — Тебе придётся приглядывать за ним повнимательнее, — проговорила женщина.       — Я лучше понаблюдаю за тобой, — отвечал мужчина со скукой. — Иди-ка сюда.       — Ты никогда не обнаруживал никакого интереса к тому, что творится дальше богатого квартала, — сказала женщина. — Зачем же ты тогда занимаешь седалище власти? Зачем приглашаешь всех к нам, если нам и показать-то нечего?       — По сотне причин… по обязанности или по долгу чести. Может быть, я стремлюсь вписать своё имя крупными буквами в книгу истории, может быть, хочу богатства или сделать и то, и другое. Быть может, решил просто погреться в лучах славы — впервые в своей жизни.       — Тебе бы стоило найти себе жену. Сотню лет в одиночестве — никто не захочет следить за домом, тем более за государством. К тому же твой сын…       Чонъюн поглядел вниз. Под окном был узкий карниз, лишь несколько дюймов шириной. Он попытался стать на него. Слишком далеко. Ему не дотянуться.       — Ты слишком ворчлива. Мой сын сам загнал себя в беду.       — Какой была его матерь? Где она сейчас? Почему не с тобой?       — Ох, эти матери! — слово это в устах мужчины прозвучало ругательством. — По-моему, роды что-то делают с женским рассудком. Вы все безумны. Тебе никогда не стоит рожать.       — Да разве я могу? Мы оба… мы не сможем. Я придворная дама. Это нарушает закон Небес.       — Знаю. У вас, молодых, много дури в голове.       Кёнбэ посмотрел на карниз. Можно соскочить вниз. Было слишком узко, чтобы приземлиться, но пролетая, он сумеет ухватиться за камни и подтянуться, однако при этом поднимется шум и они подойдут к окну. Не понимая услышанного, он знал, что разговор не предназначен для его ушей.       — Надо меньше думать о будущих неприятностях и побольше о будущих удовольствиях.       — Ах, прекрати! — проговорила девушка.       Чонъюн услышал внезапный шлепок по голому телу, потом мужчина расхохотался. Юноша подтянулся, перебрался через туловище чешуйчатого дракона и вылез на крышу крепости. Это было нетрудно. Он пролез по крыше к следующему дракону, располагавшемуся как раз над окном той комнаты, откуда слышались голоса.       — Этот разговор уже надоедает мне, дорогая, — проговорил мужчина. — Иди сюда и успокойся.       Чонъюн сел верхом на дракона, обхватил его ногами и перегнулся вниз. Он повис на ногах, медленно опуская голову к окну. Мир казался перевёрнутым, перед глазами проплыл двор в головокружительном повороте, камни его усыпали листья. Юноша заглянул в окно. Внутри комнаты боролись мужчина и девушка, оба они были нагими. Чонъюн не различал, кто это, но чувствовал жар, появившийся на щеках и шее. Мужчина находился спиной к нему, и тело его закрывало смутно знакомую женщину, которую он прижимал к стене. Раздались мягкие влажные звуки. Чонъюн понял, что они целуются. Он смотрел круглыми глазами, в испуге дыхание застыло и его горле. Мужчина запустил руку между ног девушки, и она застонала низким горловым голосом.       Ему не стоило видеть этого.       — Прекрати, — сказала она, — прекрати, ну пожалуйста…       Пусть голос её был низок и слаб, она не отталкивала его. Руки её утопали в его волосах, в посеребренной густой гриве, припавшей к её груди. Тут Чонъюн увидел лицо… закрытые глаза, раскрывшийся рот. Светлые волосы метались с боку на бок, голова раскачивалась взад и вперёд, но он узнал её. Хо Юнджин, госпожа всех придворных дам и главная в нэкёне.       Должно быть, он издал какой-то звук; глаза вдруг открылись, женщина поглядела прямо на него и закричала.       Тогда всё и случилось. Юнджин с криком оттолкнула мужчину и показала рукой на окно. Чонъюн попытался подтянуться, перегибаясь к дракону, но чересчур поспешил. Рука его беспомощно коснулась гладкого камня, в панике ноги соскользнули, и он вдруг почувствовал, что летит. Мгновенное головокружение, тошнота, когда мимо промелькнуло окно… Чонъюн протянул руку, ухватился за карниз, потерял его, ухватил другой рукой, тяжело ударившись о камень. Столкновение выбило из него дух. Тяжело дыша, он закачался на одной руке. Вверху над ним появились лица. Юнджин. Теперь Чонюхн узнал и мужчину; это был король.       — Он видел нас, — пронзительно и обеспокоенно сказала Юнджин. Она была нагой, хрупкие бледные плечи казались ещё меньше, и её ладони обхватили крупный бицепс любовника.       — Видел, — подтвердил король.       Пальцы Чонъюна начали разгибаться. Он ухватился за карниз другой рукой. Пальцы впивались в неподатливый камень. Мужчина перегнулся вниз и сказал:       — Держи мою руку, а то упадёшь!       Чонъюн уцепился за руку со всей своей силой. Мужчина легко поднял его на карниз.       — Что ты делаешь? — спросила Юнджин. Ким Ёнджэ не обратил внимания на её слова. Поставив юношу на подоконник, он спросил:       — Сколько тебе лет?       — Шест… надцать, — проговорил он, трясясь от пережитого. Пальцы его впились в руку короля. Осознав это, он резко выпустил её. Ёнджэ поглядел на Юнджин. По глазам всё было ясно; он узнал его. Узнал его глупое лицо, узнал, чей он сын.       — На что только не пойдёшь ради любви, — сказал король с ненавистью и толкнул.       Чонъюн с криком вылетел из окна в пустой воздух. Уцепиться было не за что. Мощёный холм ринулся навстречу. Где-то вдали взвыл волк. Вороны кружили над разбитой башней, ожидая зерна.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Солнце клонилось к горизонту, окрашивая столицу в оттенки янтаря и кармина. Листья уже пожелтели и покраснели, природа готовилась к вечной мерзлоте и покою, наполняя воздух ароматами спелых фруктов, мокрых колосьев риса и скошенных полей. Сёгун Токугава Ёсимунэ и его свита с каждым шагом по чосонской земле всё больше погружались в живописный мир чужой и родной культуры. В отличие от японских островов, где природа была более компактной, где места не хватало всем, где приходилось ютится, Чосон впечатлял просторами. Плоские равнины и горные цепи, прорезанные реками и ручьями, нежились в объятиях осеннего солнца. Леса полыхали пожаром, создавая живую картину, которую не мог бы нарисовать ни один художник. Горные хребты сплошь увеяны алыми клёнами, и иногда, всего на миг, в них можно было узреть нечто похожее на небесного дракона.       — Сравните с нашими горами, — заметил сёгун, вдыхая свежий материковый воздух. — У нас большее количество зелёных деревьев, однако здесь живописно. У них есть свобода для роста.       Вакаяма под княжеством Кии — город, где родился сёгун, — был более утилитарным и закрытым; расположенный на острове, он омывался океаном и реками, а по всей его территории были расположены множества вулканов, в том числе и спящий вулкан Фудзияма, чёрный, как сама ночь, к которому тянулась вся островская земля, словно он был центром мира. И пусть Вакаяма была самой южной точкой острова, зимние ветра свистели на костях. Чосон располагал же к размышлениям, к поиску новых горизонтов. Материк — он и есть материк. Не оцеплённый, не ограниченный в землях…       Корейская культура наполнена глубиной и многогранностью. Танцы и праздники, устраиваемые на праздники урожая, произвели сильное впечатление на гостей. Сёгун наблюдал за тем, как местные жители собираются на площади, поют песни, водят хороводы. Вся столица встречала заморских гостей. Покачивались пузатые расписные фонари. Гостям предлагали попробовать медовые печенья, лунные пироги, и возле одной лавки паланкин остановился. Покрытое лаком дерево блестело на солнце, закрытые пологами резные окна не давали увидеть лицо сёгуна и его сопровождающих. Они сидели на полу, обрамлённые подушками, и пили чай. Наложницы прикрывались веерами и тихо шептались между собой, доставляя сёгуну удовольствие: он был рад, что его наложницы дружили, а не враждовали.       — Выходят праздновать в такие дни, — сказал один из его советников, кидая взгляд на радостных крестьян. Пологи раздвинули, приняли угощения с рынка и поместили на низеньком столе. Наложницы присели за стол, пробуя медовые печенья, рассыпающиеся хрупкой крошкой. — Здесь всё более спокойно и непринуждённо.       — Зато много бедности, — произнёс тихо Ёсимунэ, отпивая чай. Пробовать уличную стряпню он не решился. — Хорош тот король, чьи земли процветают. Они пытаются прикрыть несчастье красочными полотнами. Не стоит себя обманывать — ни нам, ни им.       Домики с черепичными зелёными крышами, изогнутые пагоды, тотемы, чистилища и храмы. Пахло сладостью, смертью, хиганбаной, мёдом, грязью, нищетой, сладкой дыней. Всё казалось японцам совсем иным: на родных островах пахло морем, солью, вулканической пылью, снегом, рыбой и мхом. Однако сёгун не мог не восхититься, как здания были вписаны в природный ландшафт материка, в сравнении с их островами, где постройки выстраивались прямо и строго, как стоящие по струнке воины.       Величественные крыши Чхандоккуна отражали последние лучи дня, рассыпая золотые искры по черепице. По всему дворцовому комплексу слуги сновали туда-сюда, подготавливая пиршественные залы, расставляя тончайшие фарфоровые пиалы, наполняя их редкими чаями, и зажигали красные фонари, что мягким светом должны были озарить дворцовую аллею, обтекаемую украшенным кувшинками и лилиями прудом. Вдоль главной дороги, ведущей ко дворцовому комплексу, выстроились люди — простолюдины, торговцы, дети, старики. Все затаили дыхание, когда вдали показалась процессия сёгуна.       Передовые всадники в роскошных тёмно-синих доспехах держались с выправкой, а позади них следовали знаменосцы, несущие белые штандарты с гербом клана Токугава — соединение из трёх бутонов японской дикой имбирной лилии. Лошади, покрытые шёлковыми попонами с вышитыми узорами водяных цветов, двигались грациозно, не вздрагивая от людских возгласов и повышенного внимания.       Паланкин остановился перед самым входом во дворцовый городок, дверь сдвинулась, и в окружении охраны и стражи столичному взору явился сёгун. Пускай он был молод, его чёрные волосы источали природный юный блеск, собранный в традиционный хвост, направленный в небеса, а в глазах не доставало десятка годков, он уже давил к земле уверенностью. Лёгкое высокомерие читалось в его тонких губах, едва тронутых улыбкой, и в сдержанном взгляде тёмных глаз. Традиционный чёрный халат с золотым рисунком ветвей сакуры и широкие штаны глубокого синего цвета были стянуты повешенными мечами, длинным и коротким, а на другом бедре висел кинжал.       За ним следовали наложницы — несколько изящных женщин в халатах, расшитых цветами персика и лотоса, одна краше другой, а чуть позади, за ними — его жена, Масако-дзёо, вокруг которой шли, оберегая, пятеро женщин-самураев.       Она ступала по дорожке к дворцу с грацией и мягкостью, и сама природа склонилась перед её красотой. Белоснежная шёлковая накидка, расшитая ветвями ивы, спадала с её плеч, а под ним струилось одеяние нежного голубого оттенка с южными журавлями на фоне золотого солнца. Её длинные чёрные волосы были уложены в сложную причёску, украшенную серебряными заколками с подвесками в форме перламутровых капель росы. Когда она двигалась, подвески мягко позванивали, напоминая капли после утреннего дождя. Её присутствие в Чхандоккуне придавало встрече ещё большую значимость — редко японские жёны сопровождали мужей в дипломатических поездках.       Врата дворца распахнулись, и делегацию встретила элитная стража в традиционных красных мундирах с золотыми вышивками. Король Ким Ёнджэ вышел навстречу гостям, облачённый в роскошный наряд из тёмно-алого шёлка, расшитый драконами и облаками.       — Сёгун Токугава Ёсимунэ, рад приветствовать вас в моём государстве.       — Честь для нас велика — быть гостями под кровом столь великолепного дворца, — сёгун склонил голову в лёгком поклоне, без излишней почтительности, с выверенной вежливостью.       Их взгляды пересеклись — два правителя, два государства, две силы, привыкшие держать в руках судьбы миллионов людей.       — Надеюсь, ваши дороги были лёгкими?       — Море штормило, но путь стоил того, чтобы увидеть ваше славное государство, король.       Сёгуну ответили сдержанной улыбкой и жестом пригласили следовать. Они пересекли внутренний двор, вымощенный белым камнем, и вошли в первое помещение — тронный зал, главное здание во всём комплексе, где проходили все самые важные и судьбоносные решения. Величественное сооружение возвышалось над всеми постройками, его крыша была покрыта зелёной черепицей, а внутри колонны из красного дерева, увитые золотыми драконами, поддерживали высокие своды. Сопровождающие их советник короля и секретарь то и дело рассказывали обо всём интересном, мимо чего они проходили.       Ёсимунэ огляделся, слегка нахмурившись. Его внимание привлекли живописи на стенах, изображающие тигров и журавлей. Он задумчиво коснулся одной из колонн и пробормотал:       — Тигры в вашем искусстве так же дики, как ваши земли. Нам, японцам, совершенно не позволено встретить сие чудо природы воочию. А как они красивы! Однако вы, обладая тиграми, всё же далеки от истинной силы — обладания самурайским мечом…       Наложницы переглянулись и захихикали, прикрываясь веерами, а корейский король пропустил сие замечание — или угрозу? — мимо ушей. Советник и секретарь обменялись взглядами, чуть подняв брови, и решили не прерывать апогей величества их дорогого гостя. После тронного зала гостей повели в секретные сады. Всюду их встречала элитная стража Его Величества. Цветущие лотосы дрожали на глади прудов, а вдали извивались тропы, уводя в бамбуковые рощи. Масако-дзёо, увидав лес камелий, остановилась:       — Как прекрасны эти цветы. Мы верим, что камелия символизирует скоротечность жизни. Прекрасные цветы, но какая же у них трагичная история…       — А у нас она означает стойкость, — мягко ответил Ёнджэ, улыбнувшись.       Наконец, они дошли до водяного исполинского павильона — жемчужины Чхандоккуна. Построенный на широком пруду, похожим на упавшую на пергамент каплю чернил, он стоял на величественных каменных сваях, отражаясь в тихой бирюзовой глади, что, словно зеркало, качало бескрайнее небо и цветущие кучевые облака. Колонны с золотыми журавлями высились к небу, тёплый свет факелов разливался по балюстрадам.       — Здесь мы устроим ваш пир, — торжественно сказал король.       Сёгун оглядел красоту павильона, его лицо осталось спокойным.       — Чудесное место. Почти как в Киото, однако дух здесь более дикий. Свободный.       В этот момент Масако-дзёо остановилась. Из глубины сада раздался тихий рык, и её взгляд встретился с пылающими глазами леопарда. Наложницы ахнули и взвились, словно стайка куропаток, хватаясь друг за дружку и сжимаясь в один плотный комок. Бусы звенели, веера стучали, тоненькие ножки ворошили подстриженную траву.       — Не волнуйтесь, это один из наших зверей, — успокаивающе произнёс Ким Тэхён, когда самураи выставили вперёд нагинаты, и перед глазами сёгуна сверкнули в закате с десяток лезвий.       Воспользовавшись случаем и последовав велению госпожи Масако-дзёо, гостей пригласили поглядеть и на зоологический сад — частную коллекцию экзотических животных короля, который сохранил любовь династии к животному миру и продолжил развивать условия для проживания диких зверей на территории дворца. Японские гости были поражены: здесь были и золотые фазаны, и павлины, и огромные змеи, привезённые из Китая, и даже белые лисицы. Наложницы сгруппировались, прикрываясь веерами и круглыми зеркальцами с камнями, выискивая среди лисиц особей с двумя и более хвостами. Их истинные облики, по поверьям, отражались в зеркалах.       — Вы содержите столько зверей; не боитесь, что однажды они съедят вас? — с усмешкой спросил Ёсимунэ.       — Тот, кто знает своих зверей, никогда не становится их добычей.       Гостей до вечера расположили в лучших гостевых покоях дворца. После размещения в гостевых покоях сёгун и его свита проводят время в отдыхе и подготовке, приводя себя в покой после долгой дороги. Ёсимунэ медитировал в обособленных покоях мужской стороны, отворив ширму и довольствуясь свежестью пруда, сидя на циновке; его самураи чистили мечи в предоставленной мастерской, а наложницы в женских покоях обсуждали корейские халаты, сравнивая с японскими. Советники сёгуна обсуждали альянс государств, Масако-дзёо решила занять себя прогулкой в саду, восхищаясь лотосами, и женщины-самураи охраняли её.       Сёгун размышлял о прошлом. О вторжении великого из трёх объединителей священной Японии на материк. Эта война, которую они называли Кампанией эры Бунроку, являлась катастрофой: Хидэёши стремился завоевать Чосон и Поднебесную, но столкнулся с сопротивлением армии Чосона и династии Мин. Вторжения опустошили казну, ослабили Японию и оставили горькую память в Чосоне. Им потребовалось много лет, чтобы очистить своё имя. Корейские хроники до сих пор приписывали к имени регента оскорбление «японский варвар», несмотря на то, что часть японской силы распространилась на материке. Им следовало быть осторожными со своими новыми союзниками; один неверный шаг, что станет не по душе королю, и каждого японца, каждого перевёртыша могла ожидать ссылка. И ссылка — лёгкое наказание для них.       Однако, помимо войны, Тоётоми Хидэеши оставил после себя ещё одну вещь. Ёсимунэ знал о неком пророчестве, за которым регент охотился все эти годы, ведь, по слухам, именно в нём было написано, как достичь всемогущества и процветания своей земли. Как стать объединителем государств и восседать на троне, управляя миром. Да вот только где его искать — это пророчество? Писцы оставили в архивах дворца множество сводок о том, что Тоётоми Хидэёши погиб от рук первого наследного принца почившего короля Сонджо. Сам король погиб ещё раньше, но палачом его был сын. Чудовищное, кровопролитное событие, что окропило не только материк, но и их острова.       Клан Тоётоми уже был свергнут рукой клана Токугава. И наследник корейских земель приложил к этому руку, оказав им услугу. Будоражащий сердце интерес заставил сёгуна размышлять о том, знал ли нынешний король Чосона о пророчестве. О его содержании. И это была одна из причин, почему он явился сюда, пусть для всех остальных визит означал лишь знакомство и продолжение дружественного альянса государств.                     Солнце утонуло за горизонтом, и водяной павильон ожил в мягком свете красных фонарей. Их отблески дрожали на воде, смешиваясь с отражениями звёзд и цветущих кувшинок. Воздух наполняли ароматы жасмина, свежего риса и тушёного мяса, а лёгкий ветерок нёс сладость хиганбаны и дыни. Павильон казался драгоценной хрустальной шкатулкой. Слуги расставляли низкие столы из лакированного дерева, заставленные фарфоровыми пиалами с дымящимся чаем, кимчи, пэччу, жареной рыбой и медовыми пирогами. Звуки струнных инструментов вплетались в шелест шёлковых нарядов.       Король Ким Ёнджэ поднялся с трона в центре павильона. Он поднял руки, и музыка стихла, оставив лишь эхо струн и шёпот воды под павильоном.       — Достопочтенный сёгун Токугава Ёсимунэ, уважаемая Масако-дзёо, благородные гости из земель восходящего солнца, — голос Ёнджэ был глубоким, с едва уловимой хрипотцой. — Чосон приветствует вас в сердце Чхандоккуна, где Небо и земля сливаются в гармонии. Прошу, займите места за столами, дабы разделить с нами трапезу и радость.       Он сделал широкий жест, указывая на главный стол, окружённый шёлковыми подушками с узорами лотосов. Стража выстроилась вдоль стен и следила за каждым движением гостей. Сёгун шагнул вперёд, за ним последовала Масако-дзёо. Её самураи-женщины держались на шаг позади, их лица были непроницаемы. Вскоре и они присоединились к линии стражи.       Двери павильона распахнулись, и в зал вошли наложницы короля, их халаты переливались оттенками персика, бирюзы и алого, расшитые цветами сливы и журавлями. В центре шествовала Чэвон, чья красота заставила замереть даже стражу. Её наряд из шёлка цвета утренней зари был усыпан вышивкой лотосов, а длинные волосы были уложены в сложную причёску с жемчужными заколками. Она двигалась с грацией, но её веер из сандалового дерева дрожал в тонких пальцах, выдавая напряжение. Впервые она присутствовала на подобном ужине. Детей они с собой не взяли, оставили с придворными дамами, чтобы не нарушать тишины и покоя.       — Это мои жемчужины, — произнёс Ёнджэ, указывая на наложниц с едва заметной улыбкой, в которой читалась смесь гордости и угрозы. — Они украшают Чхандоккун, как звёзды украшают Небо.       Чэвон опустила взгляд, кланяясь сёгуну и Масако, но её глаза на миг встретились с Ёсимунэ. Он заметил её тревогу, и его брови слегка дрогнули; любой правитель остро чувствовал тени интриг. Наложницы расселись за отдельным столом, их веера порхали, как бабочки, скрывая шёпот о японских гостях. Наложницы сёгуна уже сидели за этим столом напротив, и девушки переглядывались, оценивающе рассматривая друг друга, словно диковинные статуэтки в галерее искусных мастеров. Каждая из них была украшена под стать двору, и девушки без стеснения красовались и осматривали друг друга, улыбались и посмеивались, прикрываясь веерами. Перешёптывались. Японки решили, что чосонки любили напускную роскошь; чосонки говорили, что японки уж слишком строги к себе.       Мысли Чэвон были заняты королём. Сегодня наложницы должны были выступить для сёгуна и короля, развеселив их и показав, чего на самом деле стоил королевский двор. Она знала, что её танец станет кульминацией вечера, и от него зависела не только милость короля, но и настроение всего вечера; к тому же они не могли упасть лицом перед японскими наложницами. Зеркала, в которые смотрелись они, отражали свет фонарей, изредка пуская по павильону зайчиков, а разговоры оставались вежливыми и натянутыми, словно нити шёлка, протянутые между их нарядами.       Государственный совет явился несколькими минутами позднее. Моу Бэй, Ли Сенчжан, губернатор Чхве, Ким Джиун, Кан Тэхён и Чхве Бомгю заняли места вдоль стола. Присутствовал даже генерал Ли, несмотря на то, что ему необходимо было отлучиться по семейным обстоятельствам. Король ясно дал знать, что болезнь сына не должна мешать службе.       — Ваши советники выглядят мудрыми, — заметил Ёсимунэ, отпивая чай из фарфоровой пиалы. Он не боялся смотреть в глаза никому из них, пусть и был во много младше, и особенно сильно его поразил взгляд белёсых глаз Моу Бэя.       — Благодарю. Они действительно те, кому я могу доверять. Раз уж все явились, предлагаю нам начать наш ужин.       Пир начался с театра пхансори, устроенного на помосте у края павильона. Актёры в масках тигров и журавлей разыгрывали легенду о Ёнване и принцессе Ариён, их голоса, усиленные барабанами и струнами, рассказывали о золотом яйце и драконе моря. Гости следили за сценой, где шаман призывал дождь, а дракон взмывал над водой, изображённый шёлковыми полотнами. Чудное зрелище. Наложницы с удовольствием наблюдали за талантливым театром и обсуждали меж собой сюжет, красоту костюмов, легенды. Между делом наложницы обоих сторон приобщились к беседе и стали переговариваться более расслабленно. Ёсимунэ, привыкший к другим театрам, кивнул с одобрением.       После театра на помост вышли кисэн, приглашённые из кисэнбана Лисья Нора. Были как девицы, так и изящные юноши. Их халаты из голубого и алого шёлка струились, как волны, а веера с узорами лотосов порхали в танце сальпури. Смотря на них, Ли Сенчжан не был доволен, однако не высказал этого вслух; эти юноши напоминали ему собственного сына и шли вразрез с его пониманием мужского достоинства, и он не был слеп: остальные разделяли восторг от постановки. Потому стоило молчать. Кисэн пели о любви и тоске по реке Ханган, их голоса дрожали, как листья на ветру.       Масако-дзёо, тронутая, слегка сжала руку своего мужа.       Когда кисэн закончили, свет фонарей притушили, и поднялись со своих мест наложницы короля. Они заняли собой сцену в изначальном рисунке, замерли, и в центр вышла Чэвон. Жемчужные заколки в её волосах отражали свет и были похожи на капли крови. Зазвучала музыка, схлестнулись вода с ветром — и танец начался. Наложницы кружились, их рукава взлетали, имитируя крылья погибающих на войне журавлей. Маленькая девица двигалась с такой грацией, что даже сёгун замер с пиалой чая в ладони, взгляд его стал строже, брови сдвинулись, ресницы потемнели. Девичьи кисти рисовали в воздухе узоры, способные призвать всех самых ненасытных духов. Это был Танец осеннего урожая, в которой Чэвон выступала главной героиней — девушкой, что Небеса послали в мир человеческий, ведь именно ей предстояло наделить плодами все деревья.       Когда музыка достигла кульминации, Чэвон остановилась, её веер раскрылся, и свет фонарей отразился в жемчужинах её заколок, создавая иллюзию сияния вокруг головы. На остальных наложниц упала глубокая тень. Во мгновение гости одарили танцовщиц аплодисментами, и Ким Ёнджэ самодовольно улыбнулся. Ему было приятно осознавать, что даже сёгун заглядывался на его девочек.       Наложницы поклонились и вернулись к столу. Когда пир продолжился, за окном павильона мелькнула тень. Наложницы ахнули и обронили веера, и чем сильнее густел шум разговоров и громкость дрожащих голосов, тем больше страх разрастался в павильоне. Ёнджэ, заметив это, резко встал, его тень на стене казалась слишком длинной. Стража обошла павильон, покинула стены, обыскивая сад на предмет посторонних. Самураи обступили сёгуна и его жену, члены государственного совета подошли к ширмам, выглядывая на улицу.       Ким Джиун усмехнулся, притягивая к себе часть взглядов, а когда заговорил, уже все присутствующие внимали ему.       — Не стоит бояться. Это всего лишь кошка.       В подтверждение его догадке прозвучал продолжительный кошачий зов. Джиун пошевелил пальцами, смотря в темноту, и на перегородку запрыгнула белая кошка с коричневыми пятнами по шерсти. Он погладил её под подбородком и добродушно рассмеялся, когда кошка замурлыкала. Девушки облегчённо выдохнули. Несколько японских наложниц подошли к сидящей в павильону кошке, разулыбались её очарованию и затискали тоненькими пальцами. Гости сели обратно на места. Стража унесла кошку обратно в сад.       Ёсимунэ, сев обратно за стол, положил на рукоятку катаны ладонь. Его жена коснулась пиалы с чаем и коснулась яркими губами края.       — В Японии коты — вестники духов и благополучия. Что они предвещают в Чосоне, король?       — Трагедию. Но не будем о неприятностях. Желаю вам, дорогие гости, отведать наше особое блюдо. Деликатес.       Король вызвал слуг и попросил вынести главное блюдо сегодняшнего вечера. При виде угощения глаза сёгуна распахнулись, Масако-дзёо побледнела и прикрыла ужас на лице веером, её зрачки дрожали. Наложницы-японски взвизгнули, отодвигаясь от стола, и в зоологическом саду завыло дикое животное. Евнухи принесли два больших серебряных подноса, украшенных яблоками и имбирём: волка и его волчицу. Их глаза были вытащены, оставив лишь пустые глазницы. Первобытная дикость. Жена сёгуна отвернулась, прикрываясь веером, сдерживая природу за этикетом. Однако одной из наложниц стало нехорошо — и её стошнило на пол.       Юное лицо сёгуна исказилось в ярости. Самураи взялись за вакидзаси, запахло гневом, ненависть, разочарованием, предательством.       — Это оскорбление! — взревел Ёсимунэ, вставая так резко, что его катана звякнула о пол. Его голос гремел, эхом отражаясь от свода павильона. Позади него тут же выстроилась стража, защищая со всех сторон. — Вы подаёте волка, дитя родом из моих земель? Япония — колыбель перевёртышей, и это личное оскорбление не только мне, но и моим предкам! Вы думаете, что можете унизить нас таким блюдом? Это не деликатес, это вызов! Наши предки враждовали, но нам казалось, что ваши письмена были искренни, что вы желали союза, но теперь нам ясна ваша позиция, король.       Бомгю переглянулся с рядом сидящим Джиуном и шепнул ему нечто, и Джиун согласно кивнул. Король невозмутимо поднял брови.       — Это всего лишь волк, сёгун. В Чосоне он — символ силы, и мы не собирались оскорблять ваше достоинство. Мы чтим перевёртышей, как вы чтите своих духов; только посмотрите на наши земли и города. Неужели вы не встретили в них мирно живущих волков, что носят имена островов. Однако же если вы видите в этом вызов, то, возможно, ваш визит действительно был ошибкой.       — Как вы можете говорить о мирной жизни волков, когда приносите одно из них на наш стол? Это варварство. Убийство. Это ваше отношение к нам. Наши острова не потерпят такого отношения! Мы уходим, и весь наш альянс рухнет. Вы так гордитесь своим умом и учёными, хотя на деле вы просто стая крыс, что распространяет чуму!       Масако-дзёо с трудом, но заставила себя подняться, взялась за рукав мужа, не давая чужакам взглянуть себе в лицо.       — Не здесь, Ёсимунэ-сама, — шепнула она тихо, но уши сидящих распознали тонкий голос.       — Ваша взяла, — согласился король, послушав Тэхёна. — В таком случае мы заменим блюдо. Наши повара сготовили для вас ещё миёккук и пульгоги. Не соизволите ли вы присе…       — Мы покидаем материк этим утром, — обратился он уже к самураям, развернувшись вполоборота. — А теперь, прошу простить нас, но мы покидаем ужин и обоснуемся на постоялом дворе.       Уже спустя минуту павильон опустел. Король велел элитную стражу проводить гостей из дворца, и стал он мрачнее самой яростной бури. Члены совета все выглядели задумчиво и молчали, размышляя о том, какие последствия этот ужин принесёт государству. Моу Бэй покатал макколи по чаше, задумчиво рассматривая узоры на столе, и хмыкнул:       — Этого стоило ожидать.       — Что вы хотите этим сказать? — спросил Тэхён.       — Не стоит строить невинность. Каждый из здесь сидящих знавал о том, что волк — дурное угощение для наших гостей, — не дождавшись разрешения короля, Моу Бэй, что совершенно непозволительно и нагло, встал и удалился — и был таков. Лишь его звонкие тонкие шаги по камням доносились через ветер в павильон.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1716, октябрь

Провинция Хванхэ, деревня Хэджу

      Духи гор явно были сегодня не в духе. Кванхэ пробирался через ливни и непогоду к заброшенному храму Гванчжоса, рядом с которым его должен был ожидать проводник. Преодолевая шаг за шагом под дождём, промокнув до нитки, Кванхэ вспоминал о здешних землях всё, что когда-либо знал. Храм Гванчжоса был основан девятьсот лет назад буддийским монахом Иом-Даэса, который принадлежал к одной из Девяти горных школ. Секта была создана в ещё в династии Корё. С приходом Чосона храм сначала закрылся, а затем его забросили, и он, стоящий на крутом холме, порос зеленью — природа забрала его в свои объятия.       Сейчас наверняка этот храм использовался как убежище для беглецов и скитальцев, почти как он. Это добавляло некой опасности в его путешествие. Он бы даже сказал, перчинки. Легенды твердили, что монах Иом-Даэс на самом деле не погиб, а стал духом, который теперь оберегал храм. Ещё говорили, что в храме спрятаны удивительные сокровища, спрятанные создателем, однако никто не мог сказать, правда ли это, потому как всё, что находили искатели, — призраки да духи. А ещё сам храм стоял у притока реки, принадлежащей царю драконов, и легенды гласили, что монах подписал с царём договор в обмен на душу, и в храме, где-то среди руин, была спрятана жемчужина, оберегающая это место, и именно поэтому никому не удалось ещё его обнести и обокрасть.       Ливень хлестал по склонам Сохёнсана, превращая тропы в грязевые потоки. Кванхэ, закутанный в промокший соломенный плащ, шагал через лес, сапоги хлюпали в грязи, бамбуковая шляпа едва спасала от дождя, не давая им стекать по лицу. Ветер завывал в кронах сосен, их иглы сыпались на землю, смешиваясь с алыми клёнами и жёлтыми дубами, создавая скользкий ковёр. Каждый шорох в кустах, треск ветки, шелест листвы заставлял его хвататься за кинжал, спрятанный под поясом. Однажды тень мелькнула среди деревьев — то ли лиса, то ли призрак, — и Кванхэ замер, вглядываясь в силуэт, растворяющийся в тумане.       Чёрные белки сновали по веткам, их глаза-угольки блестели. За спиной хрюкнул кабан, его клыки мелькнули в зарослях терновника и тут же исчезли — испугался большой фигуры. Ручей журчал, мутные воды разбивались о земляные берега, превращая всё рядом во всасывающую грязь. Тучи, нагромождённые друг на друга, были похожи на драконов, борющихся за главенство. Тропа поднималась круче, и Кванхэ, задыхаясь, остановился у поваленного дуба, покрытого мхом. Его сердце колотилось от странного предчувствия. Он заметил следы копыт в грязи, слишком свежие для такой погоды. «Беглецы? Или патрули?» — подумал он. Туман сгущался, и в нём мелькали силуэты: то ли ветви, то ли фигуры людей, то ли силуэты животных, то ли мираж, подкинутый его разыгравшимися чувствами.       Спустя полчаса тропа вывела Кванхэ к подножию крутого холма, среди сосен и зарослей азалии проступили очертания храма Гванчжоса. Дождь уже стих, оставив лишь капли, сбрасываемые ветвями, туман окутывал руины саваном. Храм был жалким призраком былого величия. Его деревянные ворота, некогда расписанные алыми драконами, покосились, их краска облупилась, обнажая гниль. Каменные ступени, ведущие к главному залу, заросли мхом и папоротником, а некоторые были расколоты. Над входом висел треснувший колокол, покрытый зелёной патиной, его звон давно умолк.       Кванхэ подошёл ко входу в храм, окидывая его взором, коснулся камня и арок. Это место пахло смертью. Утраченной возможностью. Неслаженной судьбой. Покинутыми судьбами. Жизнями людей, за которых решили, на какой путь им ступить. Полуразрушенный главный зал стоял на каменной платформе, окружённой зарослями терновника. Его крыша провалилась, обнажая балки, похожие на раскрытые рёбра — казалось, встань под них, и будет видно бьющееся горячее сердца храма. Среди обломков виднелся алтарь с потрескавшейся статуей Будды, чьё лицо заросло лишайником, однако глаза, вырезанные из чёрного камня, всё ещё смотрели с пугающей ясностью. Каменные фонари вдоль тропы были опрокинуты или сломаны, их резьба едва угадывалась под слоем грязи. Колодец пах тиной, рядом с ним валялась расколотая пополам чаша.       Кванхэ присел на пень от колонны, чтобы передохнуть. Сквозь щели и дыры в храме свистел ветер, превращаясь в рапсодию. Он достал из мешка флягу воды и осушил её до конца. Ханян уже был недалеко. С момента его выхода из Пхъёнъяна прошло уже двенадцать рассветов и закатов. Деревни, через которые ему удавалось пройти, обсуждали прибытие сёгуна и скандал в столице. Это означало только дополнительный разлад. Король подошёл к той грани, с которой было легко сорваться в пропасть. Бездна, в которую смотрел король, уже не просто смотрела на него в ответ — она жаждала его и тянула к нему руки, и народ будет рад подтолкнуть его. Кванхэ усмехнулся. Борясь со «злом» и при этом являясь его частью, король даже не замечал, как насквозь пропитался первобытным грехом.       ГАВ!       Кванхэ подпрыгнул на камне и свалился на землю. Стоило труда, чтобы вскочить на ноги, и он ушиб голень о разбитый фонарь, однако достал костяной нож и выставил вперёд, защищаясь от зверя. Рыжий у головы мех переходил в чёрный на спине и бело-золотой на лапах и животе. Местами был измазан в зелени. Большой волк смотрел прямо на него; не рычал, не двигался, лишь заинтересованно моргал и давал рассмотреть свои яркие глаза. Кванхэ напрягся каждой мышцей. Тело запульсировало и зашевелилось под кожей. Недавно выпитая кровь забурлила, подогревая и сердце, и разум.       ГАВ!       Волк лаял не хуже собаки, а ещё пугал до жути. Кванхэ не боялся ни воров, ни разбойников, ни убийц, ни солдат. Он мог бы расправиться с каждым. Все они есть или были людьми. Но волки… или же другие дикие звери… они могли сожрать его целиком, их челюсти сжимались крепче, чем десяток вампирских, когти разрывали кожу и вспарывали внутренности. Кванхэ гулко сглотнул, перед глазами рябило, воздух дрожал от страха. Он вдыхал в себя животных лесной запах, и становилось только хуже. Но волк всё не нападал.       А затем он вовсе сел и склонил голову, заинтересованно наблюдая за Кванхэ. Только спустя долгие размышления и переглядки он выпрямился и глубоко вдохнул, готовый в любой момент защититься.       — Волк… ты всего лишь волк… хороший волчонок, да? Я же не нужен тебе, да? Прячешься тут от дождя?       Волк моргнул и покачал мохнатой головой. Кванхэ опешил.       — Ты дух? Извините… вы?       Волк снова покачал головой. Кванхэ подумал, перебирая наскоро мысли в голове, и вздохнул. Долгая дорога совершенно его истощила. Он и не задумался о том, что запах был на что-то похож.       — Перевёртыш?       ГАВ!       — Понятно. Мне стоит тебя бояться?       Волк заинтересованно склонил голову в другую сторону, затем встал на все четыре лапы и перешёл на рысь, очень быстро оказываясь рядом. Кванхэ вздрогнул и отшатнулся, однако волк ткнулся носом в его сумку, вынюхивая приятный запах. Страх вновь стал сковывать пальцы, и деревянной ладонью он скользнул внутрь, доставая последний кусок сушёной рыбы. Волк снова сел, и взгляд на этот раз стал умоляющим. Он так сильно хотел получить рыбу, что вилял хвостом, и вместе с хвостом виляла его попа.       — Ты голоден?       ГАВ!       — Можешь не лаять… я даже не знал, что волки способны лаять, — нервно проговорил Кванхэ. — Только, пожалуйста, не откуси мне пальцы. Мне не хочется бросать рыбу на пол.       На этот раз волк пролаял тихо, едва слышно, и хвост стал вилять ещё сильнее. Кванхэ трясущейся рукой протянул зверю рыбу, а тот, как они и договорились, взялся за её край зубами, дожидаясь, пока её отпустят. И слопал сразу же, не оставив после рыбы ничего. Кванхэ с тяжестью вздохнул.       — Здорово же ты заставляешь меня нервничать…       Волк встал на лапы и обошёл вампира, обтираясь об его плащ и толкая мордой ладонь, заставляя себя гладить против воли. Животный запах тут же расползся по нему, неприятно щекоча нос и глаза. Они даже стали слезиться, словно в них бросили два вороха шерсти. Кванхэ чихнул против воли, сделав шаг назад, и волк решил отойти, снова сев.       Кванхэ с волком просидели в храме с час, отдыхая от всего мира в компании друг друга. Кванхэ ни разу в своей жизни не застал момента, когда волк становился человеком и обратно, и ему было интересно, как же происходила фантастическая метаморфоза. Обычно они предпочитали делать это вдали от чьих-то глаз. Сейчас они, сидя под алтарём на ступенях, наслаждались последними мгновениями отдыха. Кванхэ упрямо оттягивал неизбежное. Чем ближе он добирался до столицы, тем острее было его нежелание возвращаться в неё. Он совсем не был готов к правлению государством. За сотню лет он прикипел к обычной жизни, к ведению быта. Они с Хисыном получали неплохое жалованье, разводя зайцев и продавая мазы, настойки, травяные сборы. Хисын иногда писал письма на заказ для тех, кто уже ослеп, или для крестьян, не умеющих писать отродясь. С каждым годом таких становилось всё больше.       Кванхэ в неумелом обществе чувствовал себя нужным и полезным. Сейчас, перед порогом новой эпохи, он знал, что не оправдает надежд народа. Если раньше он действительно мог похвастаться умениями, то сейчас был так же глух и слеп. Он думал о том, что правление его сломит. Волк лежал рядом, положив голову между передних лап, и ненавязчиво водил хвостом по пыльной каменной кладке. На некоторых стенах всё ещё были видны сутры. Китайские иероглифы впились в стены, словно клейма — в кожу, и их уже нельзя было стереть одним лишь желанием человека. Кванхэ смотрел на одну такую сутру и с сожалением заметил, что не мог её прочесть. Он уже совсем не помнил этого языка. А когда-то умел читать и писать на нём тексты.       — Ты, случаем, не видал никого поблизости? — спросил Кванхэ. Волк озадаченно поднял голову. — Я тут должен встретить кое-кого. И он должен отвести меня в столицу. Надеюсь, мне не придётся ждать от заката до рассвета…       Волк фыркнул, махнул хвостом. Кванхэ даже на секунду показалось, что тот смеялся. И чего смешного он нашёл? Видимо, устав лежать и морозить бока, волк встал, встряхнул шерстью и направился к выходу из храма, громко позвав собой одним лаем. Кванхэ вздрогнул и отнял голову от руки, упёртой в колено.       — Что случилось?       Волк остановился у входа, повернувшись к нему, и продолжил лаять. Увидев, что Кванхэ остаётся на месте и смотрит на него совершенно глупыми котячьими глазами, волк развернулся и подошёл к арке, ведущей наружу, и стал виться возле неё, зримыми и незримыми способами пытаясь ему что-то донести. Кванхэ растолковал это по-своему. Волков он отродясь не видел и их поведение, даже если за глазами скрывался перевёртыш, понять не мог. И стоило ему подойти ближе, волк юркнул на улицу. Пришлось оставить храм и выйти вслед за ним, чтобы понять, чего тот хотел. Однако когда волк покинул территорию храма и стал идти по листьям в сторону реки, Кванхэ остановился.       — Я не могу уйти. Я жду тут кое-кого. Ты уж прости.       И развернулся, направляясь обратно в храм. В небе загремел гром. Волк хотел бы закатить глаза, если бы мог, однако он смог только добежать обратно до глупого вампира и ухватить его зубами за сумку, дёрнув на себя. Кванхэ здорово перепугался и вновь схватился за нож — если волк не отгрыз ему руку до этого, что мешало ему это сделать сейчас? Люди безумны. А те, что заточены в тело животного, безумнее вдвойне. Волк снова стал лаять и вертеться на месте, сводя с ума. Кванхэ хотелось закрыться в храме, да дверей в нём не было, ему хотелось тишины и безопасности, и сердце отбивало удар под каждый лай волка отчётливее.       — Ох, Небо, просто скажи мне, что тебе нужно, волк?..       Волк недовольно заурчал, как стонут люди, которые связались с абсолютным глупцом. Затем его осенила идея, он выбежал обратно на холм, раскопал среди листьев палку и прибежал обратно с ней в зубах, чтобы начать выкапывать в мокрой от дождя земле линию за линией… они складывались в кривые буквы, а буквы — в слова. Когда послание было готово, волк отошёл в сторону, оставляя палку на земле, и стал смотреть за лицом вампира, высунув от эмоций язык.       «Я сопровождаю вас от имени Варгр».       — Оу… вот как…       ГАВ!       — Да ну всё, всё! Я понял. Хочешь сказать, что они послали тебя за мной?       ГАВ!       — Почему ты не сказал мне об этом раньше?       Волк заворчал, смотря ему прямо в глаза и притоптывая передними лапами. Ну, да. Возможно, Кванхэ не всегда задумывался. Однако в конце концов они покинули храм и пошли дальше по реке, осторожно спускаясь по склизкой траве и избегая сильной грязи, чтобы не поскользнуться и не измазаться в ней с головы до ног. Ручей расширялся с каждой пройденной ри. Волк рысью убегал вперёд, а затем возвращался к нему или садился, ожидая, пока вампир соизволит дойти. Несколько часов они потратили на то, чтобы добраться до главного русла реки, что приведёт их прямиком в Ханян, однако к той части, где селятся отшельники и весь сброд, неконтролируемый патрулями.       — Слушай, а ты знаешь о настроениях в столице?       ГАВ!       — Случаем не слышал, а этот парень, Ичэнь, он в порядке?       Волк не ответил, лишь продолжил целеустремлённо идти впереди, показывая чёрные подушечки лап. Тревога усилилась в сердце Кванхэ.       — Я буду надеяться, что он в порядке… А ты не знаком с вампиром по имени Ли Хисын?       Волк что-то проурчал на своём, и большим ответом не удостоил.       — Как так вообще получилось, что перевёртыш вступил в вампирскую общину? На севере такого не видать. Удивительно. Столица всегда была показательна в нововведениях и преуспевала в моде. О перевёртышах в столице хорошо заботятся?       Волк прорычал. Кванхэ расценил это как отрицательный ответ.       — А в общине всё в порядке?       Волк не ответил. Либо он перестал быть сговорчивым, как только Кванхэ понял, что от него требовалось, либо вопросы он выбирал неподходящие и изводящие. Ему действительно было интересно и стратегически необходимо узнать о том, что происходило во внутренних стенах Ханяна, иначе его путь переворота власти окончится казнью. В этом он уж уверен. Даже до севера доходили слухи о кровожадности и жестокости короля.       Яркие листья то и дело стекали по течению реки. Кванхэ шёл и смотрел в неё, медитативно журчащую под боком, и думал о том, что жизнь ровно так же быстротечна, как и эта река, и в отличие от ручьёв, что присущи человеческим жизням и обратимы засухой, жизни вампиров — это ручьи, дошедшие до рек. Возле реки к ночи, спустя несколько часов от заката, они сделали небольшой привал, чтобы отдохнуть. Волк старался утянуть за собой дальше, даже цеплялся зубами за рукав и тянул клацал пастью возле лица, но Кванхэ всячески отмахивался, жалуясь на усталь. Он и в самом деле устал — однако внутреннее напряжение было сильнее. Он чувствовал, что приближался к городу, им осталось идти по большей мере три часа. Уже пахло смертью и бедностью.       Сидя под деревом с опавшими листьями, они иногда видели отшельников, спускающихся к реке или несущих на своей спине тушу животного: оленя, кабана, зайца. Волк долго урчал, хохлился и обижался, и в конце концов победил — Кванхэ встал на ноги и вынужденно поплёлся за животным к городу. Лишь единожды они встретили на пути мужчину; он замер силуэтом впереди, и волк зарычал, прогоняя странного путника — и мужчина убежал в ту же сторону, что они шли. И вскоре слухи охватят Ханян. Пути отступления с этого момента у него не было.       Кванхэ встал вровень с волком, смотря на тёмную дорогу, уже совершенно безлюдную в лучах луны, и погладил волка по голове и холке.       — Раз уж пути назад нет, нам предстоит идти только вперёд. Спасибо, что заставил меня.       ГАВ! — радостно ответил ему волк, подпрыгнув на месте.       К часу река привела их к равнине, где вдали показались стены Хансона. Каменные башни высились чёрным аргиллитом, прорубая небо и добавляя городу неподступности, чудовищного ужаса. Черепица башем блестела под едва взошедшим солнцем, словно мокрая чешуя дракона, и казалось, что врата — драконья пасть, в которую войдёшь — и более никогда не выйдешь. Кванхэ, укрывшись за ивами, смотрел на Ханян, его родной город. Сердце сжалось от боли и надежды. Ханян уже не был тем же, каким его помнил Кванхэ, но и сам Кванхэ изменился.       Лишённый семьи, он не мог лишиться её ещё раз — а это определённо случится, если он спрячет клыки и скроется. Если ему не стать королём, то его неродному отцу придётся умереть в муках. А Ичэнь отдаст за него жизнь напрасно. И вся община — тоже.       Волк тихо залаял, привлекая к себе внимание. Кванхэ тяжело вдохнул, посмотрел ему в глаза и кивнул. Пора. Государство нуждалось в переменах.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Ещё неделю назад было тоскливо уничтожать буддийские алтари, однако сейчас они, стоящие вместе, формировали собой монолитный стол, на котором вампиры, полукровки и оборотни продумывали на картах планы стратегий. С приходом бастарда всё должно обратиться в их пользу. Солон обладал прекрасной памятью и умениями созерцать, и потому сумел воспроизвести всю карту Ханяна с высоты взгляда Небес. Пусть его рука была ранена в ходе побега, он всё равно сумел принести пользу — а к сегодняшнему дню рана была уже затянута, оставшись рубцом. Заслуга одного из солдат, то нагинатой рассёк его почти до кости.       Главой стратегии оставался, как и всегда, Хели. Остальные участвовали в создании и обсуждении тех или иных путей, обходов, планов нападения, рисунков и схем, и Хели слушал каждого, приходя к сбалансированному выводу, отклонял нереализуемые фантазии и принимал достойные предложения. Под алтарём, перед которым стоял Хели, была написана Лотосовая сутра: «Если человек хочет понять пустоту всех дхарм…» — и отбитые осколки.       Под платформой, где стояли алтари и статуи Будд, был спуск в подвал, вырытый монахами Сумисан для хранения свитков. Большее количество времени они проводили там. Но в такой день, как сегодня, в знаменательный день они покинули подвал и были готовы дать отпор. Ветер свистел сквозь щели в крыше.       В храм вошёл Ноа. Он запыхался и скинул с головы капюшон. Подниматься по склону было гораздо тяжелее, чем спускаться, к тому же вход в разрушенный покинутый храм Хёнчхонса нужно было ещё отыскать. В храме сегодня было многолюдно. Джаан с помощниками раздобыли ещё оружия и точили клинки. Некоторые из них были совсем недавно созданы и отточены в кузнецах города, одну из них обчистил сам Джаан, лучше кого-либо зная расположение всех комнат. Одежду шили из украденных тканей мужчины и женщины, каждые для себя. На этот раз они отказались от обозначений веры и пришли к выводу, что они едины. Среди них были и те, кто следовал по семи лотосам Будды; и те, кто верой и правдой служил учениям Чжу Си; и те, кто следовал за облаками Нефритового Императора и искал свой Дао.       Все они были едины. Их объединяли не веры, не учения, не философские мысли — они были едины любовью к родине и желанием покончить с тиранией узурпаторской власти. И выбивать клин они будут тем же клином.       — В Ханяне бунты. Японские солдаты и гости собираются у дворца и ругают власть. Недавно прошёл ужин во дворце для сёгуна и его семьи, и король подложил им на стол волков, — тяжело дыша, сообщил Ноа. Юноша поднялся по ступеням к алтарям и посмотрел Хели в глаза. — Мы можем использовать это в нашу пользу. На нашей стороне будут сражаться все. И люди, и вампиры, и перевёртыши. И японцы, и корейцы, и, предполагаю, маньчжуры тоже за нас. У этого будут последствия, нам нужно будет, если не хотим войны, решить проблемы, которые оставил король, и Кванхэ один с этим не справится.       — Во дворце есть много советников, которые ему помогут. Он займётся властью внешней, а наша община — внутренней. Но не стоит загадывать вперёд, пока мы не победили, — хмыкнул Хели, опуская взгляд. Его волосы отросли, и он стал завязывать их в военный хвост, плотно прилегающий к голове. Полукровьи глаза оценивали их стратегию.       Два дня назад они стали активно собирать силы. Хели координировал все действия, распределяя копья, луки, бомбы с порохом, наделяя всех своими обязанностями и ответственностью. Солон помогал с путями и картами. Джаан разведывал стены Хансона, метя лазы — восточный край у Хынъинджимуна никем не охранялся и позволял им войти в город так же, как они и вышли из него. Ноа передавал дымовые сигналы отшельникам и простолюдинам, рискуя собой, возвращался иногда в город, оповещая о скорой готовности и в обмен собирая слухи о городе.       Джака подговорил третий пён в количестве уже ста двадцати двух к бунту. Солдаты подговаривали своих друзей. Друзья, переживая, приходили в отчие дома и спрашивали совета. Родители пугались опасности и рассказывали своим друзьям. И мал-помалу весь Ханян знал, когда стоило ждать переворота; и весь Ханян был готов. Женщины готовили своих малолетних детей, мужчины точили топоры и ножи. Старики и дети выучили день, когда не стоило покидать дома в имя спасения. Окна и двери укрепляли, создавали новые крепкие замки и собирали из сараев ненужный хлам, которым можно будет подпереть двери и не дать войти врагам. Солдаты прятали оружие в складах, отдавали его военным в отставке, прятали в амбарах и сараях, оповещая людей, что они смогут воспользоваться им для защиты себя и своей семьи.       И этот день, этот час, эта минута настала, когда в храм вошёл вампир с волком. Он не знал никого здесь, как не знали его. Но все поняли, какое небесное имя принадлежало ему. И это означало, что настало время положить всему конец.       Ночью все крайне неповоротливы и сонны. Ночь — время, когда единственным из всех желаний остаётся лишь крепко уснуть. Ночь окутала Ханян, когда Хели дал сигнал — факел, вспыхнувший ровно путеводной звезде в бесконечной темноте. Солон повёл группу перевёртышей и полукровок к южным воротам Намдэмуна. Несмотря на то, что они выбрали восточный лаз, его они решили оставить для не слишком опытных бойцов — а сами заручились обезвредить часть враждебных патрулей. Солон метнул глиняную бомбу с порохом в склад риса у ворот, и пламя взметнулось, осветив лица стражников. Волки нырнули в город. тут же защёлкивая пасти, где смогли достать — руки, ноги, бока и шеи, разбрызгивая кровь повсюду.       — Долой короля! — крикнул Солон громогласно, и его взвод с копьями и мечами атаковал город.       Обстрел. Стрелы пролетали над головами и врезались в тела умерших и ещё живых. Некоторые вытаскивали стрелы сами, обнажая дыры в теле, другие не справлялись с ранами и падали наземь, позволяя толпе втаптывать себя в грязь и камни. Тетивы луков напоминали в созвучии струны каягыма, и реквием пронёсся по жилым кварталам, по рынкам. Переворачивались телеги в схватках, взрывались склады, разбегались в стороны ночные животные, пищали мыши, проливалась кровь, стекая по древкам копий, окрашивая руки, попадая в глаза и на язык. Вампиры восторженно вгрызались в шеи, разрывали плоть, доставали органы. Волки разрывали тела, как тряпичные игрушки.       В академии под мерцающими лампами Чон Гиён, ученик своего учителя, вскинул голову от долгого сигнала в бычий рог и громко скомандовал всем ученикам, что находились вместе с ним в зале, пребывая на ночном учении.       — Братья, Чусахак учит гармонии, и мы ответственны за неё. Да сделаем же мы то, чему нас учили — восстановим гармонию на наших землях!       Подговоренные и готовые ученики, разозлённые репрессиями и наконец получившие сигнал, схватили бамбуковые посохи и факелы, снося с ног учителя, попытавшегося подавить бунт и испугавшегося целый толпы обуянных гневом и жажды справедливости крепких, ярокровных юношей. Ширмы горели, пламя охватило деревянные балки, поднимаясь к небу, охватывая крыши. Коридоры академии наполнились учениками и учёными, и в сражении не было необходимости, подавленные отступали, не начиная бессмысленный отпор. Ученики бросались на элитную стражу, что до смерти будет стоять за короля, сжигали их пламенем факелов, выдавливали глаза, ломали кости и испивали их кровь, умирали от проткнутых сердец и животов, от глубоких ран на шеях или стрел в голове. Юноши отдавали и забирали жизни за будущую гармонию государства.       — Вперёд! Не рассиживаемся! Вперёд, вперёд! — командовал Джака, направляя сигналами патрули в город и ко дворцу. Солдаты слушались и вступали в бой.       — Не ожидал, что ты предашь нас, — подступил к нему на коне Чон Минсок, сосед, с которым он делил комнату при казармах. — Твой звание старшего кавалериста незаслуженно.       — Прекрасно, советую сообщить об этом королю, если он ещё не сдох, — агрессивно выдал Джака, разворачивая коня в другую сторону и отправляясь вслед за своим пёном.       Минсоку недолго было жить. Его собственные солдаты тоже были подвержены слиянию перемен, и совсем скоро его лучший ученик всадит ему нож глубоко в горло, а затем избавит его от крови. Знаменосцы скакали по городу, поднимая вверх флаги и скандируя вдохновляющие слоганы бороться до конца, не сдаваться. На улицы выходили мужчины и женщины, борясь друг с другом и друг за друга. Женщины убивали не менее кровожадно, стреляя из луков, а вампирши использовали ножи, прорубая скважины в телах и выплескивая всю свою злость, напитываясь кровью людей и других кровососов, наполняя желудки до отказа, становясь сильнее, выносливее и злее. Некоторые находили доблесть обворовывать склады с едой и раздавать нуждающимся бойцам, едва стоящим на ногах. Отдавали детям и старикам.       Джунсо запер младшего брата в доме и сражался с каждым, кто посмеет подойти к ним, не разбирая на своих и чужих. Он чувствовал опасность ото всех, и больше всего — от волков. На его глазах в злополучную ночь перевёртыши обступили воровок у склада, унесли за стены города, изнасиловали и сожрали с плотью и кровью. Брат — это всё, что у него осталось. И больше ничего…       — Иди же ты в пропасть! — послышался женский юный голос, и Джунсо вздрогнул, увидев выше по ухабистой дороге худую девушку в грязном халате с оборванными рукавами и юбкой. Накидка её была разорвана, обнажая грудь. Она на его глазах повалила солдата на землю и вонзила ему кинжал в глаз, заставляя истошно кричать, а затем вонзила тот же кинжал в горло и провернула до тошнотворного хруста. Взрыв крови ударил ей в лицо, волосы слиплись, одежда промокла железом.       Затем девушка поднялась на ноги, подняла на него взгляд и стала уверенно надвигаться. Джунсо замахнулся ножом.       — Это ты Джунсо?! — крикнула она, вся в крови. Джунсо вздрогнул. — Ты?! Тэрэ-оппа сказал вам идти к нему! Его дом охраняют! Нечего вам тут помирать! Тебе и твоему глупому плаксе братцу!       — Ты от Тэрэ?       — Да я его сестра, идиот! Понятно теперь, в кого растёт эта размазня! Оглох? Бери своего брата и иди за мной!       Ёнсо заходился в истеричном плаче в материнской комнате, прижимая лицо к неё постели, так и не тронутой со дня её пропажи. Джунсо ворвался в комнату так внезапно, что мальчик закричал, подумав но палачей, однако его быстро подхватили на руки — у Джунсо сжалось сердце, каким же он был худым!.. — и вышел вместе с ним на улицу. Ёнсо заверещал:       — Там мамин веер! Мамин веер! Мы должны забрать его!       — Заткнись, мелочь, иначе сдохните оба тут! Идёт обстрел! — рявкнула на него Тэён, и мальчишка умолк, пряча голову в плече брата.       На них при следующем повороте выехали трое вооружённых всадников, и Тэён была готова выпускать наружу клинок…       — Вам нужно в укрытие! Всем детям в дома!       — Вы чьи?       — Старший Джака!       — Нам нужно к Тэрэ.       — Становитесь между нашими лошадьми, мы вас проведём.       Квон Ёнхо, Пэк Соун и Нам Гису обступили троиц со всех сторон, и их лошади стали живыми щитами. Подопечные старшего кавалериста обладали той же доблестью, что и их глава. Тэён стёрла с лица слёзы, перемешавшиеся с кровью. Джунсо колотило от энергии и возбуждения. Руки тряслись и сильно сжимали тело брата. Они остановились несколько раз, слушая команду сесть, и слышали только свисты стрел и крики умирающих. В один момент лошади отступили, Тэён отодвинула дверь дома лекаря.       — Да заходите же вы, иди…       Её тело откинуло, и она упала по ступеням вниз, в самую грязь, пронзённая стрелой прямо в голову. Сдерживая ужас, Джунсо нырнул в дом, и дверь задвинули вслед за ним солдаты патруля. Не выдержав, Джунсо упал на колени и выронил из рук брата, склоняясь над полом дугой, желудок выворачивало, однако в нём было столь пусто, что даже кислота осталась внутри.       Ёнсо не нашёл в себе силы плакать и потерял сознание.       Патрули одну за другим отщёлкивали решётки камер, освобождали арестованных пленных, выталкивали их в коридоры. Рюджин бросилась на одного, раскрывая клыки возле шеи, и получила ударом древком по животу, откидываясь к стенке. Её вытащили в коридор ко всем и оставили на полу, голоса стражи смешались в один, и она едва различала реальность и видения. Кто-то коснулся её и поднял на ноги, убирая с лица волосы. Кто-то. Она моргнула, смотря ему в лицо. Это был Ханбин.       — Нуна, ты как? — хрипло сказал он. — Нас освобождают. Они сделали это. Они сделали это! Мы должны им помочь, нуна. Мы должны им…       Одно-единственное имя всплыло в голове Рюджин. И если это не сделает она, то не сделает никто. И она тут же рванула прочь отсюда, и только встревоженный крик Ханбина преследовал её по коридорам призраком, хватая за руки и за ноги. Она столкнула с пути солдата и прокатилась вместе с ним по полу, словно сцепившиеся змеи, и бессилие заставило её свернуть не успевшему отреагировать юноше голову и разорвать артерию, глотая крупно, растягивая пищевод, она поглощала все его мечты и желания, все его грехи и страхи, все его влюблённости и грёзы. Этот юноша не успел стать одним из них — и Рюджин, не поддавшись полному безумию, проткнула клыками свою же ладонь, открывая насильно юноше рот и размазывая заражение по его языку, дёснам, смешивая два вида крови на его шее, давая ему шанс ещё вернуться.       У ворот Кванхвамуна японцы прорвали оборону внешних патрулей, их нагинаты сверкали в свете пожаров. Маньчжуры подожгли северные ворота, арбалеты сеяли смерть, пламя уже пожирало ширмы дворца, захватывая и его в свой плен. Простолюдины, аристократы, перевёртыши сошлись в битве. Отшельники и беглецы из гор вернулись в столицу лишь за одним — остановить тиранию, мелькали красные халаты и плащи, и слухи о возвращении Армии Справедливости возгорели вновь, возвращая народу храбрость и стремление. Старики, женщины и юноши сражались бок о бок: одна женщина с ножом защищала малолетнего сына, держа его на своих руках, не позволяя никому коснуться её ребёнка — ведь супруга и родителей уже коснулись. Раненым твердили выжить, чтобы они сумели увидеть новый Чосон.       Санвон утомительно рыдал возле постели Чонъюна. Его дорогой друг упал с крепости, как всегда пророчила ему мать, и был парализован, и будет таковым весь следующий лунный месяц. За стенами дома слышались взрывы и грохот, звон стали, и Санвон опасался, как бы враги не настигли их. Он корил себя за то, что никогда не обучался военным искусствам, что всегда отвергал их, а теперь не сумеет даже постоять за жизнь своего друга. Санвон ронял слёзы, гладил его по рукам и груди, касался лбом пола в молитве и плакал, плакал, плакал. Чонъюн слышал его и сожалел, что не был способен укрыть друга, не был способен защитить его.       И случилось страшное. Случилось то, чего опасался Санвон. В дом вломились, разрушая двери. Это были не солдаты, верные королю; это были люди из общины, желающие свергнуть всё, что касалось власти, и в том числе убить детей янбан, чтобы привнести в жизни министров пожар в душе. Санвон не сумеет их отговорить. В войне каждая из сторон теряла людей. И если это делалось во имя мести, то средства не выбирались. И Санвон взялся за нож, рыдая и стоя за своего друга непоколебимой горой, загораживая его и тщетно угрожая незнакомцам.       — Прости меня, Чонъюн, прости меня. Мой тигр, мой яростный тигр… мне жаль, что я не могу спасти нас. Спасти тебя.       Ёнджун бился насмерть во дворцовом дворе. Он сносил головы страже, протыкал их насквозь, уворачивался от атак, как мог, и в любой удобный случай подпитывался кровью, не перебирая. Часть их бойцов уже проникла во дворец. Осталось лишь дождаться, когда истинный хозяин земель доберётся в сопровождении стражи до дворца.       Рюджин вошла через павильон и галерею в один из коридоров дворца. По пути ей никто не встретился, лишь трупы, обескровленные или обугленные. Фонари больше не горели, и коридоры выглядели пустыми, холодными и опустошёнными. Ходить стало сильно легче. Кровь помогла ей восстановиться, она затянула грязные волосы длинным куском холщовой ткани, раздобыла себе три кинжала, которые спрятала под поясном халата. В мыслях билось лишь одно имя, и она шла, ведомая, по резиденции врага, прислушиваясь к каждому шороху и чуть что атакуя. Она прорезала несколько ширм и фонарей, что посмели сдвинуться из-за ветра или пустить тень. В одном из разветвлений она услышала женский плач. Прислушалась — споры и крики.       Значит, она в женской половине дворца. Наложницы все вместе сбились в спальне, прижимая детей к груди. Голос девушки, что кричала громче всех и призывала выйти и биться, был ей знаком, страшно знаком. Стоя за закрытой дверью в коридоре, она слушала, как Чэвон ругалась с наставницей и другими придворными дамами, спорила с евнухами о том, что они не должны отсиживаться тут. Наложницы мало чем отвечали, но была одна из них, старшая, родившая первая наследника-мальчика, и она позволяла себе отвечать на каждый выпад.       — Мы на стороне короля! Он — отец наших детей! Что будет с нами, когда его свергнут?       — Вот именно, что будет с вами, когда его свергнут? Вас просто разошлют по всему материку! А ведь вы можете нам помочь, и тогда община поможет в ответ!       — Мы всегда знали, что ты шпионка! Наверняка за тобой стоит мужчина в этой общине, с которым ты спишь!       — Иначе и быть не может!       Чэвон совсем впала в ярость.       — Все вы — просто глупые дуры, которые не видят ничего в жизни! Вам лишь бы рожать от короля бастардов, надеясь, что кто-то из них однажды станет королём, да не быть этого!       — Закрой свой рот, изменница!       — Взгляните правде в глаза! Дворец уже горит! И вы сгорите вместе с ним!       — И сгорим! И будем за короля до последнего!       — И это ваша любовь вашим детям? Сгореть вместе с ними вместо того, чтобы дать им будущее?       — Лучше умереть верными, чем жить предательницами!       Рюджин ушла. Это не её проблема.       Коридоры, ведущие к полигону, были пусты, как и сады вокруг академии. Битва уже прошла по этому месту. Её следы были повсюду, и Рюджин равнодушно переступала через многочисленные трупы, отталкивала их в стороны, если мешали пройти, и целенаправленно шла к полигону. Здесь пахло сыростью и забытостью. Даже Небеса в этот день забыли о существовании такого ужасного места, в котором день за днём забирали жизни. Рюджин поднапряглась, взявшись за дверь, и сдвинула её в сторону. Выдохнула, заметив движение в теле, прикованного к стулу.       — Отвратно выглядишь сегодня. Неужели женщина не заботится о своей красоте? — привычно издевательски спросил Хисын, поднимая взгляд, когда Рюджин нависла над ним скалой.       — А вы, мужчины, всё об одном.       Кинжалами она разрезала путы и разбила замки на цепях. Вцепившись крепко в Хисына, она заставила его встать, но он был обездвижен слишком долго, чтобы смочь самостоятельно ходить, а ещё был обезвожен, словно лотос на дне сухого кратера, в котором когда-то блестел пруд. Она закинула руку Хисына себе на плечо, крепче взяла его под бок и потащила прочь из этого места. В коридоре она привалила его к стене и заставила не очень мягко сесть на пол, достала из-за пояса шар.       — Таскаешь на себе камни? — хрипло рассмеялся Хисын.       Рюджин со всей враждебностью забросила этот шар внутрь полигона, тут же приседая на уровень Хисына и прикрывая его, подставляя спину. Полигон взорвался, разнося стены, осыпался потолок, перекосили балки и ширмы, пошёл трещинами пол, на головы им посыпались щепки. Хисын усмехнулся, а затем вновь рассмеялся, сотрясаясь всем телом, и его смех согрел Рюджин шею и окропленное свернувшейся кровью плечо.       — Заткнись. Нам нужно уходить отс…       — Стоять на месте! — крикнули пришедшие на взрыв стражники короля.       Их копья сверкали в свете факелов, лица были покрыты сажей от пожаров. Рюджин вскинула голову. Волосы выбились из жгута и липли к окровавленному лбу, кинжалы холодили кожу через слои тканей и были покрыты зазубринами от предыдущих схваток. Хисын на этот раз совершенно без смеха истощённо шепнул ей:       — Рюджин-а, не глупи… беги.       — Бросьте оружие! — рявкнул старший стражник, широкоплечий и со шрамом через щёку. Двое других, молодые и нервные, наставили оружие по немому указу, их лезвия дрожали. — Сдавайся или умрёшь, как твой сброд!       Она бросилась вперёд, кинжалы в обоих ладонях сверкнули. Старший стражник ударил копьём, целя в грудь, но Рюджин уклонилась, скользнув под древком, и вонзила кинжал в его колено. Он взвыл, падая, а кровь брызнула на пол, смешиваясь с пылью. Второй стражник неумело метнул копьё, но Рюджин отбила его вторым кинжалом, лезвие звякнуло, полетели искры. Она прыгнула, ударив его ногой в грудь, и юноша рухнул, задыхаясь, на обломки ширмы, ломая её в щепки и поднимая в воздух облако пыли.       Третий, самый молодой и совершенно глупый, дрогнул и всё же бросился на неё, следуя сердцу, размахивая копьём, как дубиной. Рюджин с лёгкостью всадила кинжал ему в плечо, вывернув руку. Он закричал, роняя оружие, и попытался тут же сбежать, но Рюджин схватила его за воротник, швырнув к стене.       — Ну куда, бежишь к своему Ёнджэ-ниму, щенок? — прорычала она, глядя в раскрытые от ужаса глаза, и добила его ударом в шею, кровь хлынула рекой, и она собрала её языком из раны, восполнив силы. Старший стражник попытался встать, но Рюджин не глядя метнула кинжал — и он рухнул, захлёбываясь в крови. Последний выживший едва-едва пополз к копью, и Рюджин с силой наступила на его руку, хруст костей эхом отозвался в коридоре.       — Ублюдки.       Она заставила Хисына пить кровь. Пить и пить, пока не увидела, что его сухое омертвлённое лицо не покрылось красными оживающими пятнами. Ещё немного, и ему станет чуть легче идти. Пыль осела, коридор затих. Рюджин вытерла кровь с лица рукавом, её халат был алым от множества пятен.       — Ты настоящий демон, — усмехнулся он.       — Заткнись и иди, пока я тебя сама не убила.       Она не знала, куда им стоило идти. Она не знала, ждали их или нет. Но то, что стоило уходить прочь из дворца, — уж это она знала наверняка. Пол был усеян обломками ширм и телами стражников, почивших не от её руки. С улицы доносился шум, тени теперь загорались жарким багровым, отражая пламя пожаров, охвативших столицу. Дважды она ещё отбивала атаки стражи: первый раз у лестницы, где трое стражников напали с копьями, и она перерезала им горло, прикрывая Хисына своим телом; второй раз у библиотеки Мённюндан, один стражник метнул кинжал, задев её плечо, но она добила его, швырнув в него горящую лампу, отчего пламя вспыхнуло, осветив коридор. Хисын пытался оттолкнуть её:       — Хватит, ты погибнешь. Не тяни меня. Я умру в любом случае, а тебе стоит спастись.       Рюджин дала ему пощёчину и прижала к стене, тяжело дыша от переполняющей злости. Она едва видела реальность из-за застилающий взор, как кровь, ярости. Хисын вяло смотрел ей в глаза своими двуцветными, всем видом напоминая ей о тех пытках, через которые ему прошлось пройти, чтобы дожить до дня освобождения.       — Ты идёшь за мной, тупица. Ты не останешься здесь. Неужели тебе так хочется, чтобы твой сынок застал лишь твой труп?       Хисын непонятливо моргнул.       — Чонвон мёртв…       — А Кванхэ нет.       — Кванхэ? — Хисын будто ожил. Стал твёрже на ноги. Всмотрелся в её лицо. — Кванхэ…       — Он здесь. И, возможно, прямо сейчас он совершает акт возмездия.       Рядом раздался шорох, и Рюджин среагировала моментально, оголённая, словно молния. Клинок вонзился в стену рядом с головой королевского секретаря. Бомгю испуганно сжал губы и собрался скрыться, но Рюджин была быстрее и злее, и её цепкие руки ухватили его, бросая к стене, прижимая лопатками к дереву до хруста.       — Тварь… как ты посмел вообще сюда явиться? — прошипела она ему в лицо. — Ты втоптал нас в грязь. Втаптывал невинных людей, разжигал ненависть в народе… Сколько семей разорвал, пока лизал сапоги короля? Сколько писем подписал, отправляя народ в ссылки, самолично отправляя их на пытки и казнь? Я не просто убью тебя — я заставлю тебя страдать, как страдали все мы. Ты не заслуживаешь лёгкой смерти.       Бомгю поднял руки, его лицо исказилось от страха.       — Выслушайте меня…       Но она не стала. Её кинжал метнулся к его груди, прорезая слой халатов, и столкнулся с утолщением, не позволившем ей нанести увечие. Бомгю оттолкнул женщину, уворачиваясь от новой атаки, спотыкаясь о поваленную балку. Рюджин ударила снова, лезвие чиркнуло по его рукаву, разрывая ткань, и кровь брызнула на пол.       — Я отомщу тебе за всех. За всех, кого ты предал! — кричала она, её голос срывался, слёзы ярости текли по щекам. Она пнула его в живот, и Бомгю рухнул на пол, задыхаясь. — Ты был с ним, когда патрули жгли трущобы! — рычала она. — Ты писал указы, чтобы Пёнчо вырезали нас! Ты смеялся, глядя нам в глаза, а теперь ты просишь выслушать тебя? Зачем ты жил, если вся твоя жизнь — это глупая игра узурпатора?       Бомгю, кашляя кровью, поднял дрожащую руку, его голос был слаб.       — Рюджин… я не с ним… Я перешёл на вашу сторону. Это я… приказал страже освободить вас из Хансонгама… от имени короля… чтобы спасти вас. Только чтобы спасти! Джиун-ши… Джиун-ши дал мне шанс…       — Лжёшь! — выкрикнула она.       — Джиун-ши предупреждал меня… что мне стоит опасаться женщины… — он выплюнул кровь на пол вместе с клыком. Зуб сверкнул белизной среди алой пыли. — Я здесь, чтобы освободить пленника. Ли Хисына. Кюн Кванхэ уже прибыл. Я встретил главу Ли, и он приказал мне, чтобы я нашёл вас и вывел со дворца… вас ожидает господин Хели…       — И я должна тебе верить?       — Нет… — Бомгю вяло двигался, он встал на колени, опускаясь лбом на пол, как склоняются в молитве пред небесами или родителями. — Но я должен привести вас.       Рюджин, стиснув зубы, сунула кинжал за пояс.       — Учти, если предашь нас вновь, я вырежу твоё сердце и сожру его.       — Я вас понял, госпожа.              …Ким Джиун от имени Сорон координировал с Ён Кисуном в академии за несколько дней до битвы. Переворот для всех уже был очевиден, как яркость луны в безветренную погоду. Чхве Бомгю не выдержал давления и сдался одним из первых. Прошлым вечером он явился в покои Ким Джиуна, которые расположили в гостевом доме неподалёку от главы академии, и упал перед ним на колени, прося прощение и умоляя сохранить ему жизнь. Он был готов принять новые веяния Сорон и вступить в неё под его началом, лишь бы остаться в живых.       — Нежданно услышать от вас сего признания, — сообщил Джиун, грея на огне латунный чайник с рисунком пионов.       На секретаря было страшно смотреть. Они в последние дни виделись мало и лишь на общих заседаниях. В день созыва Государственного совета он выглядел бледным и больным, на ужине с сёгуном его едва можно было узнать, а ныне болезнь его застала критическую точку. Потерявший практически любую веру в будущий день, потерявший расположение многих чиновников и стоящий на обрыве, стоит лишь королю избавиться от него, он не представлял себе иной жизни. Но и умирать у него не было храбрости. Джиун гладил пальцами пустую чашу, вдыхая аромат греющегося чая, и раздумывал. Беря на должность секретаря столь слабохарактерного и поддающегося мгновению вампира, он крупно ошибся. Мгновение власти сегодня есть, а завтра — нет. Сегодня Чхве Бомгю главный секретарь и координирует настроение во дворце, а завтра — мёртв. В лучшем случае. В худшем — неугоден и изгнан на вечные тяжёлые работы, для которых его нежные пальцы не предназначены.       — Как глава Сорон я не могу так просто довериться тебе. И не только как глава, но и как Ким Джиун. Всё ещё свеж в памяти день, когда вы заселяли нас в академию, как по вашей вине забрали нашего друга. Вернее сказать, по твоей. Ведь это ты желал расположения короля, тогда как у советника оно уже давно было. Не сражался ли ты за расположение с женщиной? Глупая затея… — Джиун потушил огонь и взялся за чайник с помощью ткани, разливая напиток в чаши. — Сражаться с женщиной бессмысленно, ведь она всегда в выигрыше. Мужчиной всегда управляет женщина. А нашим королём управляют десятки женщин и их дети. И даже если кажется, что король предпочитает наложниц, родивших ему сыновей — он всё ещё предпочитает женщин. И эти женщины управляют им… так же, как и ваша подруга Хо Юнджин управляла вами. Правда, ей для этого не пришлось ничего делать, — Джиун подул на чай, наслаждаясь его запахом. — И ты, и твой друг сами справились.       — Это жестоко, Джиун-ши.       — И этой жестокости вы добились сами. Чтобы заслужил моё расположение, вы, Чхве Бомгю, должны оказать услугу общине. Отворите ворота во дворец в нужный час, отдайте приказ страже освободить арестованных, а затем освободите дворцового пленника, которого вы так ненавидите. И постарайтесь не угодить на острый пик ещё одной женщине, которую вы ненавидите ещё более яро.       Кванхэ, окруженный волками, чья шерсть разных цветов объединяли всполохи крови, вампирами с бледными лицами и клыками, полукровками и простыми корейцами, вооруженными самодельными копьями и факелами, пробирался через лабиринты дворца Чхандоккуна по протоптанной дороге. Дворец в хаосе: стены трещали от пламени, крики умирающих эхом отдавались в коридорах, воздух пропитался запахом дыма, крови и мокрой земли от начавшегося дождя, что проникал сквозь разбитые ширмы. Небо переживало трагедию вместе с ними. Духи гор оплакивали невинные жизни. Природа гневалась и посылала ветра и гром. Они шли от внешних ворот к главным залам, где, по словам захваченного евнуха, и сидел король Ким Ёнджэ. Волки бежали впереди и обнюхивали каждую щель, выискивали ещё не погибших и представляющих опасность.       Нельзя, чтобы Кванхэ пострадал. Он самая ценная душа, ныне живущая на этих землях. Смерть могли позволить себе кто угодно, но только не он. Ведь без него не будет и государства.       Они двигались по коридорам, освещенным лишь вспышками пожаров, мимо разбитых ширм с вышивкой драконов, где лежали тела стражников с разорванными горлами. В главном зале с колоннами и расписными золотыми журавлями действительно их ждал Ким Ёнджэ. Король сидел на троне, его алый халат был разорван, а глаза, обычно хладнокровные и жаждущие власти, теперь горели безумием. Рядом с ним сидел верный советник Кан Тэхён, и он тут же вскочил, нетвёрдо держа длинный меч. Вокруг лежали тела евнухов и стражи, дождь лил через разбитую крышу, смешиваясь с кровью на полу. Молния осветила перекошенное сумасшествием лицо короля и заражённое враждебностью лицо советника. Флаги над тронами яростно бились и были готовы сорваться с креплений. Кванхэ шагнул вперёд, его союзники окружили трон, волки рычали, вампиры обнажали клыки. Ёнджэ, не сопротивляясь, бормотал, его голос дрожал:       — Смерть… бесконечные сожаления… Я любил сына… я воскрес и убил семью… жену, дочь… высосал их кровь… забрал сына…       — Твой сын пропал.       — Его убили! Его убил я, — громче и безумнее ответил Ёнджэ. — О, король Сонджо был искусен… я убил их… убил мою маленькую девочку и любимую… я так хотел есть… я забрал сына, и как хорошо нам жилось вдвоём, я так хотел, чтобы он был принцем… я так хотел… он всегда видел прекрасное во мне и людях… я убил его…       Он стонал от душевных ран, что приносили гораздо больше боли, чем раны телесные. Кванхэ сжал рукоять меча в ладони. Сердце болело. Такой жестокий человек, тиран, узурпатор сожалел о том, что сотворил со своим сыном, пускай всех деталей ему не был известно; и в то же время уважаемый король Кюн Сонджо был любим народом, но сколь же его ненавидели собственные дети. Любил ли этот брошенный погибший сын своего отца? Или это суждено прожить каждому ребёнку: ненависть к своему родителю?       — Ты убил его, — согласился Кванхэ. — А теперь я убью тебя.       Тэхёна отбили, несколько вампиров лишили его меча и держали вдали. Короля схватили, повалили на землю, рыже-чёрный волк встал передними лапами на спину вампиру, прижимая тяжёлой массой к деревянному полу главного зала. Кванхэ встал с другой стороны, смотря на открытую шею, покрытую тёмными волосами, вдохнул глубже, вознёс к небесам острый меч и рассёк воздух, вонзая клинок глубоко в доски, отрубая голову. Судорога прошла от рукояти по кистям и до локтей, заставив его выронить меч. Горячая кровь растеклась вокруг и обтекла его военные туфли, грея стопы, впитываясь внутрь.       Кванхэ поднял голову и вздохнул, дождь омыл его несчастное лицо.       У Тэхёна подкосились ноги, и он рухнул на колени, опустив голову. Его стража сняла с голов жгуты и платки, бросая в воздух и разражаясь кличем, разносящимся один за другим по всей столице, как знак восторжествования справедливости. Моу Бэй оторвался от карты на столе в кабинете фракции Сорон и посмотрел на Джиуна, поддерживающе улыбаясь.

Победа. Они победили.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1732, март

Ханян

      Моу Бэй уже как несколько лет отправился в путешествие за пророчеством. Община вновь заработала полноценным механизмом общества и стала сердцем столицы. Они приютили всех, кто лишился дома, и приняли в свои ряды Ли Хисына, который теперь проводил религиозные учения для новорождённых детей и отроков. Он скрывал под повязкой чужой глаз и избегал общения с Ичэнем, пусть тот называл их теперь кровными братьями. Норон и Сорон объединили в единый Государственный совет. Ким Джиун и Чхве Сумин стали главными советниками нового короля и помогали ему править, принимали вместе с ним аудиенции ежедневно и разрабатывали планы улучшения государства.       Репрессии против ереси теперь ослаблены и почти сошли на нет. Главным верованием всё равно оставались тексты Чжу Си, однако в столице восстановили несколько храмов, где собирались приверженцы буддизма и даосских учений. Новые реформы наладили торговлю с островами. Они отослали им подарки в знак примирения, и сёгун, приложивший свою руку к смене власти, принял жест доброй воли при условии, что на материк придёт синтоизм. Наложницы получили свободу и новые семьи, а те, кто отказались от позора, теперь жили в квартале общины и работали вместе со всеми, а их дети посещали рынок, участвовали в праздниках, дружили и любили.       Рюджин и Ханбин со спокойным сердцем шли под чистым небом по одной из улиц города. Ханбин рассказывал ей о картинах его друга Ли Санвона, который сумел выучиться у лучшего художника дворца и теперь многие заказывали у него портреты, роспись ширм, создание схем для вышивки красивейших роскошных халатов. Родителей Санвона и Чонъюна казнили через несколько дней после завоевания трона, и теперь друзья жили вместе, не зная печали. Чонъюн ныне служил под началом новых министров и исполнил приказы короля и совета, и ныне всё складывалось в гармонию и настоящую защиту.       Хели стал старейшиной вампиров, женился на полукровке, и у них родилась дочь, что обучалась у Ли Хисына. Солон принял учительство в академии при дворце и теперь возвращал религиозность и науку. Он жил в своей резиденции со своей женой, бывшей кисэн из Лисьей Норы, у них родилось пятеро детей — Хели усмехался и подтрунивал нам ним, зовя плодотворным, словно орешник или кролик. Солон ведал детям истории о своих шрамах и о ужасах войны, надеясь, что новое поколение никогда не станет воевать и не застанет ужасающее время даже на один день.       Солон иногда сидел с женой за столом, смотря на то, как их дети играют с едой и имею возможность перебирать, и обсуждали пророчество, размышляя, действительно ли чёрный кот — это некто; а может, чёрный кот — это все они? Корейский народ?       Джаан дослужился до элитной стражи в Чхандоккуне и охранял короля, который относился к нему со всем почтением. Восстановительные работы над Кёнбоккуном шли полным ходом. Ноа подрос и дослужился до звания секретаря и архивариуса, работал с бумагами и собирал по всему материку истории, легенды, поэмы, песни; собирал историю по кусочкам и записывал её, сохраняя в библиотеке и архивах дворца. Иногда он помогал королю в вопросах дипломатии, когда находился в Ханяне, и король был ему чрезмерно благодарен. Жить продолжал он в Лисьей Норе, отдавая должное Шиону, что вырастил его, а Лисья Нора стала золотой жилой всей столицы, и её посещали самые отменные богачи из разных стран и империй. В конце концов, Шион получил свою награду. Под покровительством общины и короля он открыл новые кисэнбаны по столице и в других восстановленных городах, он путешествовал по материку и посещал острова и Поднебесную, забирая от них идеи для игр, а затем возвращался и предлагал гостям новые развлечения. Он стал министром культуры и превратил свой главный кисэнбан в центр искусств, куда Ноа приносил самые разные мифы и легенды, из которых они могли создавать свой волшебный мир для туристов и местных.       Ёнджун стал министром в Министерстве военных дел на замену бывшим изменникам. Теперь он был женат на Чэвон, у них родилась прекрасная дочь, и он позволил Ли Хисыну учить её каллиграфии, а мать учила её танцам и игре на инструментах, как когда-то танцевала и играла сама. Ким Тэрэ стал придворным лекарем и заменил собой Ён Кисуна, который попросился остаться главой академии, как и было привычно.       Хо Юнджин удалось избежать казни благодаря показаниям Чэвон, которая вступилась за неё из жалости и дала бедной женщине в спокойствии окончить свою жизнь. Юнджин потеряла статус, её амбиции стать королевой рухнули, и она жила в одиночестве, занимаясь каллиграфией и садом, однако ненависть её всё ещё не утихла — и Рюджин время от времени получала письма на свой адрес. Они иногда встречались с ней в городе, внешность её изменилась: некогда яркая красота увяла, волосы поседели, а глаза полны горечи и мутности. Она так и не вышла замуж, от неё отказывались даже пьяницы и разбойники, а потому приходилось проживать жизнь в ненависти и одиночестве.       В Бомгю янбан видели предателя и обвиняли в слабости перед бывшим королём. Кванхэ помиловал его, но лишил высокого статуса, и теперь Бомгю работал на полях, привнося в государство настоящую пользу. Он жил в Ханяне с женой и двумя детьми в скромном доме близ реки, и теперь он мог даже выдохнуть с облегчением оттого, что наконец-то жизнь его свободна. Он стал более задумчивым, писал трактаты о раскаянии и гармонии, он посещал общину и присутствовал на собраниях, и по прошествии многих лет презрение к нему поутихло даже у Рюджин.       Всю семью Кан Тэхёна сослали на корейские острова, а сам он теперь работал конюхом при дворце, чтобы всегда быть под наблюдением стражи и людей короля. Первые годы он желал мести, но ныне от этого не осталось ни следа. Единственное, что осталось в нём, — сожаление о своей былой глупости. Глядя на возрождающийся из пепла Ханян, он наконец-то осознал, кто на самом деле был не прав.       — Много воды утекло, — хмыкнула Рюджин. — Хотя, кажется, только вчера всё было. И нам с тобой уже по сорок лет.       — Мне тридцать шесть! — улыбнулся Ханбин. — Это ты старая, нуна.       — Ну-ну…       Они остановились у одной из лавок, чтобы купить венки из цветов. Дети общины готовили выступление к первым дням апреля, хотелось купить им украшения и декорации для сцены. На них придёт смотреть весь город. Ханбин стал расспрашивать о каждом венке и слушать значения цветов и пожелания бабушки жить долго и счастливо взамен на покупку цветов, в конце концов из покупателя Ханбин стал смущённым внуком, которого бабушка заговаривала пожеланиями и счастьем, и Рюджин отвернулась от прилавка, рассматривая толпу.       Мужчина подошёл к ребёнку, взял его в руки, закрыл рот и исчез в переулке.       — Нуна, как ду…       Рюджин даже не задумалась. Она сорвалась с места, расталкивая толпу, развязывая на предплечье чёрные бинты и пропадая в переулке, близко стоящие дома сузили взор, она зацепилась взглядом за неизвестного, который удерживал бедного ребёнка и убегал подальше от толпы. Она уже не чувствовала земли, ветер нёс её, и она на ходу схватила похитителя, прижав ему клинок к горлу, задрав голову, остриё вонзилось под самый кадык. Мужчина застонал от боли, его ладонь дрогнула, ребёнок заплакал.       — Брось его. Брось ребёнка. Сейчас же положил его на землю, иначе я перережу тебе глотку.       Мужчина послушно присел и оставил ребёнка на земле. Малыш, ему едва четыре весны, прижался к стене дома, в ужасе смотря на страшного дядю и такую же страшную тётю.       — Отпусти, — произнёс человек с неприятным акцентом. Японец.       — Сначала скажи, кто ты и зачем тебе ребёнок.       — Ты…       — Отвечай.       — Тупая девка.       Рюджин посмотрела на ребёнка и крепче сжала человеческое слабое тело в руках.       — Малыш, закрой глаза. Закрой. Глаза.       Как только ребёнок сел на корточки и закрыл лицо руками, Рюджин перерезала горло мужчине и толкнула его труп в сторону. Затем села перед малышом, закрыв еу весь обзор собой, спрятала под бинтами окровавленный клинок и осторожно погладила по голове.       — Где твои родители, малыш?       Ответа не последовало, лишь слёзы и надрывный плач.       — Нуна! Что ты… что здесь произошло? — Ханбин в ужасе уставился на труп неизвестного мужчины, а затем на них с ребёнком. Даже не было понятно, мальчик это или девочка.       — Нам нужно найти его родителей… Возьми его на руки и выйди обратно в квартал.       — Ох… да, конечно, — сказал Ханбин, подбирая с земли малютку, пряча его лицо в складках халата и покидая место убийства, чтобы найти его родителей и поругать их за то, что они не следят за своим чадом и что оно едва не попало в страшную беду.       Рюджин склонилась над телом мёртвого и оттянула его за ухо, чтобы посмотреть на его лицо. КОжа на горле разошлась, кровь хлюпнула, вытекала. Она всегда знала, что японцам на эти землях не место, и вот оно подтверждение. Кванхэ со своей сердобольностью приведёт их государство к очередному краху.       — Всё ещё любишь убивать?       Рюджин подняла голову, инстинктивно доставая клинок, но подкравшимся мужчиной оказался Моу Бэй. Она вздохнула и встала.       — Вернулся. Что, не нашёл наследника?       — Нашёл, — улыбнулся Моу Бэй. Его белые волосы были украшены нитями и цилиндрами. — И вам лучше прибраться в городе, чтобы он не видел трупов…

Ведь наследник уже в Чосоне.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

Неизвестно

      — Хён! Там белка! Белка!       Джунсо сжал губы, собирая хворост в лесу, стряхивая с веток снег. Мороз жёг пальцы. Пришла которая по счёту зима. В доме было холодно, и он вышел перед сумерками в лес, чтобы собрать дерева для печи из речных камней. Всюду раздавались шорохи и хождение ножек по скрипучему снегу.       — Хён! Тут ягоды! Давай соберём!       Джунсо стянул весь хворост верёвками и надел через плечи на спину, возвращаясь в город. Облака над его головой создавали сюжеты пьес и преображались в разные формы. Животные, возлюбленные, императоры и императрицы. В их доме уже давно не было тепла. Сколько бы Джунсо ни тратил дерева, сколько бы ни сидел перед печью, греясь, ему всегда теперь было холодно.       — Хён, я промыл рис! И там совсем нет песка!       Джунсо приготовил репу, сбросив корешки в ведро удобрений, и отужинал ими. Каждый вечер, каждую ночь он сидел у печи, смотря за играми пламени, и засыпал на полу, не в силах отнести себя в спальню. Он грел лишь кухню, чтобы не умереть от холода, надеясь, что в спальне оставался мертвенный мороз. Ведь иначе тело брата превратится в гнилую пыль, а воспоминания о нём будут погребены в землю вместе с сёстрами.       Человечество может сражаться с чем угодно. Но природу ему не победить. Каждый раз природа накапливает гнев и вызывает катаклизм, уносящий миллионы жизней. Джунсо смотрел на горящий огонь и думал о том, почему же природа забрала у него всю семью. Почему она оставила его одного.