Все наши беды

      Григорий не спал. А точнее он хотел спать, но ему не давали. Пожарский лежал, притаившись, и почти что не дышал. Одеяло было надвинуто чуть ли до лба, однако юный сержант мог видеть чёрный силуэт, стоящий напротив окна. Лунный свет светил ему в лицо, так что Пожарскому была видно только отбрасывающая длинную тень спина, но он без особого труда узнал своего нового соседа, Антона.       — И что ты хочешь мне этим сказать? — прошипел он, повернув голову влево, будто там кто-то стоял. Григорий не мог посмотреть туда, так как одеяло закрывало ему обзор, отчего сержант недовольно поджал губы, справляясь с глухим любопытством. Антон помолчал, словно слушая ответ. А потом недовольно фыркнул:       — Vincere aut mori, ты же знаешь, я просто так не отстану, — и азартный блеск в голубо-серых глазах заставил подняться уголки губ. Антон, обращенный в профиль к Григорию, перекатился с носка на пятку, складывая руки на груди.       Пожарский изумился. Неужели он только услышал латынь? Разве на нём общаются не только врачи? Где-то в груди шевельнулось сомнение, маленьким червячком проползая в сознание: а точно ли Антон тот, за кого себя выдаёт?       Тем временем Антон продолжал разглагольствовать с невидимым и немым собеседником:       — Слушай, отцепись уже от меня. Иди, сходи по грибы, спой с птичками… или чем вы там ещё занимаетесь?       Антон, после пары секунд молчания, кисло скривился и демонстративно показал язык. Григорий всё больше удивлялся. Этот франт только что изменил своей обычной сдержанности и образцовой манере поведения?       «Да что вообще просиходит?», — мозг хаотично, влекомый зарождающейся паникой, стал обрабатывать информацию. Но полученные линии фактов были неустойчивы, их порядок не поддавался здравомыслию, так что ни о каких теориях и речи не могло быть. А, может, ему это всё снится?       — В каком смысле? Нет, ты врёшь, нас никто не подслушивает. Подожди.       Григория резко склонило в сон. *       Пожарский, сонно потирая глаза, медленно шёл по улице, за руку придерживая ковыляющего Даниила. Антон немного отстал от них, рассеяно глядя на толпу.       В голове у сержанта играл белый шум, заглушая мысли, и всякая сосредоточенность тонула в сероватой дымке пустоты. Произошедшее ночью были неясным и расплывчатым, будто ластиком провелись по воспоминаниям: Пожарский помнил некоторые образы и чей-то знакомый голос, но никакой конкретики. Казалось, словно это не было реальным, но сержант настойчиво пытался докопаться до истины, загружаясь многочисленными вариантами. «Всё не то», — покачал Пожарский головой, но бойкое желание вспомнить не утихло. И вдруг взгляд зацепился за Богоявленского, что угрюмо смотрел себе под ноги. — «знакомый голос, знакомый голос, знакомый голос… думай, Гриша, думай! В комнате только ты, хромой и Антон. Хромой выглядит довольно бодро, а Антон… подождите-ка!»       Он оглядывается назад, мельком осматривая блондина: усталый, поникший, он смахивал на человека, не спавшего всю ночь. Однако никаких красноречивых признаков не было: ни мешков под глазами, ни помятого вида. Только потухшие глаза.       И что-то в них не давало покоя.       Григорий немного наклонился к Даниилу и прошептал:       — Ты не замечал за Антоном. ничего странного?       Богоявленский, будто пораженный молнией, резко остановился, и задумавшийся Антон в него врезался. Даниил покачнулся, но Сержант успел его подхватить, а вот Антону повезло меньше. Тот, сперва неловко пошатнувшись на месте, с шумом грохнулся наземь. Полежав так несколько секунд, нечистый проскрежетал в небо какое-то ругательство, заелозил руками, ища точку опоры, и, кряхтя, приподнялся. Он мелко трясся от холода… нет, подождите, злобы. Да, его лицо слегка исказилось в пламенном негодовании, а глаза полыхнули ненавистью. Он принял сидячее положение.       Григорий, опасаясь за Даниила, отступил назад. Может, Антон обозлился на Богоявленского и хочет теперь его убить?       — Заткнись, — потирая ушибленный затылок пыльными ладонями, неожиданно прошипел сквозь зубы Антон так тихо, что эта фраза сразу утонула в тишине, едва соскользнув с языка, но Григорий всё равно это услышал. У сержанта начала появляться версия, что Даниил слишком сильно ударил снежком Антона. Он с недоверием и презрением оглядывался по сторонам, будто ожидая увидеть кого-то.       Пожарский теперь с беспокойством посмотрел на, как ему показалось, ненормального соседа. Может, ему нужна срочная карета скорой помощи? Ну, полечится годик, зато здоровым на голову станет.       Пожарский и Даниил переглянулись. Никто не скзал ни слова. И тут Даниил, кивнув своим мыслям, перекрестил несчастного. Антон, вспрыгнув от такой наглости, как ошпаренный понесся вперед.       — Вот, вера человеку сил придает — елейным голосочком произнес Богоявленский       — Уж видно. А ваш друг всегда так? — озадаченно спросил Григорий.       — Да. Человек Божий.       Антона опять нехило так передернуло. Отбивая чечетку так, словно земля была раскалена до предела, он несколько секунд пытался справиться с накатившим приливом сил. Его словно шилом поддело. Демон, пытаясь как-то загладить то, что сейчас вытворил, присев в такое па, какого свет еще не видел, развернулся к своим спутникам.       — Ну как? — тяжело дыша, проговорил он. Сзади раздался похвальный и одобрительный аплодисмент Григория. Все шли в гробовом молчании. Григорий, потрясенный только что увиденным, Даниил, в полном спокойствии от того, что смог хоть немного измучать ненавистного демона, и Антон, в явном недоумении. В голове у исчадия ада творился самый что ни на есть второй круг. Вертелись мысли, причем всякие, и совершенно друг от друга отличные: от желания свести с ума Даниила до мыслей о возвращении наверх. Что-ж. Демон похоже действительно пострадал от удара морозной свежести тогда, на площади. Ветер трепал его золотистые кудри, фалда его фрака развевалась. Он шел, то и дело спотыкаясь. А над ухом его звучал полупризрачный смех. Легкий и прозрачный он таял в воздухе.       «О Боже» — подумал вдруг Антон. И за такую мысль, даже не ожидая этого, со всей силы вмазал себе по щеке.       — АЙ!       Даниил и Григорий обратили на него внимание. Первый, прикусив изнутри щёку, старался не засмеяться, а второй с беспокойством за психическое состояние Антона выгнул вопросительно бровь. Пожарский, нервно дернув уголком рта, с неуверенностью покосился на Даниила, мысленно спрашивая совета. Богоявленский, поймав взгляд, качнул головой, мол, всё в норме.       Антон под двумя взглядами не нашёлся, что бы сказать в своё оправдание, поэтому, судорожно теребя край фрака, запальчиво воскликнул:       — О Боже! — сам ошалев от такого решения, он даже не хлестанул себя второй раз.       Богоявленский еще милее улыбнулся, с некой заботой смотря на чудившего демона. Григорий раздосадовано поджал губы, смиряясь с тем, что он чего-то не понимает. Спустя несколько бесконечных минут, они наконец добрались до ветхого домика с советской мебелью. Он был так же сложен из почерневших бревен и чем-то напоминал сгоревший дом Даниила. Да что уж и говорить, все в деревне дома были на одно лицо, неизвестно, по какой ауре жители отличали свой дом от соседнего. Они подошли к потонувшему в пожелтевшей зелени забору, и Даниил заволновался:       — А зачем мы сюда пришли?       Григорий рассеянно похлопал его по плечу и успокаивающе улыбнулся. Богоявленский от такого только удивленно поднял брови. **       — Ни за что!       Даниил, вооружившись палкой и прижавшись к стене, надрывно шипел. Григорий нервно покосился на Антона, который держал в руках новенькое полотенце и шампунь (откуда они взялись, Пожарский решительно недоумевал), перевел взгляд на Богоявленского, что активно придумывал варианты отступления.       — Господи, — при этих словах Антон, стараясь не попасться на глаза Григорию, немного поёжился. Пожарский обречённо покачал головой и с надеждой взглянул на него, но, встретив взгляд а-ля «ты с дуба рухнул?», отвернулся. — тебе просто нужно помыть голов.       Даниил взмахнул палкой, и Григорий замолк. Вид у Богоявленского был страшный: лицо, покрытое пылью и травой, широко раскрытые колючие глаза, грязные пальцы, держащие почерневшую палку, которая острым концом была направлена на Пожарского, да ещё волосы, посеревшие от того количества сажи на ней, заострёнными патлами спускались до подбородка. Ещё утром в них были даже перья, которыми Даниил был покрыт после своего пробуждения (откуда они, что делают здесь и как их убрать никто не знал, так что пришлось в ручную их сдирать с бедной головы Богоявленского).       — Дорогой мой, сделайте вдох-выдох! — с другого конца комнаты прокричал Антон, предоставляя всю работу юному Сержанту. «Да уж, очень помог, что сказать» — недовольно подумал Григорий, чуть продвигаясь к одичавшему от одного вида шампуня Даниилу.       Пожарский, наступая по сантиметру вперёд, приготовился, а потом, когда цель меньше всего этого ожидала, подскочил к ней и выбил из рук палку, которая с треском упала на ковёр и покатилась в сторону. Даниил подкосился, потеряв равновесие, но благодаря стене, за которую он держался, и цепкому хвату Сержанта, не упал. Антон издал победный возглас. Григорий поволок сопротивляющегося Богоявленского к раковине, по пути недовольно выхватывая у Антона полотенце с шампунем. Пожарский покрутил вентили, и вода скупым ручьём потекла из крана. Выдавив немного моющего средства на руку, Григорий начал намыливать сальные волосы Даниила, который к тому времени перестал вырываться.       Даниил бултыхался в раковине, наполненной шампунем и серой (что греха таить) водой, тихо истеря. Он разбрасывался руками, то и дело заезжая по зубам то ошалевшему Григорию, то ошалевшему Антону. Зубная эмаль, на удивление, не шипела. Брызги летели во все стороны. Григорий, с трудом протянув руки произнес:       — А это мы пока снимем…. — замешкавшись на пару секунд, он стянул через голову Даниила пеньковый канат, на котором качался промокший деревянный крест. Даниил нелепо взмахнул рукой, пытаясь выхватить его из ладони Григория, но смог только больно удариться здоровой ногой о стену под раковиной. Пожарский положил крест бортик привалившейся возле ванной. Та, к слову, была старше их всех вместе взятых. Может, даже доисторическая.       Антон, в то время насвистывающий себе под нос бодрую мелодию, уловил краем уха глухой стук дерева о поверхность ванны и резко обернулся, сощурив глаза. Так и есть, на бортике сохнул крест, впитавший в себя мыльную воду. Антон быстро поймал идею за хвост и хитро ухмыльнулся. Даниил хмуро сопел, перестав испытывать хрупкий скользкий кафель на скатывающуюся в угол влагу. Влажные волосы Богоявленского прилипли ему ко лбу, щекам и носу, ручьями закрывая ему обзор и забираясь под плащ к грязно-серой футболке. Григорий всучил ему ломкое хлопковое полотенце, которое Даниил просто из вредности не хотел обматывать голову. Пожарский на это ребячество только глаза закатил, да пошёл за аптечкой, чтобы обработать многочисленные ожоги и раны и, если повезёт, пострадавшую ногу.       Даниил сомкнул веки, на которых слиплись от воды ресницы, и чутко прислушался. Сержант, судя по звукам, сел на скрипнувшую кровать и начал шуршать чем-то. «Скорее всего, — подумал мокрый с головы до пят Богоявленский, пальцем убирая с носа каплю. — копается в своём рюкзаке». У Григория был рюкзак, который он притащил со своего Петербурга и с которым не расставался ни на час. Хотя, считал Даниил, эту вещь давно следовало бы выкинуть, такой уж у неё сломленный и умоляющий о пощаде вид: молния, заржавевшая до бронзового цвета, легко отходила от заедающей дорожки; один только карман несколько раз сшивали и перешивали, но даже сейчас из него, судя по шуму, вывалились монеты.       Окно со скрипом отворилось, и Даниил сразу прикрыл уши руками от наступающего холодка, даже не думая использовать полотенце. «Если тот роется в рюкзаке, — если бы Богоявленский мог, он бы скосил глаза в сторону продолжающего рыться в закромах Пожарского. — то это…».       Закончить мысль не дала ему пронзительная боль, которая заглушила звонкое приземление деревянного крестика на землю. *       Гавриил Михайлович не любил перемены, а особенно резкие повороты в жизни. Он даже жил на отшибе, подальше от шумной, но нелюдимой деревни, лишь бы уединиться. В последний раз священник посещал цивилизацию где-то в девяностых и до сих пор оставался в тех временах, если не раньше. В его доме всегда можно было найти запылённые ковры на дощатых стенах, тонкую маленькую кровать в углу однокомнатного домика, стоящую на сучковатых ножках, да и только. А ещё Гавриил Михайлович не любил незванных гостей. «Это не этично» — недоуменно бормотал он, наливая очередному такому человеку кружечку ароматного чая. Что-то, а заварки у него было в избытке: чёрный, малиновый, ягодный и прочие. Постороннему человеку казалось, будто священник питался им, этим чаем. Утром кружку душистого зелёного, днём пряный имбирный, а вечером, перед сном, чёрный с молоком. Вы можете открыть любую дверцу настенных шкафчиков, и на вас обязательно взглянул сверху-вниз разнообразные сорта единственного сокровища старика. Пожалуй, Гавриил Михайлович связывается с посторонним и чужим для него миром за домом только при покупке чая. Люди, еженедельно доставляющие ему по несколько коробок заварки, были разные, от того и священник не имел ни с кем знакомств, к тому же сейчас, когда церковь по неведомой ему причине было разгромлена.       Гавриил Михайлович имел связанную с этим привычку: при виде человека он внимательно оглядывал его таким взглядом, от которого прошибал холодный пот, и делал пометки в изменении нынешней моды. Он не мог взять в толк, почему после этого ему доставлял чай совсем иной курьер. И зачем нужны «джинсэ» с дырками. Вообще Гавриил Михайлович человек добрейшей души, но тяжелое детство все же давало через каждые пять минут о себе. Сам он родился в семидесятых годах прошлого века в семье глубоко набожных людей. Юный Гавриил и сам был до глубины души верующим. Исполнись ему только седьмой год, родители, не удостоверившись в веротерпимости своих сограждан, отдают его в самую обыкновенную орловскую школу. Тот самый светлый и открытый ребенок, коим он был до встречи со внешним миром стал незаметным и замкнутым.       Гавриил Михайлович, сидя за столом с подбитым тупым углом и хромой ножкой, иной раз мог выпить и до пяти кружек крепчайшего чаю, но не в этот раз. Он лениво помешивал свой зелёный чай маленькой аккуратной ложечкой, специально предназначенной именно для этого сорта напитка, и рассуждал о бытии земном. Его мысли мерно текли под звуки покачивающегося маятника часов, что были расположены в самом неприметном углу. Дубовая дверь с гулом врезалась в стену, впуская надоедливые солнечные лучи в полутьму, ослепив Гавриила Михайловича. Сквозь слёзы, прикрыв глаза пальцами, он смотрел на нетерпеливо застывшего в дверях священника незнакомца, нервно приплясывающего и жмущегося на улицу. Его долговязая встрёпанная фигура ярко контрастировала на фоне янтарного вечернего пейзажа природы сзади.       — Срочно! Помогите нам, скорее! — Гавриила Михайловича настойчиво потянули за рукав, и худощавый и тощий, как спичка, старичок не смог совладать с силой молодого человека. Незнакомец выскочил с крыльца, уводя за собой священника, запустив пальцы в мокрые тёмно-русые волосы. *       — Где ты был? — шипел, спустив голову к полу и свесив длинную чёлку вниз, Даниил. Он висел под самым потолком, забившись в угол и скрючившись, и говорил почти шепотом, но его слова были хорошо слышны в тишине комнаты. Антон, вооружившись шваброй, наставил оружие против неожиданного противника, который через слово издавал шуршащие и свистящие звуки, словно помехи. — Мы тебя заждались, — хщсщшш. — Заждались.       — Я не обязан перед вами отчитываться! — запальчиво воскликнул Антон, наконец понимая, кто к нему пожаловал Даниил скрючился, блеснув карими глазами из-под завесы волос, перебирая конечностями, и наклонил голову, заинтересованно всмотревшись в Антона. В тот момент в комнату вихрем ворвались задыхающийся от бега Григорий и опешивший сгорбленный старичок, чья козлиная бородка стояла торчком.       — Я вернулся! — воскликнул Пожарский и, пошарив глазами по помещению и наткнувшись на Даниила, смолк.       — Что с ним? — побледнев на глазах, пролепетал старичок, прижав к груди толстую и пухлую книжонку.       — Да будто бесы в него вселились. — недоумевая, заломил руки Григорий.             Богоявленский вяло зашевелился в углу.       — Вы можете помочь?       Старик медленно кивнул. Антон успел быстро ретироваться из комнаты, заглушив закрытой дверью произнесённые нараспев слова. *       Вещи слабо завибрировали. Тусклая цепочка, едва различимая под завалами одежды, задрожала звеньями. Рука в нерешительности замерла рядом с ней, прежде чем потянуть. С подвески янтарной каплей повис камень, бледно сияющий изнутри.