Все наши беды

      Вернёмся к событиям прошлой ночи. Даниил с Антоном вывалились из кострища вовремя. Балка грянула на пол, и дом сложился, словно карточный домик, только пепел столбом взметнулся вверх. Доски тихо догорали, шипя и свистя. Пламя перестало свирепствовать, мирно потрескивая на поленьях стен.       Даниил обессилено упал на чёрную, как уголь, траву. Наверное, она уже и была углём. Антон повалился рядом. Богоявленский пытался восстановить дыхание, держа в трясущихся руках свою палку. Она также ходила ходуном, как и её хозяин. Даниил глухо выдохнул и воззрился к небесам. Там, как и прежде, горели спокойным сиянием звёзды. Они тихо таяли бесплотным светом на землю, изредка скрываясь за невидимыми перьями туч. «Смеются надо мной, черти такие» — мысленно ощетинился Даниил, отрывая от хитро прищурившихся светил. Рядом на выжженной земле бесформенной грудой развалился демон. Его некогда светлые волосы были в копоти, вялыми иглами теперь покрывая незадачливую макушку. Фрак его пребывал в не лучшем состоянии: он помялся, в некоторых местах почернел, а на левом плече вообще порвался.       Даниил выставил перед собой свободную ладонь и ужаснулся. Она были сплошь изборождена закопченными царапинами, кожа покраснела от ожогов и потрескалась. Богоявленский попробовал прикоснуться до древа своей трости, но руку пронзила такая боль, что пришлось отступить. Только сейчас Богоявленский понял, как его тело покалечено и избито. Жутко клонило в сон, и мученик, немедля, закрыл глаза, как тут.       — Неужто вы, спаситель мой, будете спать на улице?       Даниил рывком сел и взмахнул палкой. Очнувшийся Антон легко увернулся от выпада и широко улыбнулся. Демон, к слову, оказался цел и невредим, пальто было чистым и словно только отутюженным. Да и вообще он выглядел так, словно только что не лежал минут двадцать по горящими завалами.       «Дьявольская сила» — отрешенно подумал Богоявленский, чувствуя себя неловко в своих рваных лохмотьях.       — А что мне, по-твоему, делать надо? Дом-то ты спалил! — Даниил, шипя от сильного покалывания в ладонях, наставил на Антона свой костыль, готовясь в любой момент отразить удар.       — Ну право, сударь, я же не хотел! Понимаете, нелегко совладать со всем сразу после долгого… какой сейчас век, говорите?       — Двадцать первый, но.       — От долгого векового отпуска! Вы должны понимать, что в гробу нет того прогресса, который настиг человечество. Вот и я не управился с вашей адской огненной машиной… как её там…       — Эта «машина» называется конфорка, и, между прочим, она не работает уже месяц.       — Да, точно, помню эту конфорку! Ах, Архен тогда так расстроился, когда никто не захотел покупать это «гениальнейшее» изобретение!       — И ты недавно её сжёг. А вместе с ней и мой дом.       Антон пожал плечами на последнее заявление и пальцами отодвинул в сторону наставленное на него «грозное» оружие. Богоявленский отполз от демона на несколько шагов дальше.       — И что ты от меня хочешь? — Даниил, начавший уже сходить с ума, опять наставил конец палки на Антона.       — Я? Я хочу отблагодарить.       Богоявленский в удивлении раскрыл глаза:       — Отблагодарить? — Да.       — Не нужно мне твоих благодарностей.       — Ради Бога, ой… Кхм. Ради всего сущего.       Богоявленский впал в ступор.       Он немедленно накинул свое прохудившееся пальто, зашнуровал уже серые кроссовки, не спуская глаз с Антона. Даниил тем временем тяжело поднялся, с омерзением взглянул на притихшего демона и развернулся. Он в тишине зашагал вниз по склону, с трудом карабкаясь через выемки в земле и переступая зазубренные камни.       Большой серп луны повис в безмолвном небе, отливая яркой желтизной.       — Ну постойте же вы! Куда вы уходите? — Антон поднялся и поспешил за ковыляющим Богоявленским. Он же захромал быстрее.       — Туда, где тебя не будет! — кинул через плечо Даниил, стараясь не глядеть на догоняющего его демона.       — В церковь, что ли? — насмешливо спросил Антон, который уже грозной тенью возвышался над Богоявленским.       — Отличная идея. — Антон задохнулся от такой наглости. Когда Даниил с опаской обернулся, его уже не было. Богоявленский остановился, засверлил взглядом место, где только что был слышен голос демона, а потом перекрестился и радостно поспешил к местной церкви. *       Даниил остановился, благоговея перед видом церкви. Ветхое деревянное здание стояло на промерзшей земле. Занесенный снегом крест покосился на чешуйчатом почерневшем куполе. Колокольня, в которой не было колокола, одиноко возвышалась над землею, стремясь в небо.       Ночь. В небе белыми точками холодели звезды. На скатах крыши лежал белый холодный снег. Ночь, темная и непроглядная обволакивала его и все вокруг. Смутным силуэтом была видна церковь, пожалуй, единственное, что могло его укрыть сейчас. Ночь, жуткая и безвестная, шептала ему: «Ты не один…», но это ничуть не успокаивало Даниила. Он перекрестился, в панике обернувшись. Ничто, даже вид храма, не могло утихомирить его страдающую и бурную душу. «Ты не один».       Он выдохнул теплым паром в морозную глушь. Дыхание его звенело, словно тысячи таких же холодных звезд, как и те, что были в небе. Он стоял так минут с пять, прогоняя в голове те же мысли, что были в его голове минувшей ночью. Все было тихо и мирно. Богоявленский подошел ближе к храму. Он провел рукой по холодным доскам. Этот храм был с ним всегда. Там его крестили.       Даже постепенно у Богоявленского стало складываться ощущение, что там его и будут отпевать.       Даниил двинулся с места. Его кроссовки, скрипящие на тонком снегу, оголяли под собою с каждым шагом, скользкую землю. Подойдя к двери, он отошел на несколько шагов. Посмотрев на образ Христа Спасителя, висевший над дверью,       Богоявленский, мысленно взывая к небесам, перекрестился.       Даниил протянул замёрзшие пальцы к ржавому замку и попробовал потянуть ручку на себя. Засов жалобно заскрипел, но не поддался. Богоявленский, уже стуча зубами от адского холода, сжимал и разжимал в посиневшей ладони ветку. «Если я выбью дверь, мне будет простительно?» — он встряхнул головой, и взгляд его зацепился за чернеющий прямоугольник окна. В голове вспыхнула идея.       Даниил, натужно пыхтя, просунул одну руку внутрь. Она, только оказавшись там, зацепилась за неровность в стене и потянула. Окна во всем здании оказались чертовски узкими, и залезть через них мог только самый отчаявшийся человек. Таким оказался Даниил.       Богоявленский с трудом всунул в отверстие правую ногу и вдруг понял, что застрял. Если бы это не происходило бы с ним, то Даниил бы посмеялся с такого неловкого положения. Но, как на зло, в окно не пролез именно он, а это значит, что надо думать. Юный взломщик свободно болтающуюся ногу, которая находилась в церкви, извернул так, что она попала на стену под окном. Богоявленский с усердием нажал на неё и пробкой влетел в церковь. От немедленного столкновения с кусачими половицами его спасло лишь то, что трость не влезла в оконный проём, встав поперек его. Даниил повис в воздухе, его плечи тряслись от напряжения, а длинные волосы запутались, собрав в себе траву, пепел, снег и грязь. Богоявленский встал на здоровую ногу и затолкал внутрь палку. Он закашлялся от подкатившей пыли и вытер рукавом лицо. А потом огляделся: в середине здания брусчатый невысокий потолок утыкался иконостас. Даниил, чувствуя себя крайне неловко, подошёл к приземистому столику и взял в руки маленькую, причудливо изогнутую свечу. Он вертел её в руках, когда…       — Ах ты ж чёрт! — сзади послышался треск, ругань и целый звездопад проклятий. Даниил в ужасе обернулся и в немом крике раскрыл рот, когда Антон с грохотом ввалился в церковь. Демон зашипел и подскочил на пару десятков сантиметров от пола. Богоявленский прижался к стене. Было страшно наблюдать, как тело Антона несколько раз размазывало по зданию, а тот беспомощно мельтешил руками. Потом его швырнуло в расписной иконостас, и всё затихло. Даниил раскрыл глаза, и его взору предстало нечто: в цветных осколках скрючился высокий и сухой, как жухлый лист, человек. Его светлые волосы засветились серебром, а лицо покрылось паутинкой морщин. Антон, а точнее его материальная тень, поднялась на дрожащие ноги и оглядела свои трясущиеся, как крона дерева по ветру, руки. Он непонимающе уставился на них, открывая и закрывая рот подобно рыбе, но ни звука не выходилось издать ему. Глаза, буквально день назад бойко смотревшие на жизнь, потухли и теперь озирались в немом крике: "Что произошло?!".       — О Боже… — нечто чистое, святое исчезло из церкви. На Даниила повеяло белым морозом. Богоявленский выдохнул облачко пара и побледнел. Антон поморщился и повернул кистью: лицо его тут же обрело былой блеск, кожа порозовела, и волосы, стоявшие до этого торчком, выпрямились и пригладились. Демон поправил фрак и белозубо улыбнулся, но как-то растерянно и без былой искры озорства, словно её потеряли по дороге, обронив, и та безвольно замолчала:       — Право, я воспринимаю это как оскорбление.       Даниил зарделся, несмотря на и так алые от мороза щёки, и обескураженно зашипел:       — Ты что здесь делаешь?! Тебя тут не должно быть, как ты вообще вошёл сюда?       Антон прервал возмущенный поток вопросов ленивым зевком и вальяжно прошёлся по тёмному помещению церкви. Богоявленский задохнулся от такой бесцеремонности и непочтению к сему священному месту, но прикусил язык, ибо какого уважения можно добиться от демона?       — Мне кажется, нам, сударь, пора… как вы там говорите? Сматываться?       Даниил прислушался: на улице был слышен поток отборной ругани местного священника. Гавриил Михайлович, а именно так его звали, жил недалеко отсюда и сейчас, приплясывая на тонком слое снега, сейчас возился с амбарным замком на двери. Богоявленский раскрыл глаза от изумления замер на месте. Антон нетерпеливо щелкнул пальцами, и стена, у которой он стоял, мелко затряслась. В ней появилось маленькое отверстие, оно постепенно расширялось, сопровождаемое небольшим шуршанием. Когда их выход медленно сформировался, демон подхватил с пола стул и, вытолкав Даниила на улицу спинкой стула, дабы не соприкасаться с ним, закрыл за собой проход.       Гавриил Михайлович вошёл в пустое, молчаливое здание. *       Даниил продолжал хромать, щурясь от накатывающих мерзких ощущений: повреждённая нога неприятно колотила по сознанию вспышками боли. Но тот шёл на чистом упрямстве, сдерживая шипение, что так и хотело вырваться сквозь плотно сжатые искусанные губы, когда в очередной раз он запинался, и голень моментально отзывалась укусом. И Даниил принципиально держал рот на замке в моменты мнимого спокойствия, пока Антон вдохновленно разглагольствовал о минувших годах двадцатого века. Они шли по устланной камнями земляной дорожке, петляющей меж полей, что вела в посёлок. Богоявленский шагал у самого её края, и трава, выглядывавшая из-за покосившегося забора, задевала его кроссовок. Небо немного потеплело, у самых краёв своих покрылось молочной предутренней краской и неминуемо клонилось к рассвету. Ватные крылья облаков отступили, казалось, для полной идиллии не хватает только звонкой трели птиц, тающей в прогретом мягком воздухе.       Даниил вдохнул терпкий запах подгнивающей под влагой снега почвы и оглушительно чихнул. Антон смолк.       — Будьте здоровы, сударь.       — Не нужно мне твоё здоровье. Они шли дальше. Демон сложил руки за спиной, напряженно о чем-то думая. Даниил и знать не хотел, что творится в грешной голове Антона, но его слегка насторожило то, что взгляд его остановился именно на волосах Богоявленского.       Минуты через три Даниил не выдержал:       — Что случилось в этот раз?       — Я бы посоветовал Вам помыть голову, уж больно она грязная. Или это нынче в моде?       — Иди к чёрту.       Опять молчание. Солнце уже показало свою огненно-рыжую макушку над горизонтом, и мир обрёл краски. Бескрайнее ржаное поле покрылось небольшим румянцем, отливая в свете золотыми колосьями, припорошенными ватой.       — А если я дотронусь до твоих волос?       — Только попробуй, я тебе потом пальцы отрежу, — Даниил с ужасом представил себе, как после прикосновения по его голове ползут языки пламени и содрогнулся: лысым оставаться не хотелось.       Антон удивился такой неожиданной дерзости.       После сей угрозы они шли несколько минут по залитой солнцем дороге. Песок отливал золотом, словно был раскаленным металлом, по которому они ступали. Антону это было сродни дороги в Ад, что и говорить. На демона нахлынула ностальгия. Упялившись в небо, он шел, пожирая его бездонную глубину своими такими же льдяно-голубыми глазами. Он противопоставлял его своей родине, раскаленной и жаркой, которая, к счастью для Антона, куда ближе есть для всех нас, чем то холодное, высокое и недоступное. Но, впрочем, Антону и оно было не чуждо, ведь по природе своей и он…       Ладно, хватит лирики.       Они дошли до деревни. Их окружила мирская суета, жители, подобно звонким ручьям, журчали о своих делах друг другу. Дети бегали, их крикливые голоса пугали худощавых голубей, которые приютились в Потёмкино.       Даниил остановился. А что ему вообще здесь нужно? Дом же сгорел.       — А зачем я сюда пришёл?       Сам Богоявленский жил на отшибе, а в деревню приходил только за молоком или к злому издателю. И вот сейчас, стоя в переулке, он недоумевал. По какой-то неясной для Даниила причине, он вернулся.       — Я так тебя не отблагодарил. — Антон возник за плечом, чуть ли не до смерти напугав только успокоившегося Богоявленского.       — ГОСПОДИ УПАСИ!