Все наши беды

      Даниил уныло брёл по просёлочной дороге. Он пинал камушек, развлекая себя этим, и жевал соломинку. Он решил, что деревня — это не его, пора бы и перебраться в город, например, в ближайший населённый пункт. Да, вроде, тут ходят какие-то автобусы, можно попробовать. Довезёт меня в какой-нибудь городок, пережду там пару деньков в гостиной, а там, поди, и демон из дома свалит.       Кивнув своим мыслям, Даниил озорно ухмыльнулся, подбадривая своё состояние радостными мыслями.       Маленькое угрюмое солнце, спрятав свой бледный лик в курчавых облаках, неумолимо клонилось к горизонту, опаляя бесконечное поле, расстилавшееся живым и душистым ячменем светлыми робкими лучами. С каждым бодрым шагом в воздух, терпкий и тёплый, поднималась пыль, едва уловимо переливаясь на свету. Дул, усмехаясь, слегка сырой и незаметный ветерок: он освежал кожу, дотрагиваясь до лица, переплетался с волосами в лёгком танце и игриво задевал пальто.       Дорогу Даниил измерял мыслями о своих проблемах. Пять минут — это его неудавшаяся карьера, две минуты занимали мысли о гадкой погоде и так далее. Неожиданно, хихикая, в голову, полную светлого и дрожащего в тишине шлейфа мечты, впустил длинные ногти необъяснимый шаг. Богоявленский остановился, хмурясь. Некое сомнение скользнуло по его лицу, щекоча острые его черты сводящим зубы на шее страхе. Страхе, который, как заразу, он подхватил ранее. Страхе, заходившем погостить, что так и не покинул его.       Писатель из тебя — полный ноль… полный ноль… никудышный.       Ноги безумно болели, стёртые в неудобной обуви. Его плечи, словно на них давил некий груз, опустились. Стало жуткл неуютно, и теперь Даниил смотрел по сторонам искоса. А что, собственно, он ожидал? Ему дали по заслугам: он, наверно, по-настоящему был плох, а его попытки творить на бумаге были, возможно, смехотворны.       Богоявленский хмурится ещё сильнее, вжимая голову в плечи и пряча руки по карманам мятых джинс. Он медленно двинулся дальше, всё чаще оглядываясь назад. А, может, к чёрту всё это? Пусть сожрёт его демон, хуже миру не станет. Даже никто и не заметит. Даниил, прикусив губу, опускает взгляд себе в ноги, сгрызаемый неуверенностью. Его разрывало от противрочевых чувств и желаний, и каждое движение его становилось всё скованнее и нервознее. В какой-то момент нечто щёлкнуло под давлением в голове, и Даниил понял: нет, не быть ему писателем. Он с грустью вздохнул, принимая судьбу.       А потом перед ним показалась автобусная остановка.       Дошёл-таки, ура       Даниил с досадой улыбается, с некой иронией осматривая пустые лавочки. Было до омерзения тихо, и он несмотря на противоречие своей натуре, готов был биться головой об стенку.       Он подходит к косой скамье, по которой тенью лёг дорожный знак с нелепым изображением автобуса. Даниил уже хотел было опуститься на неё в ожидании транспорта, однако...  — Дяденька, — где-то справа-снизу раздался писклявый голос. Богоявленский подпрыгнул от неожиданности: он знал, что буквально несколько секунд назад был один. Но когда взгляд наткнулся на ребёнка, стоящего рядом с ним и деловито сложившим руки за спиной. Это была девочка, одетая в чистое красное платье. У неё была белая, почти похожая на воск кожа, золотистые волосы, двумя косичками спускающимися до её хрупких плеч. Лет шесть, не больше. Но самое удивительное были её глаза: большие, чарующие омуты колдоскового зелёного цвета. Они были ясные-ясные, почти нереальные, а сколько доверия плескалось в них. Бывший писатель напрягся: что тут делал ребёнок один, без взрослых? Даниил наклоняет голову в бок, задумываясь, но его взгляд успевает зацепиться за радужку девочки, и мужчина замирает, — дяденька!  — Что-то случилось? — казалось, мир немного потерял краски, до того было мирно и хорошо. Что-то внутри Даниила напряглось, зазвенело о тревоге, но он лениво отмахнулся от предупреждения. Он заторможенно улыбается ребёнку, обращая на него всё своё внимание. Звуки, хоть их было и не очень много, тихнут, растворяются, а сознание поддергивается сонной дымкой.  — Да, — ребёнок горячо закивал головой, протягивая пальцы к ладони Даниила. Что-то в её взгляде меняется, обостряется и хищно поблёскивает, но Богоявленский этого, казалось, не замечает, доверчиво ловя каждое слово девочки. Даниил, ничего не подозревая, раскрывает пальцы и с нежностью вуладывает маленькую детскую ладошку в свою уже огрубевшую и намозоленную руку. Но Даниил, почувствовав невероятную боль, одернул руку. Его выдёргивает из сладкого оцепенения, обрушива цветным потоком ощущения: жжёт, очень сильно жжёт. Он, с ужасом отпрыгивая в сторону, оглядывает свои пальцы и к новому своему изумлению обнаруживает ожог. Ребёнок сжал свою ладонь, из его глаз полились злые слёзы, и Даниил на секунду уловил гневный, почти нечеловеческий взгляд, устремлённый на него.       Вспомнив печальный опыт на кладбище, Даниил метнулся в сторону. «Дитя» же недоуменно посмотрело побледневшего бывшего писателя, удивлённо вскинув светлые брови.       Даниил попятился назад, то и дело смотря себе под ноги, дабы не запнуться об какой-нибудь корень. Дитя стояло и смотрело на него тупым стеклянным взглядом. Даниил побежал. Ужас охватил его, ноги становились ватными, грудь его будто налилась свинцом. Вот он, животный тот ужас, когда загнанный зверек видит перед собой дуло ружья. Он побежал домой, в свою обитель, единственно которая могла его хоть куда-нибудь укрыть. (Оставалась еще церковь, но туда, конечно, мы перенесемся позднее). Обратимся пока к мыслям нашего героя.       Мысли его путались, словно норовя образовать собой недвижный клуб, застывший в голове, черный спутанный ком мыслей, тревог, мечт и переживаний.       Даниил бежал, спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Дыхание его уже давно сбилось, теперь со свистом рваными клочьями вырываясь изо рта или носа. Он изодрал свои руки о жёсткие колючие камни, свежая кровь сочилась из ран и лилась на сухую землю. Перед глазами смазанным пятном проносились очертания его пути.       А потом Даниил покачнулся. Он накренился и с шумом ударился о землю, только звёзды из глаз брызнули. Левую ногу пронзила яркая вспышка боли. Богоявленский скорчился и зажмурился, сдерживая вопль. Только сейчас он понял, как стало холодно для тонкого пальто. К слову, о пальто. Пальто представляло собой более бесформенный кусок ткани, нежели крепко сшитую одежду. Вышарканное и растянутое со всех сторон оно топорщилось на Данииле, совершенно не думая нормально на нем сидеть. Серый жаккард, абсолютно точно перенесший уже с нашим авантюристом нечто анормальное, будучи надетым на человеке, словно бы делал его тенью, скользившей по узким грязным улочкам. Под стать тапкам, пальто было мышиного цвета. Подклад его был источен, совершенно понятно, молью, покрыт запёкшейся грязью и изрядно помят, но как бы ни била его судьба, оно (следуя примеру своего хозяина) с кровоподтеками и ссадинами, в синяках и ранах, продолжало жить.       Подарено оно было нашему герою любящим отцом при выпуске из училища. С тех пор Даниил, чтя память особы любезного своего родителя, никогда с ним не расставался, таская его на себе везде где только можно. Подарено оно было, к слову, при весьма скорбных обстоятельствах. Перед выпуском Даниила из училища, в болезни и муках умирает его мать, вот уже пятый год страдавшая сердечным недугом. На следующий день у Даниила выпускной. И вот, он залитый солнечным июньским светом, стоит в этом самом пальто, наблюдая за сим траурным процессом.       Но вернёмся к настоящему.       Даниил затих. Он прикусил кулак, стараясь не издавать ни звука, и тщательно прислушался. Было тихо. Потом он приподнялся, корчась от нестерпимой боли, осмотрел себя. Левая лодыжка была неестественно вывернута, а кроссовок, что только утром сверкал пылью, лежал в метре от места падения.       Даниил сел, разгладил мятое пальто. «Надо собраться с мыслями» — решил Богоявленский, потерев переносицу. — «Темно, хоть глаз выколи. Ни черта не видно». На небе густели свинцовые тучи. «И почему, спрашивается, все мои злоключения выпадают на ночь?» — мысленно вздохнул Даниил, сжимаясь в комок от пронизывающего холода. Свистящий ветер не спасал ситуацию, он лишь трепал пальто, острыми когтями мороза царапая кожу. Путник потёр замёрзшие щеки, размазывая кровь с землёй по лицу. Он слышал тихий шепот растений.       Даниил с тоской следил за ползающим подле него чёрным жучком. Круглый, он неуклюже копошился в земле, лениво переставляя лапы. Скорее всего, Богоявленский разбудил его и разгромил его норку своим падением. Даниил поднёс к нему палец и тронул спину. Жук замер. Он, подмявши под себя тонкие свои черные лапы, оставался недвижим. Даниил, смотря на этого маленького жучка, проникался самыми противоречивыми чувствами: отождествляя себя с ним, он так же, маленькой черной точкой, свернувшись, лежал один на большой холодной дороге жизни. Травы, качавшиеся на ветру, словно бы шептались о чем-то неизвестном: Кто он? Откуда он?..       Даниил поморщился и щелчком отправил жука в дальний полёт.       Он лег. Раскинув руки по холодной земле вперемешку с мелкими камнями, покалывавшими ему спину, он смотрел на небо. Холодное и недоступное, оно казалось ему единственным пристанищем для такого, как он… Свежий ветер, щекотя ему голую кожу, взбирался туда, в самую высь, в небо. Он лежал, думая о своем одиночестве и хрупкости, о хрупкости человеческой жизни, и времени, утекающем сквозь пальцы, подобно золотому песку…       Эти прекрасные мгновения уединения, увы, должны были закончится…       Что-то сверкнуло в дали… Даниил приподнялся на локте. На чернильно-чёрном фоне ярко контрастировала яркая точка. Сначала она была маленькой, едва заметной, а потом быстро разрослась и стала представлять собой огненно-рыжее пятно размером с два пальца.       Усталый путник возликовал. «Где свет, там и люди!» — Богоявленский поблагодарил небеса и резко встал. А потом упал навзничь, пораженный сильной болью в поврежденной лодыжке. Но он не собирался сдаваться, ведь сдаться здесь и сейчас — это погибнуть.       Даниил набрал в лёгкие воздуха и, вытянув руку, с силой потянул себя вперёд. Он хватался за чахлую траву и решительно полз. Ладони протяжно ныли, поцарапанные о острые сухие края травинок, но Богоявленский игнорировал это, продолжая бороться за свою жизнь. Он полз, сдирая себе мелкими камнями кожу, полз, перекатываясь с боку на бок, изнывая от ран, но продолжал ползти в траву, надеясь вне дороги нащупать хоть что-нибудь, что могло бы помочь ему дойти. Он сполз с дороги, сухие листья лебеды все так же продолжали колоть и резать его, и вот, добравшись наконец, до промерзшей земли, он нащупал нечто длинное и шершавое. Даниил ухватился за только что найденную им палку, как утопающий за соломинку. Он с усилием поднялся, опираясь о древко. Даниил, пошатываясь из стороны в сторону и мелко дрожа от ощущений и холода, побрёл, с трудом переставляя дубовую ветвь, по пустынной обочине. Богоявленский еле переставлял ногу и импровизированный костыль, сжимая ледяные пальцы на конце от предвкушения скорого тепла и дома. Он не сомневался, что рядом была его деревня, ведь ему были знакомы эти невысокие пригорки, сплошь покрытые желтеющей травой. Когда рядом медленно проплыл знак «деревня Потёмкино», Даниил прибавил шагу и заметил мигающие квадратные огни окон. Родные взгляду покатые крыши домов тоже замаячили перед взглядом, равно как и пустынная деревенская площадь с выдающимися вперёд овалами киосков. Но когда до слуха Даниила донеслись приглушенные звуки потрескивания разгорающегося пламени, Богоявленский остановился. «Не может быть…» — сердце вдруг остановило свой радостный пляс, а путнику вдруг стало очень холодно. Глаза без труда отыскали место, где должен находиться дом Даниила, но вместо этого… — О Боже мой, — вырвалось у ошарашенного владельца, когда вместо одноэтажного аккуратно сложенного деревянного домика перед ним предстал горящий факел с чёрными обугленными провалами вместо окон. Крыша местами обвалилась, стены потрескались и покрылись копотью. Языки пламени резвились на дереве, с шипением покоряя новые, не затронутые опасной стихией доски. Сноп искр взметнулся в небо, влекомый яркими огнями звезд. Дым, черными клубами валивший из пустых оконных рам, тоже устремлялся в небо, сливаясь с его бездонной чернотой. Обломки стекол, тут и там валявшиеся на обожженной земле, собирали в себе тигровое свечение огня, он играл в них всеми своими лепестками. Алый цветок в своем самом расцвете был прекрасен. И Даниил стоял, очарованный и пораженный, наблюдая за экспансией огня, пожирающего его земное пристанище. Богоявленский, ошарашенный этим явлением, не мог пошевелиться, так всё окаменело от накатившего испуга и неприятного удивления. Он судорожно выдохнул и поспешно захромал к кострищу. До сцены происшествия было далеко, и Даниил спотыкался, останавливался, вбирая в себя полную грудную клетку тлевшего воздуха, давился им и спешил дальше. Палка поскрипывала о обугленную траву, стирая её в чёрный порошок и напитываясь запахом огня. И вот, когда до дверного прохода, объятого по периметру алыми языками, осталось всего три шага, на Даниила дохнуло высоким температур, а вместе и с ними из соседнего окна кухни брызнули искры. Богоявленский понял, что медлить уже некуда, ведь от хотя бы одной задержки зависела жизнь одного пренеприятнейшего и малознакомого демона. В коридоре было тесно и жарко. Даниил осторожно обходил предметы, стараясь не касаться их. Глаза застилал сизый дым, они слезились и не видели дальше своего носа. — Антон! Где ты? —прокричал Богоявленский, нащупывая себе дорогу палкой, как слепой. Но его голос потонул в нарастающем рокоте рушащегося дома. Рядом с грохотом обвалилась балка, обдав Даниила жаром и горящими щепками. Он успел закрыться от них рукой, но одна больно оцарапала лоб. Хлопья пепла опали с проёма, смешиваясь с некрупными снежинками. — Антон! Мать твою, откликнись! — беспомощно озираясь по сторонам, Даниил на пределе своих сил метался по заваленной кухне, палкой разметая вещи по сторонам. Дышать уже было невозможно, дым горчил на языке, вымещая весь кислород и замещая своим острым, режущим привкусом. Богоявленский закашлялся и согнулся, но продолжал искать взглядом по помещению. «Если я из-за него сейчас тут помру, то на небесах ему жития не будет! Уж я позабочусь об этом.» — в последнем своём рывке он наугад ударил палкой по обломкам и стеклам, выбив из них стон. Даниил замер, а потом ещё раз обрушил на них палку. Куча зашевелилась, а Богоявленский упал на колени рядом с ней. Он стал копаться в самом пекле, острые края резали его и обжигали. Даниил, хрипя и задыхаясь, упорно продолжал разгребать обломки, пока не нащупал чью-то холодную кисть. Богоявленский сжал её, давясь от накатившей боли, и, упёршись здоровой ногой, потянул на себя. Послышался треск и шум, за кистью показался локоть, за ним плечо. На местах кожи, за которые хватался Даниил, выступали алые отпечатки его рук, от мест соприкосновения шло шипение, и струился дым. Богоявленский ещё раз дёрнул, и из-под завалов вывалился Антон. Его лицо было в копоти и пыли, в некоторых местах кожа была изодрана до крови. Даниил, отталкиваясь палкой от стен и обвалившегося потолка, медленно продвигался по направлению к выходу. Кругом все полыхало. Красный! Рыжий! Лимонный! Феерия красок и света! И они шли, продираясь сквозь пламя, дым, и уголь. Путаные коридоры становились лабиринтом, спальня превращалась в арену… Огненно-рыжий лис прыгал по дому, на доме, везде разбрасывая искры. Треск и грохот становились звонкой барабанной дробью. Шаг. Еще один. С трудом передвигая израненные ноги, опираясь на палку, Даниил шел, держа за запястье Антона. Вдох. Еще один. Дым и копоть, пепел, вздымавшийся столбами, забивали легкие. БАМ! Рядом обвалилась с треском и грохотом балка. Паника. Мысли в голове спутаны, сердце в груди бьется нестерпимо быстро, каждую секунду смерть рядом с тобой, готова укрыть тебя в этом пепле своего угольно-черного балахона. С ужасом озираясь по сторонам, Даниил щел сквозь огонь. Ступая по пламени, он чувствовал теплое дыхание своего умирающего дома. Взгляд его бешено метался. ГДЕ? Он не мог найти выхода. Все залито алым. И кровь его с разодранной раны, и ожоги на запястье и ладонях, и пламя, все залито алым. Треск! Буря! Пламень! Дым! БЕЗУМИЕ! ПРОГНИВШИЕ ДОСКИ — БОЛЬШЕ НЕ ТВОЙ ДОМ.       Он был слеп. По наитию идя к выходу, он расшвыривал палкой дымовую завесу, тюлем ложившуюся на глаза.       Холод. За спиной горящие развалины. БАМ! Еще одна балка с грохотом обвалилась