Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

За летним зноем наступает прохлада осени,

После снежной зимы распускается цветник весны.

Солнце, алея, вступает в раннее утро,

И ал его лик, когда оно шествует.

Ручьи все снова возвращаются в море,

Времена возобновляются,

С каждым рассветом

Солнце с новым блеском является миpy,

И по течениям неустанно несутся вечно новые воды.

Только человек живёт один раз —

Он никогда нe возвращается.

Егo жизнь —

Это дуновение воздуха…

Итог его жизни —

Осыпавшийся бугорок могилы,

Из которого пробивается лопух.

Конфуций, Жребий человека

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Он похож на канареечный ажурный лист гинкго; на каплю росы, лежащую на панцире улитки; на золотых китайских рыб с вуалехвостами в роскошной заводи; на дым благовоний со стружки апельсинового дерева; на последний осколок солнца при закатном мареве; на золотое сверкающее украшение в сочетании с бронзовой кожей; на лиса, отвечающего за жизнь, и на волка, отвечающего за смерть; на Хэмосу, проливающего свет, и Далним, рождающую тьму.       — Я читал об этом, — припомнил Чон Гиён. Они с Джиуном сидели при вечерней заре, наблюдая за падением мира в виде увядающего солнца, окрашивающего горы в лиловый. — Правитель небес, Сан-Дже, наблюдает за жизнью богов и людей и выбирает среди людей достойных, что станут новыми богами. Он Небесный Император, а значит, Царь Богов, Отец Всех. Именно благодаря ему многие люди стали богами. Так звучит легенда, если коротко. Однако ни про Далним, ни про Хэмосу я не слышал.       Джиун улыбнулся.       В начале, когда в небе ещё не было ни звёзд, ни солнца, ни луны, во всём мире царила серая мгла. Из этой бесплотной тишины появился Сан-Дже, Первый Божественный Император. Он вдохнул жизнь в небо и землю, создал порядок времени, но знал, что сам не станет вечным. Император утомился от тьмы, царящей на Земле, он создал своего сына — Хэмосу; и сказал он: «Пусть сын станет светом народам, оснуёт царство, где правят разум и добродетель, и утвердит законы неба».       Существовало в их власти государство Пуё, правителя которого именовали Хэбуру, и вплоть до самой старости он не смог обзавестись наследником. Однажды правитель во время очередной прогулки увидел на берегу озера необычный камень. Хэбуру приказал слугам перевернуть камень, желая его рассмотреть, и с удивлением обнаружил под ним ребёнка. Ребёнок был похож на лягушку, но выглядел крепким и здоровым, и Хэбуру решил, что это небеса сжалились над ним и под старость лет послали ему наследника, и назвал он его Кымва, и по государству разлился новый символ — золотой лягушонок.       Шли года, и Кымва стал править Восточным Пуё. Старое государство оказалось во власти посланника небес Хэмосу. Он был первым сыном неба, и его отец, великий Небесный Владыка, сковал ему колесницу из звёздной стали и вручил поводья с пятью драконами по числу стихий и направлений: востока, запада, юга, севера и центра. Колесница сияла, как утреннее солнце, её ободья были выточены из золота, лучи — из нефрита, а борта были инкрустированы слоновой костью и перламутром. И была она солнцем, и были драконы адептами неба, вспарывающими облака, насылающими дождь, приносящими гром и грозы.       Хэмосу носил головной убор, сделанный из вороньих перьев, потому что ворон — птица, знавшая тайные пути между мирами, и никто боле не умел летать так же искусно, высоко и далеко. Он был наделён светом, что разрезает тьму. Его волосы были цвета золота, глаза — как медь, раскалённая в кузне; одежда — ткань солнечного огня, укрывающая его божественное тело, светящееся изнутри. Когда он ступил на землю, трава склонилась перед ним, реки замерли, звери уступили дорогу, а люди принесли ему угощения. Говорили, его глаза были ярче полудня, ярче самого дорогого золота, а сердце — тяжелей всех даров богов, самое тяжёлое и полное любви сердце во всём мироздании. Он любил людей, жизнь, искусство править без крови.       Он пришёл в земли старого государства и сказал:       — Я не правлю мечом, но правлю светом. Пусть мой свет озарит и злых, и добрых.       Однажды Кымва, как и его отец, любивший прогулки по своим владениям, встретил прекрасную девушку по имени Юхва. Она представилась дочерью речного божества, умеющей обращаться лотосом, и поведала о несчастье, которое с ней приключилось. Юхва жила в Пуё со своими родителями. Однажды ночью в дом пришёл сын неба и овладел ею, но не мог оставаться с нею боле, ведь его место было не среди смертных; он должен был вернуться в колесницу и продолжить путь, ведь его миссия была вечной — нести свет в каждый тёмный уголок мира. Родители, узнавшие о визите Хэмосу, разгневались на дочь и прогнали её.       Кымва решил взять её с собой и поселил в отдалённом доме, так, чтобы никто не мог её видеть. Однако лучи солнца постоянно преследовали девушку, и от них невозможно было спрятаться. Под действием лучей она зачала и родила огромное яйцо. Кымва хотел было избавиться от яйца, выбросив его, но птицы и животные сохранили яйцо. Он хотел сам разбить его, но не смог, и в конце концов вернул матери. Мать положила яйцо в тёплое место, и через некоторое время из него появился красивый мальчик. Красивый мальчик с ранних лет проявил талант к стрельбе из лука. Мать решила назвать его Чумон — «Меткий лучник».       — Но история будет не о нём, — оправился Джиун и предложил своему ученику ещё немного чая.       — Чумон… такое знакомое имя, — задумался юноша.       — Верно, — улыбнулся наставник. — Ведь это великий ребёнок. Будущий основатель Когурё. Но, как я уже выразился, речь идёт не о нём. Что же касалось Далним…       Говорят, в начале времён, когда Сан-Дже, Бог Неба, выдохнул первый свет, мир не имел ни ночи, ни дня — был лишь огонь и шум, как в кузне. При одном лишь свете солнца с трудом выживали все земные твари, а сил Хэмосу не хватало и на день, и на ночь. И тогда Сан-Дже стал вглядываться в глубины мира, и среди пара и пепла нашёл девочку, сотканную словно бы из тени — тихую, прозрачную, несмелую.       Её имя никто не знал, ибо никто не называл её. У неё не было семьи; не было и тех, кто о ней позаботится. Её домом был мир, был защищающий, словно отец, лес, и кормящая, словно мать, река. Безымянная девочка была что одинокая лань, отбившаяся от своего стада, но не растерявшая природной доброты и невинности. Она чувствовала Отца Всех в каждом листе, травинке, облаке, и чутко следовала за ним, как кошка — за солнечным лучом. И тогда Сан-Дже явился к ней и спросил её:       — Почему же ты не плачешь, когда жар обжигает всё вокруг? Почему же ты не страдаешь, как и все? Почему же ты не воюешь за каждую тень, как все?       И она ответила, совершенно не испугавшись его громоподобного голоса:       — Потому что слёзы, страдания и война застилают взор и не позволяют видеть, как же прекрасен мир.       И тогда Сан-Дже нарёк её именем, и назвал он её Далним — «Та, что отражает» или «Лунная дочь». Он поднял её на ладони в самые небеса и вручил ей чашу из чистого нефрита, сказав:       — Свет, что дарит Хэмосу, обжигает. Ты же будешь тьмой, что охлаждает и лечит. Свет без тебя жесток. Свет не может жить без тьмы. И ты будешь его тьмой.       Путь богов тернист и жесток. Её путь к Луне стал путём одиночества. Вначале ей предстало жить среди людей, скитаться по лесам, сидеть у рек, укрывая безвозмездно брошенных и больных, впитывая чужую боль как свою. Боле она не могла говорить, но всё чувствовала и всё слышала. Когда Хэмосу, её брат (а среди народа шли легенды, что иногда — возлюбленный), начал свой путь на колеснице с драконами и сверкающим мечом в руке, Далним поднялась вслед за ним… но остановилась, глядя в широкую сильную спину брата. Всё для неё стало совершенно ясно, как солнечный день: мир не вынесет сразу двух великих светил. Далним взошла по Небесной Ступени, пройдя через семь врат ветров, оставив за спиной всё земное, и ушла ещё выше, чем брат, в одинокое царствие Луны, заточённая навеки в пределах собственной обители, вынужденная отражать свет солнца и никогда более не видеть брата в глаза. Построила она своими руками Лунный дворец, и его свет с того времени всегда отражался в ночи в водной глади рек, озёр и морей.       — Она ждала, — говорил Джиун, медленно крутя пальцем в воздухе. — Она всегда ждала. И каждый раз, когда Солнце пролетало мимо, Луна светилась ярче. Несколько раз в год мы обладаем возможностью увидеть их воссоединение в дни затмения. И встречаются они лишь на мгновение — потому что если бы они встретились дольше, чем на миг, мир бы сгорел.       Брат и сестра любили друг друга больше всего на свете. Хэмосу мечтал забрать сестру с собой, в мир света, чтобы быть рядом вечно. Он даже пытался в один из закатов остановить ход солнца, приказывая драконам лететь медленнее, и почти добрался до луны… но свет сжёг его собственную колесницу. В память об этом в небе остались солнечные всполохи и северные сияния. В первое затмение, когда брат и сестра встретились друг с другом на короткий миг, взявшись за руки, люди узрели в небе величественное явление — тьму, иссеченную светом, и жаркую корону вокруг тёмного светила. Соединение могущественных сил, соединение крови божественных детей — и с тех пор корона стала символом любого короля. И Чумон надел корону в честь Великого Отца Всех и во имя Богов.       — Интересно, как Чумон чувствовал себя, зная, что его отец — сам Создатель. Выходит, он был наполовину божеством? Ой, нет… его мать ведь была дочерью речного божества. Выходит…       — Всё верно, — кивнул Джиун. — Но Чумону досталась непростая судьба и без этих мыслей…       — Расскажите! — у ученика загорелись глаза.       — Я уже сказал, что это история не на сегодня…       — Ну прошу, учитель. Дорасскажите! Нечестно оставлять меня ни с чем.       — Ты ведь можешь эту историю найти в нашей дворцовой библиотеке.       — Ну… сие долго… а вы можете рассказать прямо сейчас и не быть нудным стариком…       Джиун засиял и рассмеялся, качая головой. Юные создания ныне росли остроумными и наглыми, и это ему нравилось. И, как и предстояло старику, он сдался под умоляющими глазами юноши.       Кымва, золотой лягушонок, воспитывал Чумона как собственного сына, однако у правителя Пуё к этому времени появилось ещё семь наследников. Наследников, которые с опаской поглядывали на воспитанника своего отца, дарованного ему самим солнцем. Они испытывали неприязнь к Чумону и начали уговаривать отца избавиться от «Меткого Лучника». Чиновники при дворе Кымва вторили наследникам, им Чумон тоже пришелся не по душе.       Спустя некоторое время, устав упрашивать отца, наследники решились на заговор с целью убить Чумона. Однако что-то пошло не так, и про тайную операцию узнала Юхва — одни говорили, что дожди и реки подсказали ей о том, что планировалась расправа с её единственным сыном; другие же считали, что об этом ей рассказали солнечные лучи и жаркий зной. Той же ночью Чумон бежал из Пуё на юг, в долину реки Ялуцзян. Вся природа помогала Чумону в этом побеге, солнце и луна объединились: Хэмосу слепил преследователей и иссушал их тела, а Далним укрывала племянника в густой ночи. Конь Чумона будто бы и не уставал за сей долгий путь, а рыбы в реке даже поднялись к поверхности и выстроились в мост, чтобы Чумон мог преодолеть преграду.       Достигнув местности Чольбончхон, Чумон остановился. «Здесь хорошо», — решил Чумон и подумал, что теперь можно бы и основать своё собственное государство, где он приложит к каждому камню и каждой ветке свою тёплую, не знающую жестокости ладонь. Ему едва-едва перевалило за двадцать два года, и осматривая благоухающие незаселённые земли, полные плодов и воды, он вспоминал, что, когда появился на свет, солнце стояло в зените, а солнечные лучи ласково гладили живот его матери. Это навело его на мысль взять себе фамилию «Ко», что означала «Высокий», и с ней начать новую жизнь.       Именно под именем Ко Чумон он основал новое государство Когурё. Государство быстро росло, как росла и слава Ко Чумона. За восемнадцать лет правления он присоединил к своим владениям множество территорий, а когда скончался, получил посмертное имя «Тонмён» — «Свет Востока».       Чон Гиён восторженно вписал это в свои записи. Всегда так случалось, что каждый раз, когда наставник делился с ним какой-то историей, прочтённой рукописью или жизненным опытом — что удавалось услышать крайне редко, — Гиён заканчивал слушание через записи. Очень уж ему нравился его наставник, и во всём он желал быть похожим на него. Джиун стал его кумиром, и он всячески, коль удавалась возможность, защищал его честь и достоинства, а также каждую его мысль.       Ким Джиун происходил из обедневшей семьи аристократов, где некогда процветание сменилось нуждой после утраты земель в провинции Кёнсан. В поисках места в Ханяне он обратился к фракции Сорон, известной своим прагматизмом и поддержкой молодых талантов. Через рекомендации наставника академии после нескольких месяцев обучения и упорной работы Джиун получил покровительство и был принят на службу клерком, где фиксировал указы короля. Его знания многих дисциплин, приобретённые самообучением, позволили ему быстро выделиться: то, как он виртуозно выполнял любое порученное задание, не оставило его личность без внимания.       Секретарь Бомгю, служащий в Сынджонвоне и преданный член Сорон, отнёсся к Джиуну с уважением, видя в нём союзника для реформ. Бомгю способствовал его росту, вводя в круг фракции и рекомендуя для аудиенций у короля. Ён Кисун, заведующий Сонгюнгваном и один из ближайших подданных Ким Ёнджэ — поговаривают, что король любил его больше своего родного сына, уже покойного, — считает Джиуна достойным набирать учеников по своему выбору и участвовать в официальных процессах для продвижения во дворце. Благодаря этому Джиун теперь преподаёт астрономию в академии и служит писцом на некоторых аудиенциях.       Джиун всегда держался особняком. Даже в академии, где каждый считал себя странным или эксцентричным по праву знаний, он стал белой вороной — хотя наибольшие шансы стать ею были у Рюджин. Случилось это не по причине, что держался он отстранённо — напротив, он всегда вежливо кивал, обменивался поклонами и всегда был готов вступить в разговор, если тот касался философии или звёзд; был он вежлив и к слугам, и к конюхам, и к поварам; никогда не выказывал негативного суждения и был отличным слушателем и рассказчиком. Просто никто не знал, кем он был до того, как появился в Ханяне. Он никогда не затрагивал тему прошлого, а потому оно было укрыто тайной, а тайна есть мрак.       Кто-то шептался, что он служил писцом в провинциальной управе, другие — что обучал детей в сельской школе. Слухи о связи с прошлыми правителями или налоговыми архивами быстро гасли, такие темы обсуждали с осторожностью из-за запретов обсуждения власти; тому более прошлой. Тогда стали шептать, что он был подставным чиновником при налоговой реформе и исчез с архивами в ночь, когда сгорел один из королевских павильонов, а сейчас вернулся за оставшимися знаниями. Но никто не знал правды, а потому её сочиняли. Джиун, аккуратный до мелочей, жил в скромной комнате в академии со своими соседями, каждое утро испивал настой чёрного чая с вялеными сливами и перечитывал астрономические таблицы. Его свитки соседствовали с цитатами из «Ши цзина» и были похожи на исповедальные книги: в них соседствовали схемы небесной сферы, строки изречений Конфуция и цитаты из персидских манускриптов, доставленных по шёлковому пути. Даже высокомерный Чхве Ёнгу однажды назвал его «ходячим эпиграфом». На собрания Сорон Джиун приходил первым, говорил мало, но его слова о звёздах и гармонии Неба заставляли замолчать даже старейшин. Королевский секретарь Чхве ценил его за ум и сдержанность, и удивительным образом учёный добился его расположения, учитывая конфронтации с его соседом по комнате, если это можно было так назвать. Джиун преподавал в академии, служил писцом на аудиенциях, записывая указы короля, и вёл тайные исследования в лабораториях, стремясь стать главой астрономических трудов. Под покровительством фракции он привносил в учение новые взгляды. Он говорил о Чжоу Дуньи без осуждения, рассказывал о Лао-цзы, о Ким Бусике; при этом он был совершенно обычным корейцем до самых кончиков пальцев. И это распологало.                            Ветер тёк медленный, задумчивый. Листья гинкго шелестели над их головами, как занятые обсуждением молодёжи старики, и солнечный свет просеивался сквозь листву, ложась мягкими пятнами на разостланный свиток. Джиун, одетый в свободный пыльно-оливковый халат, сидел на широком камне под деревом, читая вслух. Любил он перекатывать на языке слоги, сочетания гласных и согласных, звучали они мелодично, да и голос свой он считал совершенно чтецким.       — «Путь правителя начинается не с войны, а с понимания мира, времени и небес», — прочёл он, проводя пальцем по строчке, и глянул на юношу, внимающего каждому его слову.       Чон Гиён, юноша с чуть обветренным лицом и внимательными глазами, лежал в траве и смотрел на расстилающиеся облака, похожие на взбитый пух — словно он слетал с тополей, хватаясь за своих сородичей, и улетал к небу, формируя сливочные пейзажи. Почему-то ему казалось, что облака на вкус как молоко…       — А как ты думаешь, почему не с войны? Почему для начала нужно понять мир, время и небеса?       — Потому что… — юноша нахмурился и покачал ногой из стороны в сторону, трава зашуршала, — если не знаешь мира, то не поймёшь, что защищаешь?       — Верная мысль, — Джиун улыбнулся мягко. — Даже великие династии начинались не с меча, а с мечтаний. Солнце тоже поднимается в тишине и дарит тепло. Помнишь историю о Хэмосу и Дамлин? Каждый из них пришёл с благими намерениями и не пользовался силами войны. И потому они были достойны того, чтобы возвыситься.       — Но Хэмосу изначально был рождён богом.       — Верно. Зато Дамлин получила шанс подняться в небесные долины, будучи смертной девочкой.       — А боги бессмертны?       — Они живы, пока мы в них верим и пока мы их чтим. Но как только…       Из-за изгороди академии возникло движение. Один из молодых писцов протиснулся в павильон и, почтительно поклонившись, протянул небольшой свиток. Одна его рука была перебинтована после недавнего падения, но он по-прежнему должен быть исполнять свою работу. Писец был строго одет, тщательно причёсан, и его суровый взгляд прошёлся по мальчишке, лежащем в траве — не дóлжно так себя вести учёным умам. Сплошное ребячество.       — Господин Ким, — проговорил он ровным тоном, несмотря на явную одышку. — Вам письмо от мастера. Сегодняшним вечером вы приглашены на встречу с посланником из-за морей. Его имя в письме — Моу Бэй, допустили к аудиенции с советом. Мастер Ён просил вам передать, что Его Величество дал согласие на ваше присутствие в качестве клерка, и он будет наблюдать за вашей работой для будущего роста во дворце.       Джиун взял свиток, развернул, быстро пробежал глазами каллиграфию. Всё было на месте: печать, дата, подпись Кисуна и подпись короля.       — Значит, Его Величество не придаёт значимости визиту. Но тем лучше для нас, — тихо сказал он и повернул голову к севшему Гиёну. — Надеюсь, ты не против, если я оставлю тебя с трактатами? Повторяй то, что читали вчера и что прочли сегодня. После я проведу проверку.       — Хорошо, наставник. А можно мне взять в библиотеке ту книгу с мифами о богах?       — Конечно.       Юноша встал, поклонился низко, с особым выражением в глазах зависти и гордости, а затем, подобрав трактаты и прижав их к груди, поплёлся в сторону библиотеки. Джиун встал, отряхнул колени, свернул свиток и, надев лёгкий шёлковый плащ поверх халата, отправился к гостевым комнатам. Влажность разливалась по плечам, нагреваясь под тканью одежд, и даже легчайший ветерок, пролетевший между сосен, не приносил облегчения. На пути он встретил в одном из павильонов отдыхающих в погожий осенний день учёных: они играли в го и тихо обсуждали ползучую тень переворота, растущей за пределами дворца. Ему важно быть частью круга: это входной билет в кафедру. Он за прошедшее время во дворце сделал множество пометок об их обитателях и работниках, а потому рассчитывал на успех.       В гостевой комнате, сидя за их низеньким столом рядом с кроватью Ханбина, он сделал пометки на закладке, надписал свиток с тезисами для будущего доклада о философском синтезе конфуцианства и европейской натурфилософии. У него было достаточно времени, чтобы посетить приватную баню, омыться и протереться тканью с маслами, после чего он переоделся в тёмный фиалковый халат, собрал влажные волосы в тугую причёску и отправился на аудиенцию. В кожаной папке он уместил свитки для записей, бамбуковую кисть с заточенным кончиком, флакон с чернилами на основе древесной смолы, тиснённую печать академии и пергамент с записанными вопросами — на случай, если позволят спросить, в чём он сильно сомневался.       Секретное собрание должно было проходить в павильоне Кёнхэру. В отличие от роскошных общественных залов, здесь не было росписей на потолке. Только тёмное лаково-красное дерево, низкие окна, за которыми цвели привязанные к стене белые кизилы, да пять фонарей, рассеивающих жёлтый свет. В углу местилась жаровня с благовонием, запах сандала и полыни смешивался с пылью, временем и тревогой. Стены зала были защищены от лишних глаз и ушей за счёт внутренней отделки из плотно спрессованного хлопка и слоёв лака. Совершенно укромное, тихое и интимное место.       В этот раз Джиун не сумел всех поразить умением являться раньше всех, однако главного гостя по-прежнему не было. Он поклонился каждому находящемуся здесь: мастеру Ён Кисуну, министру иностранных дел в зелёном парадном наряде, военному глашатаю — и самый низкий, в котором лоб соприкоснулся с полом, был адресован королю Ким Ёнджэ.       — Рад приветствовать всех.       — Доброго вечера, Джиун-ши, — кивнул Кисун и пригласил сесть рядом. — Наш гость явится с минуты на минуты, ты вовремя.       Не прошло и пяти мгновений, как двери павильона вновь отворились, и в них вошёл вампир с длинными белыми волосами и совершенно слепыми глазами, однако видел он не хуже, чем они все; он был стар как мир и был он резв как дитя. Джиун удостоил его поклоном, как и мастер Ён, остальные же обошлись кивком и пригласили за стол, чтобы начать аудиенцию. Его одежда представляла из себя длинный плащ, укрывающий нижние слои одежды.       Король смотрел на него напряжённо, высматривая изъяны в каждом движении.       — Ваше Величество. Благодарю за аудиенцию. Рад встретиться с каждым из вас, — произнёс Бэй на корейском, пусть его слова искажались шаньси. Голос же его был охрипшим от долгого молчания, да и жизнь подолгу учит о том, что стоит чаще держать рот на замке. А может, в старости ему просто не с кем поговорить. — Моё имя вам уже известно.       — Верно, господин Бэй, — коротко бросил Ким Ёнджэ. — И нас известили, что у вас есть сведения, касающиеся… законного наследника. Начнём с цели визита.       — Я прибыл по собственной инициативе из мест не столь отдалённых. Несколько месяцев назад я повстречал мужчину, чья внешность и обстоятельства соответствуют описаниям наследного принца Кюн Чонвона, считавшегося погибшим или пропавшим без вести. Однако смею утвердить, что он жив и здоров, а также располагает информацией о пророчестве, написанном задолго до того, как Боги пролили свет на наш мир. Пророчестве о чёрном коте.       Министр нахмурился.       — Почему вы решили, что это был именно он?       — Я следил за ним. Он владел старинным манускриптом, утерянным при войне, случившейся век назад. Кошмарная трагедия, унёсшая жизни всей королевской семьи по воле их второго сына. Кроме того, он носил на шее кулон, подаренный ему королём Сонджо при рождении — голова чёрного кота.       Военный слегка покачал головой и фыркнул.       — Пророчества — это не более чем вымысел. У нас нет оснований…       — Позвольте, — спокойно перебил Моу Бэй. — Этот человек также упомянул, что знает о судьбе пленённого вампира Ли Хисына и выразил крайне негативную позицию относительно экспериментов, которые над ним проводят. Он считает их нарушением равновесия.       — И он готов действовать?       — Пока он наблюдает. Но его терпение не бесконечно. Пророчество о возвращении истинного наследника не просто легенда. Оно существует. И не только существует, но и имеет силу, и вы прекрасно осведомлены об этом, Ваше Величество. Более того, я — один из тех, кто знает его содержание. А потому я пришёл к вам с предложением, которое может сохранить вам трон.       Министр хотел уж возразить, но король был слишком сосредоточен и серьёзен, а потому вскинул руку и заставил всех молчать.       — Говорите.       — И явится тот, кто был погребён среди льда, в год, когда три солнца зайдут. Он соберёт яд, клыки и когти, перешагнёт грань человеческого и поведёт за собой три столпа мёртвых. Его поцелуй подарит жизнь, но и смерть.       — И что это значит?       — Это значит, что тот, кого вы не пожелаете допустить к власти, явится в период упадка всех трёх империй, соберёт армию и изничтожит дворец так же, как сделал это много лет тому назад. Я же могу помочь вам предсказать его шаги.       — Вы хотите торговаться?       — Да. Взамен я прошу лишь одного: пост главы лаборатории внешних секторов академии. Чтобы иметь доступ к алхимическим записям, к опытам. Особенно к тем, что связаны с философским камнем.       Наступила тишина.       — Я не прошу власти, — Бэй пожал плечами и развёл руками. — Я прошу доступ к знанию и просвещению народа, всё же я проделал огромный путь. И, быть может, к бессмертию, если уж слухи о философском камне правдивы.       — Что значит философский камень?       — О-о-о… камень делает возможным превращение недрагоценных металлов в золото, а также из него изготавливается эликсир жизни, который может сделать вас бессмертными. Конечно, это лишь слухи, блуждающие по материкам…       — Никогда не слышали о них, — отозвался Кисун.       — И вы уверены, что истинный наследник вас за это не казнит? — хмыкнул министр.       — Разве можно казнить бессмертного?       Король задумался. Он знал цену людям вроде Бэя. Опасны — да. Но вместе с этим бесспорно полезны.       — Мы подумаем. Но если вы солгали, вы окажетесь на плахе. Пророчество — это не игра.       — Согласен, — с лёгкой ухмылкой сказал Бэй.       На лбу у короля проступила одна-единственная складка. Затем он кивнул Джиуну:       — Запишите: «Аудиенция от шестнадцатого дня девятого месяца. Посланник Моу Бэй. Обнаружена потенциальная угроза стабильности престола в связи с возможным возвращением наследника. Ответ и решение будут предоставлены советом через три дня».       Моу Бэй поклонился:       — Благодарю. У меня больше нет, что добавить.       — Вас разместят во дворце. Завтра вы будете сопровождены к границе округа.       Когда он ушёл, король сказал:       — Всё это может быть ложью. Но если нет… мы стоим у порога войны. И тогда слухи о восстании Армии Справедливости вовсе не слухи, и направлена теперь она не на японские войска, а на нас. Возвращение наследника взбудоражит население, и тогда управлять им будет совершенно невозможно, — и, помолчав, король тяжело и резко выдохнул: — Убедитесь, что в городе никто не говорит об этом. Ни одного слова. Ужесточите стражу и патрулирование по городу.                     Моу Бэй неторопливо шёл по тропе, наслаждаясь сгущающимися сумерками, вслушивался в пение природы и думал о том, что война за престол всё равно состоится. Только вот наследником престола выступит не Чонвон. Им ещё предстоит встретиться… когда сменится власть…