Все наши беды

      Санкт-Петербург. Поздняя осень. Небо затянуто серыми пластами туч, нависшими низко над водами Невы. Неугомонные чайки сновали под грязно-желтым небосводом, хаотично изрезая небо своими белыми крылами. Крик их доносился до самой мостовой. Одетая в гранит Нева казалась продолжением бездонного неба, куда безмерно хотелось упасть всякому человеку с поэтичной душой:       Но Григорию было все равно. Он, сидя в потьмах, ничего не видел. Маленькое помещение вяло освещалось редкими порывами дешевой пластмассовой лампы, изрядно нагревшейся и теперь обжигающей любого, кто посмел прикоснуться к ней.             Подвал. Его давящие стены с облупленной штукатуркой производили неизгладимое впечатление. Пахло сыростью и землей, кое-где тусклый огонек лампы отблескивал в банках. Потолок был низок до того, что приходилось каждый раз пригибаться, когда входишь, иначе норовишь стесать себе макушку. Из подвала вела узкая лестница, судя пол всему, куда-то в небытие, так как свет наверху не горел. С потолка капала вода, и звон ее оглашал пустовавшую ранее коморку в двух метрах под землей. Никто даже и не подозревал, какие грандиозные планы готовятся там, в этой обители мрака и заговорщиков. Заседание начиналось. Все, — голов сорок, не меньше, — с трудом собрались у стола, помятого, хромого и почирканного ручкой. Переругиваясь, заговорщики толпились во мраке, слепо щурясь. Некоторые, нахохлившись, стояли, другие, развалившись на стуле, сидели с плохо скрываемым превосходством. Григорий с омерзением поморщился: никакого порядка, пахнет мусором, да и вообще, где дисциплина?! Они солдаты или вообще как?!       Однако его возмущения быстро потонули в гомоне толпы.       Вскоре, — люди облегчённо вздохнули, — подошел секретарь и, кряхтя, передал некоторые бумаги человеку, сидящему во главе стола. Повисло гробовое молчание, до ужаса душное.       — Заседание объявляю открытым, — вскоре, отложив ручку и документы, прогремел ведущий.       — Что делать то с ним будем? — никто не успел и слово вымолвить, как резко спросил кто-то из темноты. «Молодняк», — покровительственно подумал, хмыкнув, Григорий, — «нетерпеливые, жаждут действий. Все такими были».       Вскипел гул неодобрения. Никто не знал, что с ним делать. Он не слишком опасен, бывали кадры и посерьезнее, но встреча была слишком непредсказуема. Никто не осмеливался выкинуть и слова, один на один вступить в беседу с генералом.       «Что, никто не горит желанием вызваться?», — с удивлением вскинув брови, изумился Пожарский, незаметно наклоняясть вперёд, дабы видеть лица коллег. Но все, склонив головы, не смели продвинуться дальше пустых оскорблений в сторону некого демона. — «Серьёзно, что ли? Даже «умудрённые сединой» старцы? Неужели все настолько трусливы?» Но его опять не услышали.       «Интересно, интересно… а если…?»       И вдруг скопившиеся за несколько секунд гул и эхо прорезал звонкий голос молодого мужчины:       — Я поеду, товарищ генерал!       Григорий, подавив всё ползущую на его лицо ухмылку, поднял руку в уверенном жесте.       Подполье утихло. Все переглядывались, недоуменно смотря то на соседа, то на Григория.       Генерал, толстый мужчина с хитрыми глазами-бусинками, слегка выпирающие из-под густых седых бровей, похожих на кусты. Под носом-картошкой особенно выделялись пышные, лихо завёрнутые на концах усы. Генерал имел привычку теребить один из его концов, а именно левый, когда задумается. И в этот раз Генерал тёр свои усы, недоуменно нахмурив высокий лоб. Его узенькие глазки, заплывшие жиром, настойчиво сверлили Пожарского таким взглядом, под которым даже бывалые вояки стушёвываются и начинают смущенно покашливать. Но не Григорий. Он был человеком действия, решительным и безрассудным. И если уж дал обещание, то слово будет держать.       — Значит-ся, Пожарский. — Генерал потряс усами и откинулся на спинку стула. Тот жалобно скрипнул под весом сидящего. Члены Тайного (с большой буквы!) сообщества тихо шептались между собой, бросая косые взгляды на Григория, который сидел, гордо задрав подбородок. Генерал постучал костяшкой пальца по столу, призывая всех к тишине, а потом изрёк, — Если хочешь, то так и быть, можешь поехать. Надеюсь, месяца тебе хватит.       Заговорщики насмешливо заулюлюкали, скрывая смех за аккуратным кашлем. Под всеобщим давлением Григорий вскочил с места.       А теперь представьте затишье перед бурей. Начало начал, так сказать. Секунда, и разразится гроза, начнётся буря, и катастрофа начнёт набирать обороты. Так и в тот миг. Это был момент истины, который определит дальнейший ход повествования. Всего несколько слов, или, возможно, фраз, и неминуемое должно будет случиться.       — Обижаете, Генерал! Мне вполне хватит и недели!       И юный Пожарский предопределил свою судьбу, судьбу Богоявленского и, возможно, судьбу Антона. (А жаль, я ведь надеялась на другой ход событий, но раз уж наши актёры захотели так…)       Зал весело зажужжал. Пожарский-таки расцвёл под лучами всеобщего одобрения, он вскинул свои тонкие брови и сладко зажмурился, впитывая сей момент. Генерал прервал триумф молодого человека ненавязчивым, но жирно намекающим постукиванием пальца.       — Конечно, можешь взять и неделю. Выезжаешь сегодня, я дам тебе адрес. По мановению руки совет продолжился. Только обсуждали уже не паранормальных существ, а дела более насущные. Всё заседание Пожарский ловил на себе похвальные взгляды. ***       Автобус мелко трясся на неровной дороге. За окном моросил мелкий дождик, под колёсами противно хлюпала грязь. Сидящие внутри уткнулись в свои телефоны, пролистывая один за другим новости дня. Пожарский, слушая через наушники грустную музыку, прислонился лбом к стеклу, потакая своему печальному настроению. И сразу об этом пожалел. Григорий чуть не словил сотрясение мозга. Автобус спокойно миновал табличку «деревня Потёмкино». Пожарский уже пожалел о сделанном решении. Уже в начале путешествия он чуть травмировался, что уж говорить о цели его визита в эти трущобы.       Проезжая мимо кладбища, он уже успел заметить раскопанную могилу. «И кто делает кладбища возле рек?» — скептически оглянулся на проплывшее назад чудо. На остановке его встретил молчаливый ливень. Капли с треском разбивались о сухие листья облетевшей худенькой берёзы, они поднимали пыль в воздух, которая тут же ложилась на землю грязью в лужи. Пожарский накинул на голову свой капюшон и поспешил в пункт назначения, «улица Липово, д. 3».       Дверь со скрипом отворилась. Коридор гостиницы был пуст и тих. Пожарский, вытирая мокрую обувь о входной ковёр, вошёл внутрь. Повесив влажную куртку на медный крючок, Григорий осторожно продвинулся дальше, а затем заметил дверной проём, из которого лился яркий свет.       Сбросив оцепенение, Пожарский скользнул внутрь и огляделся. Это была круглой формы комната с низким потолком и грязным, покрытым землёй полом. Стены покрывали старые, скорее всего советских времён обои в цветочек, они немного пожелтели, а местами отклеились. В углу стояла пара стульев, которые были старше даже самого Генерала. Григорий точно не мог сказать, сколько им было лет, принимая этот факт. А всю эту дышащую стариной картину, как бы вишенка на торте, венчала сутулая, чахлая, как трава на дороге, женщина. Она сидела за резным столом, неспешно перебирая бумаги, иногда расписываясь шариковой ручкой. Пожалуй, единственный современным явлением здесь была ручка.       — Добрый вечер, — откашлялся Григорий, неловко прижимаясь к стене. Вообще он был не из пугливых, но от этой на первой взгляд немощной старушки исходила непонятная сила, так уж она невольно вызывала уважение.       — Не самый добрый, что уж таить, — прошамкала она, поднимая ясные голубые глаза на Сержанта. Она наклонила голову, и её прямоугольные очки на цепочке слегка съехали на нос, придавая ей ещё больший устрашающий вид. Таким беспомощным Григорий себя чувствовал только перед директрисой его бывшей школы. — пирожок будешь?       — Я пришёл снять место в комнате, — Григорий удивленно моргнул, изумившись быстрой смене темы. Он протянул владелице необходимую сумму, и та без вопросов приняла её. — на неделю.       — Вижу, в первый раз здесь, — сказала старушка, лукаво улыбнувшись; морщины тонкой паутиной собрались у уголков её глаз. Она вложила в его ладонь погнутый ключ и похлопала по вмиг сжавшемуся кулаку. — надеюсь, тебе здесь понравится.       — Ага, а как же, — сумрачно ответил Пожарский, вспоминая цель своего визита. Когда замок мягко щёлкнул, и дверь поддалась, Григорий попал в тесную комнатку с пятью койками: такие же обои в цветочек, отличала ее только старая покосившаяся тумба. Пожарский разочаровался. Только они с ручкой здесь, все же, были одногодками. Он проследовал к койке, выглядевшей наиболее прочно, скинул на нее вещи и койка, скрипя немощно всеми своими пружинами, просела почти до самого пола.       «Гамак» — подумал Сержант. Достав из сумки теплые вещи, которые были у него, Григорий оделся по погоде, как он, в конце концов, думал.       Пожарский вышел на улицу, где, как он считал, должен был уже лить, как из ведра. Но, ступив на залитое солнечным светом крыльцо, он лишь открыл рот от изумления. Жалкий дождь, который Григорий видел вначале, преобразился в обычный жаркий день лета, хотя во дворе была поздняя осень.       Пожарский стянул с головы шапку и задумчиво поскрёб затылок, когда у его ног приземлился дряхлый голубь. ***       В следующий раз Пожарский впал в ступор на площади.       Погода снова изменилась ближе к полудню. С серо-желтого неба полетели мелкие снежинки, они падали на землю и сразу смешивались с грязью и пылью. Григорий брел по площади, подозрительно вглядываясь в каждое встреченное им лицо. Прохожие шарахались от него, считая сумасшедшим. Они крутили пальцем у виска, матери закрывали глаза своим чадам. Пожарский искренне недоумевал, почему они себя так ведут. Потемкинцы косились на него, будто он представлялся им полнейшим сумасбродом.       Пожарский снова сглупил. Он оделся легко во время снега. Хоть снег почти и не был снегом, но всё равно не очень-то приятно.       Снег белыми хлопьями падал на землю, и сразу таял, оставляя мокрое пятно на асфальте.       Григорий снова пришел на площадь. Он, наверное, раз пятнадцатый за день обошел Ильича, отлитого в бронзе. Снег ложился и на его неизменный пиджак, и на проплешину, оставшуюся еще с тех же СССР-овских времен. Да уж. Не пощадило время Ильича.       — ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ! — послышалось из подворотни. Из одной из малых улочек вылетел человек в черном одеянии, с золотым крестом на шее.       «Монах какой-нибудь, наверное» — подумалось Пожарскому. Но по мере того, как человек начал браниться, Сержант как-то передумал.       Этот странно одетый человек, завидев блюстителя порядка (поняв, скорее внутренним чутьем), опираясь на клюку, скорее направился к нему. Когда он приблизился, Григорий, замерший во внимательности, смог разглядеть черты лица своего нового знакомца. То был человек, лет, как и он, двадцати шести. Лицо его было исцарапано. Под глазами, напоминавшими по цвету молотую корицу, серыми кругами выделялись синяки. Кожа его была бледна, как у мертвеца. Единственным доказательством его живости были только многочисленные царапины, синяки и кровоподтеки. Особенно незнакомец выделялся небольшим ростом, а сам он, едва достающий Григорию до подбородка, закутан в серое пальто, доходившее ему до щиколоток. Он ходил вечно со втянутой шеей и округлыми плечами, что-то его явно изъедало изнутри.       — Друг мой, прошу Вас, укройте меня! — дрожащим полушепотом проговорил он, заходя за спину Пожарского. Григорий повернулся к нему, оставляя Ильича сзади, маленький человечек съежился и сжался, с тревогой смотря на Сержанта. — Быстрей, пожалуйста!..       — Гражданин, успокойтесь!       Тут лицо человечка в пальто сконфузилось. Он смотрел пустыми немигающими глазами куда-то за плечо Григория. Сержант предпочел обернуться. Тут он заметил долговязого тощего человека, одетого в серый костюм. Издали он казался Григорию почти с ним одного роста. Светлые курчавые волосы молодого человека, лет, вроде бы как двадцати четырех, трепал ветер, фалда его фрака развевалась. Когда Молодой человек подошел к Григорию, оказалось, что Григорий его на голову ниже. Пожарский с ужасом глянул снизу вверх на утонченного сего франта, из ниоткуда взявшегося в захолустье.       — Сударь, не прячьтесь же от меня! — проговорил он тому самому недомонаху, — Право слово, хватит уже!       Да-да, нашим героем в сером пальто, как вы уже верно догадались, оказался Даниил. Он, боязливо поглядывая на своего «друга», все еще стоял за плечом Сержанта.       — Григорий Юрьевич Пожарский, Сержант Семёновского полка. — тот бодро протянул мужчине руку. Коломенская верста, будучи смущенным от знания некоего обстоятельства, не позволяющего ему дотрагиваться до некоторых христиан, все же, постояв с десять секунд в раздумьях, скомканно пожал руку в ответ. Сжавши ладонь Пожарского в своей ладони, наш знакомец, замерший в ожидании реакции, несказанно был удивлен и рад: ничего не было! Он отнял руку свою, дабы оглядеть ее, но, к удивлению, обеих сторон (а точнее, недоумевающего от такой дерзости Пожарского и крайне радостного мужчины), на ней ничего не было. Даже покраснения. Пожарский изумленно моргнул, но не сказал ни слова: долговязый знакомец не изъявил желания представиться.       Григорий, с нарастающей неприязнью смотря на франта, сжал зубы от хрустящего чувства опасности, едва исходившего от блондина. Что-то в нём не давало покоя, и чуйка в Пожарском неистово пищала об этом. Григорий лишь отмахнулся, сводя брови к переносице:       — В последнее время вы ничего. странного не видели?       Даниил сдавленно захрипел за спиной. Юный Сержант недоуменно дёрнул уголком рта и обернулся на калеку. Тот, побледнев ещё сильнее (ранее Григорию казалось, что белее некуда), округлил глаза.       — А Вы с какой целью, сударь, спрашиваете? — белобрысый мужчина продолжал разглядывать свою ладонь, то поднося ближе к глазам, то отдаляя её. Григорий продолжал удивляться странному, скорее старомодному стилю речи. Хромой Богоявленский попятился назад, и тут палка, с которой он ещё неуклюже обращался, попала ему в больную ногу. Даниил рухнул на землю. Но, видимо, его преследователь не спешил двигаться с места. Пожарский, не имея никаких идей, впал в ступор.       Даниил продолжал валяться на сырой земле.       В кармане противно зазвенело. Григорий, не отрывая глаз от упавшего человека, машинально вытащил на свет старенький кнопочный телефон и поднёс его к уху.       — Прошу меня простить, — закрывая       микрофон ладонью, шепотом произнёс Сержант странным знакомцам. — Здравия желаю, товарищ Генерал!       Пожарский отошёл немного в сторону, в душе радуясь такому спасению.       — Да, только что приехал, — Григорий поморщился и потёр ушибленный лоб. На другой линии сварливо прозвучал ещё один вопрос, — нет, только приступил к выполнению. — Пожарский закачал головой, вполуха слушая наставления старшего товарища.       Дальше Сержант отвечал односложно, так как его взору предстало более интересное действие, нежели гнусавый бубнящий голос внутри телефона. Человек в фраке склонился, улыбаясь и что-то тихо спрашивая, над корчащимся Даниилом, который безуспешно пытался отползти в сторону. Тот, скривив лицо в горящей боли, отползал чуть назад, с усердием передвигаясь по мокрому асфальту: одежды на нём стремительно темнели в местах соприкосновения, напитываясь влагой. Но враг медленно наступал, о чём-то щебеча. Неожиданно Богоявленский размахнулся рукой, схватив пригоршню талого снега, и, быстро прицелившись, бросил в преследователя. Снаряд прилетел прямо тому в лицо. Не ожидавший такого вероломного нападения мужчина нелепо взмахнул руками и пошатнулся. Снег прилип ему на брови и слепил глаза, застилая взор белым маревом, так что франт совсем не аристократично выругался и отступил назад. Даниил палкой оттолкнулся от земли и медленно поднялся. Он с усилием разогнул скрипящие колени, и хрустящую, к несчастью, лодыжку. Палка тоже хрустнула. Даниил побледнел.       Пожарский прервал монолог Генерала, положив трубку, и подскочил к неустойчиво стоящему Богоявленскому. Он помог ему выровняться, придерживая за плечо, повёл вверх по улице. Антон сзади шипел, извергая проклятия.       Даниил неспешно ковылял, то и дело нервно оглядываясь назад. Григорий глядел на него, не решаясь задать вопрос. Но, собравшись с духом, выдавил из себя:       — Хорошая погодка сегодня, а?       Богоявленский посмотрел на него, как на умалишенного. Сержант почувствовал себя неловко.       Они почти уже дошли до старого, как мир, временного жилища Пожарского, когда сзади послышался топот. Григорий обреченно повесил голову.       — Куда ж вы без меня, господа, ушли? — с плохо прикрытым неодобрением в голосе спросил появившийся незваный гость. Пожарский свободной рукой помассировал виски.       Их шумная компания ввалилась в тесный коридорчик малой гостиницы. По непонятным для Григория причинам их преследователь держал некоторую дистанцию между собой и Даниилом. Богоявленский старался не поднимать глаз от своего кроссовка, внимательно, словно в первый раз, изучая его. Пожарский молча терпел.       Долговязый стоял в проходе, словно бы ожидая разрешения пройти, или хотя бы, пока калека и костыли отойдут от двери. Старая дама показалась из-за кипы бумаг, недоуменно нахмурившись. Она сдвинула очки на переносицу, слепо щурясь, а потом лучезарно улыбнулась:       — Это твои друзья, голубчик? — Григорий смутился. Сильно смутился. В последний раз ему было так неловко, когда он пришёл знакомиться с родителями жены. Их навязчивый спутник фыркнул в кулак, очевидно пряча смешок.       — Да. Друзья. Мы давние знакомые. Не совсем давние. Но знакомые. Друзья. — сбивчиво пояснил Пожарский. Е       Дама странно улыбнулась. Опустив глаза обратно в бумаги, она продолжило что-то деловито черкать там ручкой. Все стояли.       Так прошло несколько секунд.       Выждав мучительно долгое время, долговязый франт шагнул вперед и нетерпеливо чуть ли с носом не залез в документы владелицы, но тут же споткнулся о складку ковра и впечатался лицом в стол. Женщина деловито ладонью отодвинула голову бедолаги, не отрываясь от писания.        Даниил тихо злорадствовал.       Старая домовладелица скептично и скуповато глянула на поднимающегося на локтях блондина, явно чего-то ожидая. Последовало секундное молчание, в течение которого слеповато моргавший франт додумывался «что это от меня хотят?». Потом, хлопнув себя по лбу, нырнул ладонью в карман фрака, копошась там. Дрожащая рука его раскрыла над столом пальцы, и монеты со стуком посыпались вниз.       — На неделю вперёд, для меня и для этого, — кивнув в сторону Даниила, деловито отозвался демон, с ехидцей смотря на ошалевшего теперь соседа, что, округлив глаза, с безумием смотрел на деньги.       — Готово. Можете занять кровати в комнате. — проскрипела старая домовладелица, мягко обращаясь оттаявшей улыбкой к новым арендаторам.