Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Дракон-свеча

у Двери стужи обитает,

Чуть приподымет веки —

на весь свет — рассвет…

Неужто солнцу и луне

сюда дороги нет?

Лишь ветра северного шквал

с разгневанных небес слетает.

Ли Бо, Песня о северном ветре

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Ханбину всегда нравилось искусство. Любил он и отечественные романы, рассказывающие о светлой любви или, наоборот, о тёмных и таинственных проулках человеческого сознания. Любил он и национальные песни, распеваемые на праздники или при театральных выступлениях. Любил он и танцы, ему нравилось наблюдать за тем, какими ловкими и грациозными могли быть девушки. Его молодому сердцу были близки красоты мира. Любил он и искусство природное: в завораживающем звуке ветра в тростниках он слышал ансамбль, в утреннем дыхании гор — предисловие к поэме, в закатной заре — трагедию, о которой невозможно написать без слёз.       Любил он и смену времён года. Особенно раннюю осень. Ту, где день всё ещё пахнет солнцем, но ночь уже требует укрытия. Ту, где можно петь, смеяться, играть с ребятнёй, а потом внезапно замолчать, увидев, как желтеет единственный лист на вишнёвом дереве — и в этом почувствовать нечто очень важное, прощальное. Осень — время меланхоличное, особенно для натур чутких, чьи сердца ведомы дуновением ветра, солнечным лучом и первыми заморозками.       Зима его привлекала красотами снежных пейзажей, мягкостью тёплых одежд и полушубков, ярким сиянием солнца на кристаллах снега и свежим пением ловцов ветра. В эту пору он чувствовал себя особенно отстранённым от мира — любил шагать по безлюдным тропам в особенно сильные морозы и наслаждаться уединением. Ему нравилось вглядываться в морозные узоры на древесине домов и растущих туях, представляя, что это послания вселенной, оставленные лишь для тех, кто умеет читать сердцем. Он любил зиму за её чистоту, за ощущение, будто весь мир сбросил старую кожу и начал путь с самого начала.       Весна была ему мила долгожданным пробуждением после длительной спячки, возвращением певчих птиц, зарождающимися бутонами и цветами на сухих ветвях. Весна казалась ему временем поэзии, и это тянулось с самого детства. Именно весной, казалось, все стихи оживали. Почки на деревьях — это точки, первые цветы — буквы, птицы — новые строки. Весной воздух наполнялся надеждой, а рассветы — признаниями в любви. Ханбин особенно любил наблюдать за тем, как из подтаявшего льда проступает жизнь, как под слоем снега прячется трава, уже готовая укрыть собою все дороги. Это было своего рода искусство — возвращение цвета в серый мир.       Лето же встречало его всегда с объятиями, звало в долины и горы, тянуло оседлать верного скакуна и отправиться навстречу природе. Лето он ощущал телом: кожей, потными ладонями, запахами травы, пыльной дороги и раскалённого солнцем камня. Лето для него — это свобода. Смех в поле, вечера под открытым небом, песни с друзьями и танцы до рассвета. Это жара, от которой кружится голова, и свежесть воды, от которой перехватывает дух. В летние дни он особенно остро ощущал жизнь. Лето не требовало размышлений, только чувств. В нём не было меланхолии — только поток живой, пульсирующей радости, через которую хотелось сказать миру: «Я есть. Я чувствую. Я живой».       Он не был знатоком, не гнался за истиной, но был настоящим знатным влюблённым. Влюблённым в этот мир, со всеми его несовершенствами. И любил он многое: старинную керамику, из которой пил чай его почивший дед, запах свежей туши на пергаменте, шероховатость бамбуковых щетинок кисти. Любил он и песни, приходящие издалека — откуда-то с портов или с японских островов. Слушал их с заворожённым ликом и не раз ловил себя на мысли, что всё это — одно и то же, просто спетое разными голосами. Один и тот же человек, одна и та же тоска, одна и та же любовь.       Он не стыдился смотреть на других людей открыто, будто пробирался взглядом в их внутренний мир. Он нередко интересовался культурой других стран. Читал тайком про эпоху Мин, когда Китай был ещё под правлением ханьцев, и грустил по утраченному величию. С особым благоговением он относился к поэтам Танской эпохи и пытался даже подражать им в своих первых робких стихах, которые никому не показывал. Читал про японские острова, представляя, как выглядели дороги в Нара или Киото, как звучали флейты в театре Но, как сквозь туманы просвечивали храмы с разноцветными лентами на священных деревьях.       Сам он был с севера — оттуда, где ныне командование чужаков. Там было больше суровости, меньше свободы, однако он верил, что если в каждом народе есть цветы и поэты, значит, эти народы созданы для того, чтобы друг друга дополнять, а не разрушать. Он смеялся, когда его называли наивным — и смеялся добродушно, даже немного виновато, ведь не знал, как иначе можно жить; свет его души был слишком ярок для мира, в котором он жил, и любая тьма расступалась, стоило ему шагнуть ей навстречу.       И пусть кровь в его венах давно уже не родная, Ханбин по-прежнему ощущал себя юным и живым, порой чересчур чувствительным, а иногда вовсе неловким и шумным. Он мог расчувствоваться до слёз, глядя на картину, или потерять дар речи, услышав, как ребёнок впервые читает стих. Он не знал, кем хочет стать — великим учёным, мастером стихосложения, философом, целителем, композитором? — но знал точно одно: он хотел помнить и быть услышанным. Хотел стать частью мира, где люди перестанут бояться друг друга. Хотел привнести в мир след, который повлияет на всех в лучшую сторону, поведёт через мглу к небесным долинам.       Утро в Чхандоккун пришло неторопливо — едва прикоснувшись к земле, оно растворилось в лёгком тумане, прячущемся между глиняными крышами и еловыми деревьями. Солнце просочилось сквозь оконные решётки, оставляя узор света на бумажных стенах, и неспешно поднялось к вершине небосвода, ступая по нежным облакам. Несмотря на середину сентября, воздух плавился от жары, подкрашивался жёлтым, словно надетая на глаза лимонная линза. Через отодвинутое деревянное окно в комнату проникало удушающее тепло, смешиваясь с убаюкивающей тишиной, привычной для полудня в академии — к этому времени в жилищах уже никого не было, у всех руки в мозолях от работы.       Ханбин спал лицом вниз, едва слышно дыша. Смолистая чёлка была растрёпана, левая рука лежала под щекой, правая — свешивалась с подиума, пальцы её едва касались деревянного пола, осторожный мягкий ветер целовал его бледную кисть. На невысокой подставке стоял керамический кувшин с нагревшейся водой, подле него — тонкая чашка с запёкшимися кольцами от заварки чайных листьев. Под подушкой — листок, на котором ночью он писал очередную глупую поэзию, но так и не закончил.       — Ханбин-ним, — раздалось из-за ширмы, и тонкая дверь сдвинулась в сторону с дребезжанием. — Уже почти полдень. Вас ждут в павильоне Танунджон.       Голос принадлежал ученику, совсем ещё отроку, которому поручили передать записку от совета учёных. Ханбин медленно открыл глаза и сонно проворчал:       — Разве не выходной?       — Так точно. Но мастер Ён велел обязательно присутствовать.       Ханбин вздохнул, провёл ладонью по щеке и сел, накидывая на плечи лёгкий халат, висящий на дверце. Ему не нравилось просыпаться в суете; по нраву подольше растягивать удовольствие после пробуждения, выпивать чай в спокойствии, настраиваться на грядущий день, слушать пение птиц, наблюдать за танцем бабочек и работой жужжащих пчёл за окном. Вставал он в будние дни раньше всех, встречал пробуждение Рюджин, а затем и неторопливое недовольное пробуждение Джиуна. Но сегодня судьба не сжалилась над ним, и ему суждено второпях собираться на встречу.       Ханбин умылся тёплой водой, тонкими струями сливая её из сосудов, затем стал расчёсывать волосы: наскоро, торопливо, не останавливаясь каждый раз, вспоминая что-то важное или весёлое, как это обычно бывало. Заколол любимой серебряной шпилькой, подарком от матери, оделся в тёмно-синий халат с вышитым журавлём у края рукавов, натянул хлопковые штаны и повязал пояс с металлической застёжкой. Поднял коробочку с благовониями и зажёг тонкую палочку с ароматом сандала.       Если мне уже не дают покоя с утра, пусть хотя бы душа проснётся, подумал он, глубоко вдыхая аромат, раскрывающийся паучьими сетями в лёгких.       Он вышел во внутренний двор академии, поздоровался с дежурной служанкой, передал ей втайне рисовую лепёшку для бездомных детей за стенами. Те уже ждали его — каждую субботу он проносил им еду, прося служанку молчать за небольшую плату, которую он выделял из своего научного жалования. Просто потому что иначе он не мог. Выезжая каждый раз в город и видя тощие, костлявые тела детей, видя умирающих от голода людей, он чувствовал себя монстром, потому как каждый день во дворце столы прогибались под весом кушаний для вампиров и гибридов.       Павильон Танунджон возник из-за клёнов, солнце стояло в зените, наливаясь мёдом и жаром над головой, заставляя кожу плавиться. Воздух дрожал от полуденного зноя, по крыше, выложенной изумрудной черепицей, лениво скользили тени от листвы старых гинкго, ещё не пожелтевших, но уже предчувствующих смену сезона.       Павильон не блистал позолотой и пышностью, как тронные залы или приёмные храмы, однако его скромность и была его величием. Павильон стоял на приподнятой террасе, открываясь в сторону большого дворцового сада, где каменные мостики соединяли изящные пруды с лотосами и карпами. Прямо под пологом кровли, между резных деревянных балок, висели лёгкие хлопковые занавеси, которые не колыхались в густом, липком безветрии. Пахло сухой древесиной, камфорой, чернилами, прогретой на солнце бумагой.       Деревянные столбы цвета сандалового масла были украшены почти выцветшими, но всё ещё изящными каллиграфическими лентами с изречениями учёных династий Корё и Чосон, китайских философов и шаманов. Одно из них Ханбин любил особенно: «Слово правителя — корень порядка; меч — лишь его тень. Когда слово справедливо, народ следует без принуждения». Он находил в нём особый философский смысл, что откликался в душе. Тень от карнизов легла ему на лицо, и юный вампир почувствовал, как пот струится по затылку под собранными в узел волосами.       Внутри павильона стоял низкий стол, а рядом на мягких циновках рассаживались участники собрания. Лёгкий шелест бумаги, звук наливаемого чая, вкрадчивые шаги. Во главе сидел Ён Кисун — вампир, старый как сама империя. Он был худощав, с серебристыми волосами, которые более не собирал. В нём сквозила тревога, во всём его естестве; он был словно журавль, наблюдающий за пожаром в поле.       Ханбин поклонился всем и проследовал к единственному свободному месту. Среди присутствующих он заметил множество знакомых и близких лиц: своих соседей, коллег, друзей. Рядом с мастером сидел Хели, он потирал подушечками обожжённых пальцев чашу с чаем и часто моргал болящими глазами. В последние дни он совершенно мало спал и, как любой человек, нуждался в отдыхе, однако мастер этого словно не замечал. Рядом с ним сидел Солон; он по обыкновению молчал, его седые волосы перенимали оттенок солнечных лучей, заряжались ореолом света в противовес его холоду лица, в пальцах он перебирал медную монетку, ожидая начала. Справа от Ханбина сидела Рюджин, на которую мастер всегда поглядывал несколько недовольно; мало того, что женщина добралась до учёных мужей, так ещё и пренебрегала обычаями и рядилась в мужские одеяния, распускала волосы или собирала их в неподобающие хвосты. Слева же сидел Джиун с кисточкой за ухом и чуть смазанной чернильной отметкой на щеке, и к нему у всех было равнодушное отношение, даже слегка пренебрежительное, потому как впечатление он всегда оставлял смешанное, неразборчивое, словно волк в овечьей шкуре, и при этом всегда закрадывались мысли о том, что это всё могло быть миражем или разыгравшимся воображением. Или же нет?       Кисун открыл встречу:       — Я рад, что теперь мы все в сборе. Мы собрались сегодня не ради формальных отчётов. Слухи растут. Говорят, что Армия Справедливости снова поднимается, и на этот раз не ради чужеземных захватчиков, а ради восстания против Его Величества, нашего священного короля Ким Ёнджэ.       Последовали неоднозначные шорохи: кто медленно переложил веер с одной руки в другую, кто поправил воротник, кто стал перебирать рукава накидки в пальцах.       — Это невозможно, — проговорил один из старших учёных, Квон Бомсу, вампир консервативного склада. Это мужчина всем был знаком: глава философской кафедры учёной академии, один из старших мыслителей при дворе, ему в этом году перевалило за девяносто пять. Высокий и несколько сутулый, с зачёсанными назад седыми волосами, убранными в тугую прическу на макушке. — Армия Справедливости не станет никогда идти против своего народа. Мы живём в эпоху мира, хотя и шаткого. Все твари земные существуют, чтобы дополнять друг друга; косули существуют в том же количестве, в ком существуют и волки, чтобы сохранять единый баланс. Те, кто желают крови и испить её ради удовольствия, не хранители баланса, а лишь трусы и разбойники.       — Или мученики, — хрипло вставил Солон и наклонился вперёд, пряча взгляд под тенью веера. — Времена мира, когда на окраинах детей сдают в рабство, а в храмах едят пыль с камней? Я склонен верить во что угодно, но только не в мирное время. Мы на многое можем закрыть глаза, но разве вам не жаль неповинных детей? Почему они должны страдать за грехи взрослых?       — Хватит, — вмешался Хели, его голос звучал вкрадчиво и смиренно. На Солона он всегда влиял как успокоение. — Мы не обсуждаем личные чувства и отношение к происходящему. Наше место здесь. Нам нужно сохранять репутацию дворца. Многие из нас слышали, как крестьяне, пришедшие на рынки, шепчут о новых гибридах. Говорят, будто кто-то видел, как во дворце появился вампир с глазами волка. И что кто-то из младших стражников исчез. Давно ли вы видели Пак Богома?       — Это пустое, — возразил другой. — Бред пьяных баб на улице!       — Согласен, — вмешался Чхве Ёнгу, вдвое младше главы кафедры, однако достаточно почитаемый вампир: младший преподаватель по иностранной политике и известный картограф и географ. Обычно его лицо было улыбчиво, а губы произносили только юморески и удивительные факты о ландшафтах западных краёв, за Цинской империей. Сегодня же он был глух и серьёзен. — Однако важно не забывать, что слух — дым, а дым без огня не поднимается. А сие значит, что…       — Предположу, что вы слегка забываетесь, — медленно проговорил Бомсу. — Мы — дворцовые учёные. Служим трону. Мы не должны раздувать пламя…       — Знаете изречение: «империя гниёт с трона»? — снова начал Солон, провоцируя не только сидящих вокруг учёных, но и своих соратников, один лишь Хели был преспокоен, словно его не волновало, что Солон кликает на себя беду и может быть изгнан из дворца за инакомыслие. Или, чего хуже, быть убит. Ханбин перевёл взгляд с Хели на Рюджин и принял их настроение. Они не заодно. А значит, и переживать им незачем. — Разве наш долг — хранить молчание, когда страдают горожане? Это ли не эгоизм, который вы отвергаете? Везде должен быть баланс, но разве баланс состоит в безграничном богатстве знати и бескрайней бедности народа?       Слово «народ» рассекло молнией напряжение, скопившееся по всему столу, и у части учёных даже встали волосы на затылке дыбом. Несколько вампиров переглянулись. Кисун сжал веер с такой силой, что тот чуть не треснул, но тут же успокоил себя и глубоко выдохнул. Они и собрались здесь для дискуссии, обсудить разные мнения, чтобы понимать ситуацию в столице — и пусть некоторые взгляды разрезали дворцовый флаг, они имели место быть. До поры до времени.       — Ты забываешься, Солон.       — Нет, — сказал до сих пор молчавший молодой ученик Чон Гиён и неожиданно для всех встал. Горящие юные глаза были похожи на чаши с чаем, бликующим на свету. Совсем юное создание, принятое в ученики несколько недель назад. О его судьбе всем было известно: незаконнорождённый сын чиновника и кисэн, выросший в храме, помощник Джиуна. Джиун же своего ассистента не потушил, лишь прикрыл глаза, пробуя на вкус изумительный зелёный чай. Ханбин слегка отклонился, чтобы взглянуть на высокое тело полукровки, неуважительно возвышающееся над всеми сидящими. Смелый, глупый мальчик. — Он говорит правду. Вчера ко мне пришла женщина из бедных кварталов. Просила защитить сына, потому что те, кто приходят по ночам, забирают мальчиков. Без объяснений. Она сказала, что на складе в районе Джонро остались следы когтей!       — Когтей?       — Да. Волчьих. Говорят, оборотни снова собираются и что они не против вампиров — они против людей. Потому что люди убивают их и съедают.       — Для наших земель всегда было так, ровно как дичь и рыба. Псина — лишь продукт, особенно во времена голода. Им придётся смириться или покинуть наши земли, которые они же век назад и пытались захватить, — произнёс Хели почти беззвучно, и в его спокойствии и глухости ясно почувствовалась угроза. — Оборотни гордые. Конечно, здесь их соратников ели веками, не стоит удивляться, что они решили рычать. Только вот не на тех землях они это делают.       — Я читал в «Дневнике Яна Хаёна», — вмешался вдруг один старец с густой седой бородой, — что оборотни и вампиры когда-то даже были тесными союзниками в Корё и до того, как Чосон принял конфуцианство.       — Вы правы! И я их могу понять. Конфуцианство учит нас чести, а не жестокости, не так ли писалось в трактатах? — выдохнул Солон. — Так почему же мы позволяем себе жестокость во имя порядка? Мы позволяем своим желаниям управлять нами, прикрываясь конфуцианством, принимаем лишь удобные для нас стороны, тогда как наши грехи остаются незамеченными. Может, поэтому оборотни не принимают наши учения?       Запах горячей черепицы и пота навис над комнатой. Где-то снаружи пропела птица. Тень дерева дрожала на полу. На лбу Кисуна заиграли вены. Он понял, что дискуссия вышла из-под контроля, и пока не мог вставить то слово, которое остановило бы её непринуждённо. Ученик Чон Гиён всё же сел и поклонился с извинением своему наставнику, Джиуну, на что он только благосклонно улыбнулся ему и кивнул. Юности прощаются горячность и дурость.       — К слову об эпохе Корё. Знаете ли вы, что буддисты всегда были осторожны в словах? — проговорил вдруг Хели. — И всё же даже они знали, что есть вещи, которые нужно назвать вслух. Огонь, который мы пытаемся прикрыть вуалью, сожжёт её и станет виден всем — это лишь вопрос времени.       — Вы буддист?       — Я бы сказал, некоторые мысли оттуда заставляют задуматься. Ведь в те времена жили наши давние предки, а это значит, что они могли думать о тех же благах, что думаем мы, но иными путями.       По столу растопилась тишина.       — Я напомню вам, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать философию. Сейчас мы думаем о порядке и безопасности, — сдавленно произнёс Кисун. — Мой вопрос остаётся в силе. Кто ещё слышал о том, что Армия Справедливости набирает силу?       Один за другим учёные начали говорить. Кто-то говорил, что видел целые бродячие кланы в долинах, бродящие под неизвестными знамёнами. Кто-то — что в храмах снова собираются юноши, приносят клятвы, читают древние песни. Другие говорили, что у берегов снова слышен запах пороха и мёртвой рыбы. Любящие походы старики вспоминали, как в горах видели странные вырезанные знаки на деревьях.       Ветер с улицы донёс запах лотоса и солёный след крови.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Улицы района Джонро были вымощены щебёнкой, но между камнями всегда плескалась грязь, особенно после сентябрьских ливней, и пусть сегодня солнце пекло нещадно, это лишь значило, что к вечеру вновь прольётся дождь. На закате над крышами с тонкими карнизами из тёмной черепицы поднимался дым от рисовых кухонь. На перекрёстках играли дети, катая старые обручи из железа, кто-то гонялся за пёстрым петухом, выбежавшим из-за лавки с приправами. Здесь не было тишины — Джонро всегда слыл своим базаром, песней, непрекращающимся кашлем и переругиваниями дряблых старушек.       Если пройти вниз по дороге и свернуть с шумного рынка, то встречается улица Бэкток, где стояли в ряд аптекарские лавки, заполненная ароматами сушёных трав, корней, женьшеня и животного сала. Пожилые дамы взвешивали целебные сборы, обсуждали последние цены и пересказывали шёпотом, кто вчера пропал — такие разговоры шептались у порога, накрытые платками и страхом. Юные девочки всегда подслушивали сплетни бабушек, чтобы потом рассказать подружкам или поплакаться возлюбленным в плечо и услышать: «Я всегда защищу тебя».       «Соседку Вонби не видели три дня. Говорят, за ней пришёл человек в красном» — ныне самое обсуждаемое происшествие. Никто не знал, кто такой человек в красном, но все знали, что после него не возвращаются. Его никто не зовёт, он всегда приходит сам. Он появляется в разных концах столицы, всегда один и всегда в одинаковом обличии: в длинном алом халате с завышенным воротником, закрывающим подбородок, с широкими рукавами, из которых не видно ни кожи, ни ногтей. Лицо его скрыто под низко опущенной соломенным саткатом, а сам он не говорит ни слова.       Слухи говорят, что он принадлежит подразделению, которого официально не существует и которое создано для «зачистки» опасных элементов вселенной: повстанцев, оборотней, людей, неугодных короне или замешанных в исследованиях запрещённых магических практик. Его прозвали «гневом короля», а народ верил, что если человек в красном за кем пришёл — это не к смерти, а к стиранию. После него не находят ни тел, ни душ, ни воспоминаний. Как будто человека никогда и не было — и все должны забыть о его существовании, потому как его деяния несопоставимы с жизнью в их мире. Он ошибка.       Среди вампиров бытовала иная версия: человек в красном — это древний перевёртыш, чей клан издревле был предан анафеме, и теперь он служит тем, кто предложил ему бессмертие в обмен на верность. Его запаха невозможно уловить, он не дышит, не отражается в воде; говорят, что он создание смешанной крови, что он симбиоз всех трёх мыслящих существ мира, что глаза у него горящие и волчьи, что клыки вампирьи, что сердце человеческое, и его подчинили при помощи древнего буддийского клятвенного амулета, расплавленного в сердце — а это значило, что где-то существовал его покровитель, и он был гораздо могущественнее, чем человек в красном. Адепт или небожитель.       Дети всегда прятались в постелях родителей, когда слышали ужасающие шорохи в соседних комнатах или на улице; а если уж ночью кто-то стучит в дверь, шелестит хлопок штанов и раздаётся эхо босых шагов, это значит лишь одно — конец человеческой жизни уже подписан.       Но сейчас дети весело резвились на аптечной улице Бэкток и, гонимые стариками, просящими быть потише, поскольку вблизи расположены палатки с больными, убегали в сторону соседней улицы Ёнджу; раньше она была полна чайных домов и едален, теперь же оставалась полупустой, множество помещений закрылось и из общественных стали личными, в них переезжали новые семьи, у коих единственная радость в тяжёлые времена были своя семья и новорождённые дети. Юные девушки находили себя лишь в материнстве, ребёнок превращался в центр их жизненной энергии, и даже страх голода и холода не останавливал их от хранения жизни под сердцем. Оставшиеся заведения держались на крупицах надежды: рисовая каша стала роскошью, рыба — праздником, и многие мужчины уходили на рыбалку засветло, возвращались к ночи, оставляя улов в управление своих жён и детей, работающих целыми днями на кухне. Уже в семь осеней мальчишки и девочки начинали осваивать ремесло на том же уровне, что и взрослые, и учились охотно; мальчишки ловили крабов, девочки просеивали рисовые поля.       На стенах домов начали появляться знаки из мела, их только успевали оттирать, как вновь знак проявлялся словно сам собой — треугольники с двумя горизонтальными чертами внутри. Одни горожане предполагали, что это метки восстающей повстанческой Армии Справедливости, другие — что это знаки оборотней, которые ищут своих в городе и за его пределами. Третьи утверждали, что по ночам стали выбираться с захоронений упыри, избитые и изуродованные посмертно; печальные создания, которым судьба вернула жизнь, но не душу.       Один из трактирщиков, старый дядя Сон, рассказал мальчишке за тарелку кислых солений, что на складе на улице Намгён, расположенной в южной части Джонро, обнаружили царапины на дверях, слишком крупные и глубокие, чтобы быть делом человеческих рук или даже вампирских. Сторож склада погиб — его нашли с разорванным горлом, но крови вокруг почти не было, как будто тело высосали, а потом оставили, глядя в небо с открытыми глазами. И всё вновь сводилось к таинственному человеку в красном, смешению крови человеческой, волчьей и вампирской…       Люди жили, как умели. Пытались кротко выживать в своём мирке, продолжая шить одежду, резать древесину, готовить кимчи, не обращая внимания на явные изменения в качестве жизни. Да, становилось тяжело. Да, не всегда играла песни справедливость. А когда, собственно говоря, на свете жилось легко? Хлопки тканевых занавесей на уличных немногих чайных, смешанный запах древесного угля и мочёных овощей, воровство на рынках, пение пьяного кузнеца ночью, подозрительный конюх, сбегающих в сумерках со дворца — всё это стало обычной жизнью.       Оборотни давно не прятались в лесах, ходили среди людей, собираясь в заброшенных храмах и старых павильонах. Детей учили не отвечать незнакомцам, не смотреть в глаза людям с желтоватыми белками, не прикасаться к чужим вещам, лежащим на дороге — вдруг это наживка? Научились различать в толпе оборотня; все они были крупнее человека, сильнее, плечи у них были шире и грудная клетка массивнее, крупными у них были и ладони. Они, ещё будучи щенками, резвились и играли в лесах, где множество коряг, поваленных стволов, полно хищников; вся жизнь для них движение и угроза — и потому каждый из них был сильнее любого человека.       — …Король далеко от нас, а тьма рядом… — сетовал старик, едва держась на хрупких тонких ногах, голодный и едва дышащий. Последние месяцы он ел лишь листву да коренья, кои приносила из леса единственная выжившая внучка — остальные все трагично померли. Ходила она одна, изредка кто сопровождал её в опасном пути, и каждый раз дед задавался вопросом, не лишится ли он ещё одной родной крови, когда она уходила в поход.       Женщины, собравшиеся у колодца для стирки, говорили о новой вдове с улицы Ёнбён, которая ныне всегда ходит в маске. Выстирывая накидки и юбки, они сплетничали о том, что её не видно в зеркале, но что она платит золотом за каждую оказанную ей услугу в память о бывшем муже. Потом они стали обсуждать свежую новость о том, что в районе Хынсана нашли девочку с волчьим ухом, и что с ней сейчас сталось — никто не знает. И перешли они к разговорам о том, что в горах начали снова звучать песни призраков.       На крыше старого склада в Намгёне кто-то написал кровью клыкастого: «Мы не будем молчать».       Пыль лениво взлетала из-под босых пяток, когда мальчик по имени Ёнсо сбегал с пригорка, зажатый между двумя пустыми домами. Он был худым, как новорождённый цыплёнок, и бабушки охали, удивляясь, как его тоненькие ножки не переламывались от прыжков и карабканий. Выгоревшая льняная накидка липла к его спине, ноги в грязных бинтах несли будто сами по себе. За поясом болтался свёрток с пустой чашкой — он собирал остатки риса или бульона у добрых хозяев, чтобы потом к вечеру самому поесть и накормить сестёр. Но сегодня неудача. Даже дядя Сон сказал:       — Скоро сам просить начну, малыш.       Ёнсо лишь шмыгнул носом и вышел на тропу к реке, мечтая о том, как вода утолит немного его вечный голод. Он присел под тенью шумного дерева, недалеко от перекатистого плёса, и стал пускать листики. Плавали они вяло, как и он сам — вялый, брошенный, одинокий; в этом большом мире он чувствовал себя крошечным листиком, сорвавшимся с дерева и больше не находящим дорогу домой, умирающим на земле. Мать не возвращалась уже третью ночь, оставив только вяленую рыбину и шерстяной платок. С ним остались только маленькие сёстры и старший брат, которому выпала судьба ухаживать за ними — и Ёнсо теперь тоже приручен к тяжёлому труду; в свободные минуты он ходил на улицу и попрошайничал, чтобы потом вернуться и накормить восьмимесячную малышку пресным рисом, а затем постирать её пелёнки.       Смотрел он на воду и видел яркое послеполуденное солнце в отражении. Листья уплыли дальше по реке. Думал он о матери, перед глазами мелькали туманно её поцелуи и любовные слова. Может, забрали. Может, она сама…       Солнце уже коснулось дальнего хребта, и дневная жара спадала, оставляя после себя раскалённые камни и пряный аромат сушёных трав. Ханбин шёл налегке — белый наряд из лёгкой ткани, пояс чуть расслаблен, волосы перевязаны лентой и сокрыты под шляпой с ремешком под подбородком, в одной руке он крутил рыжую хризантему, в другой руке держал бумажный зонтик, взятый из подарка от японских островов.       Совещание оставило осадок: много слов, много мнений, а в воздухе — беспокойство. Ветер тревожно трепал бамбук, и в словах старших коллег он улавливал отчётливый страх, их кожа, напитанная кровью, пахла отчаянием и переменами. И вдруг, спускаясь с дорожки, он заметил мальчика под гинкго, сгорбленного, сжимавшего пустую чашу. Рядом — остатки куска древесной коры, которую тот, видно, пытался жевать, но всё безуспешно.       — Эй, — мягко сказал Ханбин, спускаясь к нему. Река приятно журчала, тёплый ветер обдувал лицо, целовал в щёки. — Ты не заблудился?       Ёнсо встрепенулся и опасливо поднял голову, побоявшись, что это оборотень, хулиган или вовсе человек в красном; он ведь забирает воришек и попрошаек! Глаза мальчика были огромные, словно две монеты, такие же медные, уже сухие и красные от слёз.       — Нет, господин. Я просто… я жду маму. Она сказала, чтобы я не уходил. И она скоро вернётся! Вместе с папой! И дядей-кузнецом…       Ханбин опустился на корточки. От него пахло камфорой, персиками и полынью. Он вытащил из-за пояса свёрток — пирожок с фасолью, который забрал, заглянув в обеденный зал.       — А если она придёт, а ты будешь голодный? Возьми.       Мальчик не двинулся. Подозрительно косился, принюхивался; его учили, что незнакомцам доверять нельзя, в памяти его тела и предков выбито правило проверять всю воду и еду, как бы она ни была заражена нечеловеческой кровью. Желудок сковало от боли, сжало до размера камня, и мальчика сложило пополам, он выронил пустую чашу в траву и заскулил от боли, стараясь сдерживать голос и не показывать слабость. Он же мужчина! Брат всегда учил его быть сильным.       — О… бедняжка… Я, наверное, напугал тебя, да? Потому что я вампир, — понимающе сказал Ханбин и осторожно присел рядом, смотря на булочку, укутанную в бамбуковую ткань. Мальчик тихо выпрямился, боясь, что резкое движение вновь запустит болезненный спазм. Стараясь сделать это незаметно, он вытер слёзы и глубоко вдохнул, смотря в землю. Ханбин подыграл ему, делая вид, что не заметил. — Правильно делаешь, что не доверяешь чужакам. Твои родители тебя хорошо воспитали. Наверняка мама гордится таким сыном. Если хочешь, я могу отдать тебе булочку и ты покажешь её маме, и вместе вы решите, можно её есть или нет. Ладно? Я всегда стараюсь помогать людям, когда выхожу в город, мне несложно.       Он отложил зонтик в сторону, потому как тень дерева укрывала его от палящего солнца. На волосы мальчику упал веерообразный листик гинкго. Ханбин поднял взгляд, прищурившись от резвого лучика, ударившего в глаз. Серебряные абрикосы ещё не поспели, их ждать только к зиме. Ёнсо медленно протянул руки, почти по-хищному глядя на булочку. Ханбин с радостью отдал её ребёнку, который не стал дожидаться мамы и засунул пирожок в рот, кусочек за кусочком, откусывая совсем крохотными частями, чтобы после принести домой и накормить семью. Ханбин видел, как в глазах мальчишки сражается его собственный голод с долгом перед семьёй — съесть всё самому и сказать, что ничего не нашёл, или же принести домой еду. По щекам его текли слёзы. Он отнял надкушенную булочку от губ и со страданием взглянул на неё.       — Как тебя зовут, малыш?       — Ёнсо.       — А я — Ханбин. Если ещё раз увидишь меня у реки — зови. А если будет плохо — иди к аптекарю Киму. Скажешь, что я прислал. Знаешь, где он? — мальчонка покачал головой. — Спускаешься вниз от рынка и сразу направо, первая аптечная лавка, ею заведует Ким Тэрэ, у него есть младшая сестра, Ким Чэвон, она моя хорошая знакомая. Если скажешь ей, что ты от меня, она тебе поможет. Но помни легенду о мальчике и волках. Знаешь её?       Ёнсо покачал головой. Ханбин улыбнулся, взглянув на сжатую в руках булочку.       — Ешь, а потом мы пройдём через Тэрэ и попросим для твоей семьи немного еды и трав. Взамен поможете и вы нам когда-то, — улыбнулся Ханбин. — А теперь слушай историю…       …Жил-был в одном японском селении среди цветущих вишен и горных красот мальчик по имени Харуа. Семейство у него было большое, и каждый в нём знал своё дело. Отец собирал урожай и продавал в деревне. Мать готовила кушанья, убиралась в доме и следила, чтобы все трудились по совести. Братья кормили кур и свиней, держали курятники и хлева в чистоте. Сёстры доили ослов с козами и следили за тем, где чьё молоко. Харуа был в семье младше всех, и потому ему дали самую лёгкую работу — каждый день он должен был выводить стадо коз в поле и приглядывать за ними, пока те паслись. А вечером, когда мать звонила в колокольчик и звала всех на ужин, мальчик заводил коз обратно в хлев, и наутро всё повторялось.       Дело было настолько нехитрое, что Харуа почти весь день изнывал от скуки и безделья и совсем не знал, как себя развлечь. Сначала он придумал повесить соломенную треугольную шляпу на посох и стараться держать её так, чтобы не упала, но ему это быстро надоело. Потом стал искать муравейники и топтать их, пока все муравьи не выбегут, но и эта затея ему быстро наскучила. Затем мальчик решил строить дома из камней, но камней в конце концов не осталось.       Однажды после обеда, переделав все дела, какие он только мог придумать, мальчик решил подшутить над семьёй.       — Волк! — закричал он. — В поле волк!       Отец с братьями выбежали в поле с вилами и топорами. За ними следом выскочили мать и сёстры мальчика, вооружённые ножами и скалками. Но оказалось, что волка нигде нет. Мальчик расхохотался.       — Вон как я вас обманул! — смеялся он. — Нет тут никакого волка! Ох, видели бы вы свои лица!       Братья с сёстрами только глаза закатили да и ушли обратно на ферму. Родители покачали головами и сурово посмотрели на сына. Харуа решил, что кроме него одного в семье никто больше шуток не понимает.       На следующий день он снова вышел пасти коз и стал маяться бездельем. Попытался научиться вертеть в руках палку, но она снова и снова колотила его по голове. Потом лёг на траву и стал разглядывать облака, гадая, на что они похожи, но в тот день облаков в небе и было-то всего-ничего. Затем мальчик решил научить коз всяким трюкам вроде «сидеть» и «лежать», но козы учиться не пожелали.       Наконец мальчику так захотелось веселья, что он решил снова подшутить над семьёй.       — Волк! — закричал он. — В поле волк!       Как и прежде, его семейство выбежало на улицу с вилами, топорами, скалками и ножами наперевес. Но не успели они и добраться до поля, как мальчик рухнул на землю и принялся с хохотом кататься туда-сюда.       — Опять я вас надул! — смеялся он.       Его родителям, братьям и сёстрам всё это порядком надоело. Козы и те рассердились, потому что мальчик своими криками каждый раз их пугал.       — Мило, что ты так собой доволен, потому что мы — нет! — сказал его отец. — Ещё раз нас так напугаешь — получишь хорошенькую взбучку.       Харуа было так весело, что он до самого ужина просмеялся. Вот только, к несчастью, на следующий день эта шутка вышла ему боком. Как и всегда, утром мальчик вывел в поле коз. Он отправился гулять по округе, размышляя, чем бы заняться, как вдруг краем глаза увидел нечто страшное — на краю поля собралась стая огромных волков. У них была густая спутанная шерсть, длинные когти и острые зубы. Они были больше тех горных духов окками — они были крупнее, страшнее, кровожаднее. Завидев мальчика и его стадо, волки стали облизываться.       Козы заметили волков и бросились бежать с поля. Мальчик остался совсем один, и волки его окружили. Он так перепугался, что замер на месте и не сразу обрёл дар речи.       — Волки! — закричал он. — В поле волки!       Но на этот раз семья не пришла на зов.       — Волки! — закричал мальчик громче. — В поле волки! Целая стая!       И никто с селения не пришёл к нему на помощь.       — Волки! — закричал мальчик во всё горло. — Скорее сюда, они сейчас меня съедят!       Родители и братья с сёстрами прекрасно его слышали, но думали, что он просто снова хочет над ними подшутить. Они только покачали головами и занялись своими делами. Волки набросились на мальчика и растерзали его. Когда мальчик не пришёл домой к ужину, семейство отправилось в поле его поискать, но они нашли только посох да соломенную шляпу. Конечно же, вся семья горевала по мальчику, как и другие селяне, которые его знали. В деревне ему поставили памятник — в назидание другим детям о том, как важно никого никогда не обманывать, потому что даже от самой маленькой лжи бывают большие беды…       — И что? — Ёнсо, проглотивший булочку и слизав с губ бобовую пасту, распахнул глаза. — Что же с ним сталось? Неужели волки съели его?       — Никто не знает, малыш. Я прочёл эту легенду во дворцовой библиотеке. Возможно, волки и не съели его, ведь они так же милостивы к человеческим детёнышам, как к своим щенкам. Возможно, они лишь украли его и сделали волком. И всё же запомни, что даже маленькая ложь не стоит минутной радости. И никогда не лги своей матушке и отцу. И аптекарю Киму тоже, — улыбнулся Ханбин. — Что ж, спасибо, что выслушал меня. Где же твоя мама?       Ханбин встал, отряхивая штанины, подобрал свой зонтик с травы и закинул ручку на плечо. Рыжую хризантему он оставил возле мальчика, как напоминание о себе. Но Ёнсо внезапно обратился к нему, словно хватаясь за спасительную тростинку:       — А вы знаете… кто у нас был ночью?       Ханбин замер, повернул голову и наклонил её, брови непонимающе-жалобно сдвинулись.       — Там… был неприятный скрежет. И вой. Я думал, это просто собаки, ну, те, которых везли во дворец… А потом… потом из-под пола послышалось… шипение. Мама сказала, чтобы я молчал. А потом ушла… — мальчик сжал в ладонях пустую чашу. — И не вернулась. А папы у меня и нет. Только старший брат и младшие сёстры… у нас совсем нет еды и денег…       Ханбин побледнел, поколебался несколько мгновений и вновь опустился рядом. Впервые за много лет его лицо стало очень серьёзным. Он глубоко сопереживал маленькому Ёнсо, на судьбу которого пришлось так много испытаний в столь нежном возрасте. Он аккуратно коснулся его плеча холодной рукой, огладил проступающие сквозь кожу кости. От мальчика пахло жизнью, но слишком слабо.       — Ёнсо… если ты что-то ещё увидишь или услышишь, слушайся своего старшего брата. Если будешь один, то беги к аптекарю Киму. Ты понял?       Мальчик кивнул, уткнувшись в свою чашу.       — А теперь пошли со мной, — сказал Ханбин и встал, протягивая руку. — Заглянем к Тэрэ и раздобудем немного еды для твоей семьи.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      После того, как семье мальчишки передали немного риса и даже целую рыбу, пойманную с утра, Чэвон, пребывавшая в отчем доме, пригласила Ханбина на прогулку до долины ив, которую некоторые по старинке зовут оазисом вечности. Каким жарким был этот сентябрьский день. Всё в нём отказывалось признавать приближение осени: воздух стоял неподвижный и густой, как патока, от земли тянуло зноем, а небо, хоть и голубое, было налито тяжестью вечерних дождей. Лёгкие пылали, в носу жгло от жара. Ханбин шёл в тени широкого бумажного зонта, прикрывая и себя, и Чэвон — лёгкую, как лепесток цветущей айвы, тонкую, чуть улыбчивую, чуть задумчивую.       Они шли вдоль пастбища, над которым склонялась старая ива — та самая, что по слухам пережила войны, династии, эпидемии и пограничные бури. Справа от неё раскрывался водопой с кристально-чистым озером. Говорили, что животные не боятся здесь никого, даже оборотней. Овцы жевали траву, быки лежали в тени, и даже две длинноухие козы подняли на путников короткий взгляд, но не дрогнули.       — Спасибо за помощь, — вдруг сказала Чэвон, взглянув на него под тенью лилового зонта, окрашивающего её щёки в ещё более румяный. — Ты всегда откликаешься на просьбы.       — Но ведь кто-то же должен; кто, если не я? — мягко ответил он. — Правда, если бы каждый делал то, что должен… вероятно, миру наступил бы конец.       Чэвон рассмеялась.       — Звучишь как мой брат, — усмехнулась она, но глаза её вдруг потемнели, и она повернула голову в сторону пастбища. Они мягко спускались по протоптанной тропе, и её туфельки старались избегать неприятных камешков, чтобы не оступиться. — Оппа… а ты когда-нибудь чувствовал, что твоя жизнь… принадлежит кому-то другому?       — Постоянно, — ответил он, также рассматривая чудеса природы. Слева от них колыхалась высокая блестящая трава, в ней жужжали жучки, по земле строем ходили муравьи, утаскивая в свою колонию кусочки упавших наземь фруктов и ягод. — Разве не потому мы так цепляемся за любую возможность быть добрыми? Нам не принадлежат ни тело, ни голос, ни род — только поступки.       Она выдохнула. Губы её дрогнули.       — Ты знаешь… Король… он ведь желает взять меня в наложницы, — молчание, наступившее после этого, было настолько полным, что даже кузнечики на миг стихли. Где-то вдалеке тихо заблеяла овца. — Я думала, что уже ничего не чувствую, — продолжила она, глядя на свои руки, без перстней, но всё ещё изящные и ловкие. — Но когда он сказал это… я поняла, что мне страшно. Не потому, что он король. А потому, что никто не спросил, чего хочу я.       — Ты можешь отказаться? — спросил Ханбин.       — И что мне будет? Я — никто. Крестьянская дочь. Девочка из глины и сажи. Всё, чего я достигла, — пыль. Театр, сцена, танец… я танцевала в павильоне в белом наряде, как всегда мечтала, с самого детства, и он выбрал меня. Но до этого… перед тем, как пустить меня к королю, господин секретарь смотрел на мои зубы, как будто я лошадь; господин советник вымерял мою талию по вкусу короля, а госпожа Хан заставила смеяться при их шутках, чтобы понять, не слишком ли хриплый у меня голос.       — Стали ли они твоими врагами?       — Нет. Просто они — мир, в котором я должна выживать. Оппа… я не знаю, почему я тебе говорю всё это. Наверное, потому что ты… — она посмотрела на него с удивлением, как на кого-то, кто вдруг оказался ближе, чем должен быть. — Знаешь, ты совсем не мужчина. Ты как жасмин. Нежный и светлый. Словно бы ты был рождён, и жасминовый сад высадили в твою честь! Словно ты рождён бутоном, маленький цветочный дух…       Он засмеялся. Чэвон тихо улыбнулась и убрала волосы за ухо. Пусть он не помогал ей решениями, не пытался лишить её проблемы, а только лишь слушал, её всё равно становилось легче, словно из её груди моток за мотком выходили нити шелкопряда. Она глубоко выдохнула и продолжила уже с лёгким сердцем:       — Если меня заставят… я ведь рожу ребёнка не для себя, а для трона. Для тех, кто хочет ещё один инструмент. А я не хочу быть инструментом. Я хочу жить. Я хочу танцевать! Я хочу снова быть Чэвон, а не чей-то мечтой о наследнике. Король сказал, что хочет много детей, чтобы они заполонили весь дворец, словно его маленькая армия. Вот чего он добивается.       — Ты не будешь инструментом, — твёрдо сказал Ханбин. — Если у нас всё получится, то… если вдруг ребёнку быть, то он будет лишь твой.       Ива шевельнулась под ветром. Животные продолжили пастись, и в этом дне, жарком, наполненном страхом и невысказанными желаниями, вдруг воцарился покой.       Откуда-то с холма слева от долины через густую траву донёсся тревожный звук. Сначала протяжный крик птицы, затем треск веток и ржание лошади. Блуждающая лошадь? Во век такого не видели они… Чэвон и Ханбин одновременно подняли головы, и в следующее мгновение отовсюду разлетелись птицы. Несколько овец бросились в сторону водопоя — у зверей острое чутьё, в особенности приближающейся опасности.       — Это не ветер, — прошептала Чэвон. Она прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить сердце. — Что-то приближается.       Ханбин резко отдёрнул её за локоть, прикрыв плечом. Он тоже уловил: земля под ногами гудела. Из-за холма впереди, несясь по тропе, выскочила повозка. Без кучера. Конь мчался вскачь в убийственном ужасе, с белыми глазами и пеной на морде, и Ханбин мгновенно среагировал, сойдя с пути и утянув подругу за собой, прикрыв и её, и себя зонтом. В телеге что-то болталось — мешки? Тела? Они не успели как следует разглядеть в суматохе — всё промчалось мимо, оставив после себя вихрь пыли и пронзительный лошадиный визг. Повозка метнулась влево, покатилась по склону и, подскочив на кочке, перевернулась у самого ручья.       К коже прилип пот, в груди зашевелился холод. Их двоих будто приштопало к земле. Ханбин аккуратно поднял зонт, скрывая их макушки от солнца, и уставился на замершую в безмолвии телегу. Конь не двигался.       — Там… как это… — прошептала Чэвон.       Они не могли оставить это просто так и спустились к месту крушения. В конце концов, может, кому-то требовалась помощь; может, повозка послала с другого селения, а конь… может, болен чем-то. А может, на кучера напали оборотни и укусили коня, и потому он в бешенстве ускакал? Ханбин первым оказался у повозки и, запыхавшись, замер. Под брезентом лежал раненый человек; не вампир, не оборотень. Именно человек. Кровь сочилась из рваной раны в боку, одежда — крестьянская, но слишком новая, не походила на деревенскую. В руке он сжимал металлическую трубку — что-то наподобие миниатюрного подзорного стекла или шприца. Пахло бедностью, желчью, болезнью и совсем немного лавандой.       — Кажется, это разведчик, — выдохнул Ханбин. — Или посланник.       Чэвон сжала пальцы на плече Ханбина, опасливо выглядывая из-за его фигуры.       — Его преследовали?       — Возможно.       Он поднял взгляд — а в этот момент в небе пронёсся новый звук: над равниной, как чёрное пятно, пролетел бумажный воздушный змей с подвешенным к нему огненным фитилём.       — Это сигнал, — прошептала Чэвон. — Старый знак со времён войны. Кто-то зовёт союзников.       Ханбин переглянулся с ней.       — Нам нужно увести его. Сейчас же. Если кто-то уже едет по его следу, у нас есть не более четверти часа.       — Куда? — она оглянулась.       — К Тэрэ.       Ханбин бросил зонт, и тот, подхваченный ветром, приземлился на водную гладь озера и уплыл, а за ним поплыли утки-мандаринки. С трудом выгрузив безымянного беглеца из повозки и накинув его руки себе на плечи, они двинулись назад, к узким улочкам столицы, избегая людных дорог. Пострадавший дышал хрипло, почти бессознательно, но всё ещё цеплялся за странный цилиндр, словно в нём была вся его жизнь. К счастью, избежать людей по пути удалось, а когда они добрались до широких улиц, то Ханбин остался поддерживать пострадавшего, а Чэвон высматривала наилучшие пути, по которым сбегала из отчего дома незамеченной.       Они добрались до заднего дворика их домика и аптечной лавки к тому моменту, когда небо окрасилось в цвета запоздалой кровавой зари. Золотисто-алым светом пробивались лучи сквозь прорехи в изгороди и пробежали по телу раненого. Ханбин постучал в узорчатую створку трижды, коротко и резко. Спустя мгновение она открылась — на пороге стоял Ким Тэрэ с закатанными рукавами, в простом фартуке, руки в лекарственных маслах. Запах стоял стойкий и бьющий в ноздри. Он был спокоен, как всегда, но брови тут же сдвинулись, а узкие глаза сильнее сощурились, укрытые чёрными ресницами.       — Что за безумие? — сказал он тихо. — Вы кого ко мне притащили?       — Это… — начал было Ханбин, но Тэрэ уже впустил их внутрь.       — Не говори. Если вы его не бросили на улице, значит, для чего-то он нужен. Давайте быстро и тихо.       Чэвон помогла уложить человека на деревянную кушетку, где обычно лежали больные. Тэрэ обшарил его взглядом и сказал:       — Бок. Пробито чем-то широким, рваным. Похоже на копьё. Мышцы ушли, вены задеты. Он в лихорадке. Может не протянуть и до утра.       — Сможешь вытащить его?       — Смотря зачем. Если хотите спасти — да. Если хотите поговорить — могу его разбудить. Но потом он, возможно, умрёт.       Ханбин посмотрел на Чэвон. Она ожесточённо кивнула.       — Разбуди. Нам нужно знать, кто он и что он делал у пастбища.                            Травы закипели в котелке. Из перегонки струился пар, наполняя помещение терпким ароматом женьшеня, полыни и девясила. Через несколько минут Тэрэ ввёл настой через тонкую бамбуковую трубочку, капля за каплей смачивая щёки и язык, пока рот не наполнился ароматом полыни, древесины и вербены. Пульс пошёл чаще. Незнакомец застонал. Его ноздри задрожали, тело слегка вздрогнуло.       — Где я?.. — прохрипел он. — Где?..       — В аптечном доме. Ты пока что в безопасности, — Чэвон опустилась на колени рядом. — Выкладывай, кто ты.       Он приоткрыл глаза. Молодой. Явно не старше Ханбина, но при этом старше Чэвон. Его взгляд метался, пока не остановился на цилиндре, всё ещё зажатом в его пальцах. Он подал его Чэвон.       — Письмо. Для… Джака. Или… Варгр… Я не знаю, кто вы. Но, если вы из тех, кто борется… возьмите…       Ханбин шагнул вперёд и принял цилиндр. Он был запечатан сургучом с клеймом, похожим на крест, прорезанный когтем.       — Это…?       Тэрэ нахмурился.       — Это знак Ёнсан-гу. Подпольной группы из города Вонджу. Я слышал о них. Их считают союзниками Армии Справедливости.       — Но почему он отдал это нам? — прошептал Ханбин. — Он ведь не знал, кто мы. А если мы противники и сражаемся за короля?       Тэрэ пожал плечами, с сомнением глядя на цилиндр. Послание было адресовано Джака, и Тэрэ понятия не имел, кто это, однако если он принадлежал общине, значит, этому стоило доверять — если полагаться на чувства, однако в их мире полагаться на чувства было глупостью и наивностью. Джака, как и любой другой вампир в общине, мог в самый удачный момент обернуться врагом. А потому было принято решение не передавать послание, а сначала изучить его.       Чэвон осторожно вскрыла цилиндр, и оттуда выпал свёрток и небольшая деревянная подвеска, вырезанная в форме головы чёрного медведя с горы Чирисан. На бумаге, исписанной неровным, дрожащим почерком, было всего несколько фраз:

«Король заключит договор с посланником из заморья. Грядёт переворот. Своим — ничего. Лиса уже знает. Просите у небес, чтоб успели»

      Ханбин и Чэвон переглянулись.       — Лиса… — прошептала она. — Хвангун?       — Или кто-то, кто следует за ним. Но если король… предал свою империю… — Ханбин сжал кулаки. — Тогда мы больше не имеем права быть только свидетелями.       И в этот вечер, в душной аптеке, среди аромата трав, крови и молчаливой вины, родилось решение, которое перевернёт всё. Ханбин впервые почувствовал в себе не просто юного учёного, а солдата, который должен сделать всё, чтобы поднять свою родину с колен.