Все наши беды

      Кудрявцева Арина Дмитриевна.       25 октября. 1942 год.       Очень хочется есть. Война наступила внезапно, только осень, а уже мороз прошибает. С утра ни макового зёрнышка. Хорошо, что посёлок маленький, все друг друга в лицо знают, воровать никто не осмелится. Маруся весь день жаловалась на боль в животе. Отдаю весь хлеб ей, хожу за водой. Люди заглядывают за травой или за советом, не забрасываю это дело. Шаманство, оно такое.       26 октября. 1942 год.       Мне очень страшно. Маруся уже второй час не встаёт из постели. Ничего не помогает, а ведь я уже всё использовала. А ведь всё из-за этого негодяя, ведь он забрал у нас хлеб. Но обо всём по порядку: утром было темно, солнце ещё не успело встать, а дорогу только освещал маленький огонёк свечи. Ветер противно подвывал в поле, а под ногами клубился туман. Я шла, оглядываясь, дабы никто не посмел подкрасться ко мне сзади. Помните, я писала, что никто не посмеет ни у кого красть? Забудьте, в последнее время горожане будто взбесились, стали нервные и дерганные. Конечно, это пока лишь едва заметно, но я стала замечать жадные взгляды, направленные на чужой хлеб.       А потом я чуть не упала. Нет, не споткнулась, просто в голову будто что-то ударило. Ныне и так ходить стало неудобно, холодно, а от голода в глазах мутнеет. А сейчас мир резко потерял краски и накренился..       Хлеб, который я несла, упал. Я потянула было за ним руку, но его уже подобрал кто-то другой. Ухмыльнулся так противно, а потом ушёл.       Я смутно видела его силуэт: высокий, немного кривой. Да, я никогда не видела выше человека. И на голове его была какая-то шляпа. Какая, я не помню. Но эта деталь врезалась мне в сознание, ищу теперь глазами его в толпе.       27 октября. 1942 год.       С каждым днем все хуже и хуже. Люди на улицах, пожалуй, еще тоще и серее теней. Ни одного признака жизни вокруг. Хлеб заканчивается. Нет сил писать. Совсем. Постоянно болит голова, и голод такой, что постоянно хочется отобрать у кого-то лишний кусок. Маруся совсем ослабла. Не встает второй день. Глаза почти не открывает. Скулы у нее стали совсем видны. Того гляди, умрет моя Марусенька. Только бы не умереть раньше нее.       На улице ночь, нынче совсем зябко, по-декабрьски. Только звезды тихонько мерцают себе наверху, в этой черной бездне. Выходила сегодня на улицу. Кое-как дошла только до калитки. Ноги совсем другие стали, не держат совсем, как ватные, но тяжелые как свинец. Хожу каждый день за хлебом. За водой хожу. Плохо стало. Очень плохо. Смотрела сегодня за калитку, опершись на забор. Мимо проходил человек в солдатской форме, молодой совсем, с медалями, но не разу не израненный и не исхудавший. Мимо него шла Агафья Николаевна, совсем уж старушка. Смотрю на нее, жалко. Солдатишко к ней вдруг да развернись, посмотрит на нее, а та, как взбесилась сразу, ей-богу, смотрит на меня, глаза – только стекло, пошла ко мне. А я в руках держала талоны на хлеб. Она ко мне их подойди, да начала отнимать. Я пыталась… Но та совсем как озверела! Дернула у меня их из рук, и убежала. Я плачу, а только давлюсь ведь. Плакать-то нечем. Помрем скоро все. Старшой только Сашка останется, он у меня крепкий. Сейчас солдат помогает на фронт собирать. Надеюсь. Надеюсь, все это закончится. Прямо сейчас.       Запись криво оборвалась. Обессилевшая Арина Дмитриевна рухнула на стол, только вот никто от этого грохота не проснулся. Некому. Только еле живые дети и она, еле мертвая.       На следующее утро, с трудом открыв глаза, она сквозь слипшиеся ресницы смотрела на серый свет. Может, она умерла? Может, это не тот свет, который все мы созерцаем по утрам, а совсем иной, тот свет, к которому стремились души их предков после смерти? И только они, глупые потомки, не уверовали в него, погрязли в грехах? Но нет, новый день и новое разочарование.       Вдруг ее разбудил слабый стук в дверь. Она с трудом поднялась, и ломкие доски под её ногами ненадёжно скрипнули. Женщина дрожащими пальцами взялась за морозную, покалывающую холодом ручку и слегка надавила на неё, заглядывая на улице сквозь небольшую щель. Там, в полном мраке ночи прорисовывался высокий силуэт, что неподвижной тенью застыл на улице пред домом. Когда его коснулись языки света лампы, он вздрогнул, словно избавляясь ото сна, и хриплым голосом заговорил:       - Добрый вечер, я могу вам помочь, - не тратя время на пустые разговоры, сразу по делу начал незнакомец.       - Вы? Кто вы?       - Я.. Не важно. Я могу лечить людей, - он устало вздохнул, потирая впалые глаза, и поправил каску, съехавшую ему на лоб. Алёна резко взглядом зацепилась за неё, подозрительно прищурившись. - Слышали, вчера соседка ваша выздоровела, а хворала-то ведь ой как тяжело. Не хочу хвастать, но это я.       - Вы? Почему вы не пришли раньше? Мы Вас давно ждали!.. – сиплым слабым голосом проговорила она. Несмотря на свой прищур, она вспыхнула надеждой, полностью отворяя дверь. Та скрипнула во внутрь, пропуская высокого солдата в косой домик.       И тут, словно иглой протыкая шар надежды, из спальни послышался слабый всхлип и тяжелый выдох.       - Мама! Мама! – надрываясь, кричал Сашка. Он выбежал из-за угла, надрываясь в плаче. Большие капли слёз бежали по его исхудалому лицу, некогда веснусчатому, теперь мертвенно-бледному, - она совсем не дышит! - его голос внезапно сел, и из горла его вырывались глухие звуки, - не дышит, не дышит...       Алена Дмитриевна побелела, и чуть было не рухнула, но ее подловил солдат. Он принес ее на кровать, что-то прочел над ней, и та мгновенно открыла глаза, хватая его за руку. В кармане ее что-то дико задрожало. Она худой, почти что лишь кожей обтянутой кистью достала тонкую цепь с медово-золотой каплей янтаря, висевшей на ней. Она подняла глаза на солдата. Посмотрела на каску. Зверский блеск осветил пустой взгляд её.       - Ты! Ты! Это ты! Это ты во всем виноват! Это твоя вина, слышишь? Слышишь меня или нет? – хрипя и задыхаясь от слез, кричала Алена Дмитриевна.       Мать, обезумевшая от горя, сделавшегося с ней, ухватила солдата за руку, впилась в его запястье своими тощими пальцами, казалось, собираясь вырвать оттуда кости, вены и сухожилия. Она распустила тонкую золотую цепь, и капелька янтаря тонко задрожала перед ним.       Алена Дмитриевна кричала ему проклятия, шипя, хрипя, и заходясь кашлем от подступающей истерике.       - Ты! Ты слышишь? Это твоя вина! Ты сейчас выйдешь отсюда и умрешь! Умрешь! Умрешь! Ты слышишь! И проснешься только тогда, когда вину придёт время искупить, и будешь все это время ты будешь мучиться в гробу! Ты будешь страдать! Страдать, как мы! Ты слышишь? Ты слышишь?!.       Оторопевший солдат попятился спиной к двери, ловя на себе всепрожигающий взгляд. Солдат выбежал на улицу. Голова его кружилась. Он, выйдя с трудом в поле, обессиленный, упал, казалось, замертво. Он был иссушен. Кожа его местами обнажала кости, грудь изредка, редчая в дыхании, поднималась. Тонкой нитью жизнь его была, тонкой, как первая паутинка паука. И она вот-вот лопнет.       Всё затихло. Солдат закрыл глаза, отпуская последний вздох. Поле накрыоа тишина, робкая, крадущаяся.       Солдат видел, как звёзды в пустынном небе сошлись в бледнеющем вихре, их свет больше не касался его.       Выстрел! Из леса показалась группа солдат в черной форме. Слева, со стороны деревни, послышался вскрик. Вернее, боевой клич.       Выстрел! На поле выбежали солдаты в травяно-зеленой форме. Начиналась баталия.       Выстрел! На поле попадали мертвые тела. Солдаты, в пропитанных кровью багряно-красных тряпках, отстреливались в неприятеля кто как мог. Земля напитывалась гнойным прахом и алой кровью.       - Огонь, батарея! Огонь, батарея! – хрипя и надрываясь кричал комбат – За Родину! За Москву! За великий Союз!       Пламя. Взрывались гранаты, сверху солдат засыпало комьями земли, многие мертвые были уже, считай, похоронены. А тот самый рядовой, которого прокляла женщина лежал на сырой земле. Его лицо, уже таким и не бывшее, корчилось от боли, на кости и сухожилия его рук падали комья земли, лилась кровь, капал гной. Рядом с ним повалился на колени его давний полковой товарищ. Его грудь была прострелена, пуля прошла навылет. Зияла лишь кровяно-черная дыра в его сердце.       Это был самый тихий из его однополчан – Леонид Семенович Дьячок.       Он пал.       Лица обоих солдат были разорваны, ободраны, а жетон слетел с цепочки и лежал поодаль тел, залитый коричневато-бордовой, уже засохшей кровью. *       Баталия уже час как закончилась. Медики вынесли с поля боя тех, кто еще хоть как-то дышал, а за трупами подходила отдельная часть медбатальона. Двое санитаров склонились над телами погибших, рассматривая двух абсолютно одинаковых по внешности солдат.       - Ну и кто из них, кто? – спросил первый. Между двумя телами валялся воинский жетон, и оба тянули к нему руки. Один санитар поднял оловянный овал и покрутил в руках. Имя было почти не видно за слоями грязи и пыли, да и сам жетон был погнут. Второй врач устало потёр переносицу и показал на более поврежденного солдата:       - Будет он, некогда нам. Его, думаю, опознать не смогут.       Подозвали носилки, на которые положили бездыханное тело, даже не подозревая, что в нём ещё теплится жизнь.       - А второго просто закопаем здесь, - затихли голоса вдали. *       - Вы-пус-тите меня! – задыхаясь, с силой долбился тот самый солдат в крышку гроба. Над ним были метра два земли, что могла в любой момент попасть внутрь. – ВЫПУСТИТЕ!       Рядовой закашлялся и захрипел, подавившись пылью и разодрав горло от криков. Мир сверху остался глух к его зову. Солдат перевернулся на бок, приобняв свою каску. Он положил под голову руку и глубоко задумался, на то ведь у него был целый век. Солдат на миг закрыл глаза, а когда открыл, уже потерял счёт времени. Тонкие деревянные стенки давили на него, у него закружилась голова и поплыло перед глазами. Воздуха осталось совсем мало, и рядовой закашлялся; он тщетно цеплялся за хвост сознания.       Треск потревожил узника собственных кошмаров: крышка разломалась, и на лицо, волосы посыпались гнилые щепки. Рядовой оторопел, ведь чугунная лопата замерла в миллиметрах от его глаз. Внутрь через щель хлынул свежий кислород, запахло травой, рекой и ночной сыростью, и солдата затрясло переполнявших его ощущений: заклинание шамана спало, и силы бурлящей рекой хлынули к скорчившемуся всеми забытому человеку.       Схватившись за застрявший наступ, Антон весело, захлёбываясь, захохотал. Но что-то в нём пошатнулось: а была ли его вина?