Умножай!

Крис уснул где-то час назад, но все еще крепко хватался за лежащего рядом Чонина, словно боялся, что тот, если уйдет, то никогда больше не вернется. Ян осторожно переворачивается на бок, стараясь не издавать лишнего шума, проводит свободной рукой во вьющимся волосам сына и проглатывает шумный вздох, вот-вот сорвавшийся с губ. Чонину никак не привыкнуть к тому, что Крис практически копия Чана. Если не вглядываться и не замечать чуть заостренных уголков глаз, то могут возникнуть сомнения прикладывал ли омега руку к его рождению. Порой Чонину хочется, чтобы это было не так; или чтобы Крис хоть немного походил на него. Его вторичный пол еще нельзя определить, но Чонину кажется, что Крис альфа. И это пугает его просто до чертиков. Смотря на умиротворенное лицо собственного мальчика, Ян в голове прокручивает все свои прошлые попытки избавления от него. Когда Чонину говорят, что ему повезло иметь такого прекрасного сына, Яну хочется застрелить всех этих людей. Потому что он не хотел его. Он вообще не хотел быть помеченным и выходить замуж за альфу, который набросился на него, повинуясь собственным инстинктам, в его планы не входило. Но стоило родителям надавить на жалость, слезливо выдать, что, если Ян будет отцом-одиночкой в таком раннем возрасте, то это ударит по их репутации, и ему ничего не оставалось, кроме как проглотить собственную гордость и сделать вид, что он простил альфу. Но он не прощал. Или, по крайней мере, не до конца. Стоило Бану узнать, чем закончилось его помутнение рассудка, как тот сбежал в другую страну, не предупредив об этом. Чонин был готов поставить на кон все, но это предательство его добило окончательно. Он хотел избавиться от ребенка, но никто не будет делать аборт несовершеннолетнему омеге без согласия родителей. А родители были не согласны с его решением. Психолог прогнозировал послеродовую депрессию и попал в самую точку. Маленького Криса пришлось на время забрать родителям, пока Чонин отказывался выходить из комнаты и смотреть в лицо тому, кто испоганил всю его жизнь. На самом же деле Ян боялся взглянуть в лицо сыну и не найти в нем хотя бы отдаленно похожие черты его самого. Все худшие опасения подтвердились. Крис даже характером пошел в своего отца. Но не тогдашнего, самовлюбленного, тусовочного и эгоистичного альфу, он стал таким же, каким Чан был сейчас. Тихий, спокойный и понимающий ребенок. Ничего от Чонина ему не передалось. Совершенно. В последнее время Чонин думал об этом. О том, чтобы оставить их обоих и уйти. Не важно куда, просто исчезнуть из их жизни и забыть, как страшный сон. Но в такие моменты, лежа рядом с Крисом и видя, как крепко он хватается за него, слушая его сонный несвязный бред, Чонин понимает, что все эти мысли рушатся, как хрупкое стекло. Он может бросить Чана. Но он не может оставить Криса. Тот, кого он винил в своей испорченной жизни, стал тем, к кому у Чонина проснулась нежная, ничем не обоснованная любовь. И когда он просит его посмотреть с ним мультики или пойти на улицу, когда строит песочные замки в минусовую погоду и с покрасневшим, счастливым лицом кричит «пап, смотри!», когда просто так подходит и крепко-крепко обнимает, эта необоснованная любовь выходит из берегов, перекрывая доступ к кислороду. Кристофер хороший ребенок, он смышленый и почти обгоняет сверстников в развитии, иногда он понимает то, чего понимать абсолютно не должен, но каждый раз смотря на него, Чонин убеждается что для такого хорошего ребенка, он слишком плохой отец. Хватка становится все слабее. Крис погружается в глубокий сон и, перевернувшись на бок, заключает в объятие большого рыжего плюшевого котенка, которого Феликс подарил ему на день рождения. Он обнимает его, сжимаясь в комочек, и утыкается носом в огненную шубку. Чонин еще какое-то время наблюдает за ним. А затем встает и с тяжелым сердцем выходит из комнаты. На кухне горит свет, но он горит там практически всегда. Дверь в их спальню прикрыта, периодически оттуда доносятся задумчивое мычание и клацанье по клавишам. Чонин неотрывно смотрит в щелку между дверью, но в итоге мотает головой и идет на кухню. Первым делом он собирает игрушки Криса, которые тот разбросал. Обычно он собирает их сам, но сегодня излишне переутомился и уснул, рисуя за своим столиком. Чонин не стал ругать его. Он вообще почти никогда его не ругает, только если Крис сделает что-то действительно серьезное, как, например, однажды пролил воду на ноутбук Чана. Чонин не повышал голос, потому что это бессмысленно, он сказал Крису самому выбрать себе наказание, а вечером лично извиниться перед отцом. Чонин не может быть ласковым до конца. Потому что он боится этого. Того, что, если слишком размякнет, в любой момент в спине может оказаться нож, а на шее зубы. От этой мысли его передергивает. Чонин складывает игрушки в ящик, это заняло несколько секунд, а затем подходит к столику и замирает. Крис не часто рисует, но, если вдруг начинает, его сложно остановить. Ян поднимет небольшую стопку из листов: пожарная машина, котенок, с которым он спит, герои из любимого мультфильма. Пока Чонин мысленно раздумывает, какой из рисунков стоит повесить на холодильник, чтобы с утра Крис довольно заулыбался, он доходит до последнего листка. И что-то внутри него сжимается, когда он видит трех человечков с подписями «папа», «папа», «я». Чтобы успокоиться, Чонин пытается разобраться в почерке. Буквы неровные, кривые и излишне топорные, но, насколько он помнит, Крис еще не совсем освоил алфавит. Значит, понимает омега, ему помогал Чан. Эта мысль отдает болью в груди. Пока он отдаляется от них, пытаясь казаться холодным, эти двое маленькими шажочками растапливают его сердце каждый раз. Чонин не может не признать, что его глаза увлажнились, а дыхание стало неровным. Ему сложно, страшно и больно, но видеть, как к тебе так отчаянно тянутся для него стало своеобразным ударом под дых. Он вешает рисунок на холодильник, смаргивая поступившую влагу, делает несколько глубоких вдохов, бросает взгляд на пару грязных тарелок в раковине и направляется в комнату, за которой как раз стихло клацанье. — Чан, — тихо зовет он, приоткрывая дверь. Даже ему его собственный голос показался подозрительно разбитым, а уж Чану, никогда не видевшего своего омегу в таком состоянии, стало явно не по себе, — занят? — Бан сворачивает вкладку на ноутбуке, разворачиваясь к Чонину всем корпусом. Он встает с кресла и уже было делает шаг навстречу, как вдруг, словно вспомнив о чем-то, делает с точностью до наоборот. Чонин заходит в комнату, закрывая за собой дверь, — мы можем поговорить? — Что случилось, солнце? — обеспокоенного Чана, кажется, вот-вот начнет бить нервная дрожь. Чонин не в силах вытерпеть этот полный страдания взгляд, поэтому вздыхает и садится на диван, хлопая рядом, — Чонин? — Ты ведь тоже думаешь об этом? — Бан напрягается, — о том, чтобы развестись со мной? — Чонин старается говорить ровно, но стоило ему только подумать о разводе, как голос предательски дрогает. Чан подсаживается ближе, забирая ладони омеги в плен своих. — Солнце, что случилось? Чонин опускает голову, пытаясь справиться с потоком нахлынувших на него чувств. Он хочет уйти. Хочет, чтобы его прежняя жизнь вернулась, но он понимает, что тот шестнадцатилетний Чонин уже никогда не вернется. Тот мальчик был осквернен, ему никогда не стать прежним, но он так отчаянно желает этого. Практически невидимая метка на шее начинает пульсировать. Она как напоминание о том, что того Чонина больше нет и никогда не будет. Но Чонин не может смириться с этим. Он пытался, но ничего не получилось. С другой стороны, мысль о побеге порождает неприятное, мерзкое чувство вины внутри. Если он бросит их, единственных двух людей, которые любят его даже таким отчужденным и чересчур резким, глубокая вина сожрет его с концами. Чан не виноват, что его омегой оказался ребенок, Крис не виноват, что его папа никак не может отпустить прошлое. Если они и виноваты, то только за то, что искренне любят его. Чонин поднимает глаза на Чана. Уставшие, бездонные, глубокие глаза напротив замерли в ожидании. Чонину хочется кричать. Ему хочется обвинить Чана во всех своих переживаниях, хочется ударить его, а потом позорно расплакаться, но он не будет этого делать. Он должен быть сильным. В мире есть люди, у которых судьба сложилась еще хуже, чем у него, нечего разводить сырость на пустом месте. Слезами горю не поможешь, это лишь убьет его морально. — Я боюсь тебя, Чан, — хрипло произносит он и чувствует, как альфа вздрагивает, — мне страшно, что однажды ты снова сорвешься и все повторится, как в тот раз, — прежде, чем Бан начал оправдываться, Чонин продолжает, — я головой понимаю, что ты не сделаешь этого, я же вижу, как ты на самом деле изменился, но мне очень, очень, Чан, страшно. Я не знаю, что со мной не так, я не знаю, что мне делать, чтобы перестать думать о тебе, как об угрозе. Я знаю, как сильно раню тебя своим отношением, но я хочу, чтобы ты понял, что каждый раз я жалею о том, что отстраняюсь от тебя или прогоняю спать на диван. Я не хочу этого, но все мое тело прознает страх, когда я рядом с тобой. Я не боюсь других альф, Чан, я боюсь именно тебя и… — Чонину требуется секунда, чтобы вобрать в легкие побольше воздуха, — и, если Крис тоже будет альфой, если рядом со мной будет кто-то еще, так сильно похожий на тебя, и он окажется альфой, я сойду с ума от страха. Я не хочу бояться вас, но для меня это как дышать. Я ведь не могу в один момент прекратить дышать, правда? Взгляд Чана с каждым произнесенным словом становится все мрачнее. Его руки, и так холодные, становятся просто ледяными, а с лица спадает вся краска. Чонин знает, что Чан тоже думал о разводе. Никакой нормальный человек не будет терпеть такое отношение к себе, какое терпит Чан. Он не хотел как-то влиять на его мысли, он просто хотел, чтобы его альфа понял, почему он так себя ведет. Феликс говорил правду. Им нужно было поговорить. Им стоило начать разговаривать с самого начала, с того самого дня, когда между ним образовалась связь. Они потеряли три долгих года и наверстать их не получится, остается только, хоть и поздно, но начать делать шаги навстречу. Они уже семья. У них уже есть ребенок. И, хотя бы не ради себя, но ради Криса, они должны наконец перестать стучаться в стены и попробовать открыть эту дверь. — Я…я не знал, — Чан выпаливает это и Чонин понимает, что своим внезапным откровением совсем сбил его с толку, — я думал, что я тебя раздражаю, что я злю тебя. — Чан, — зовет омега, — ты меня раздражаешь и злишь, — он пытается вымученно улыбнуться, — но только тем, что я не понимаю, как ты вообще можешь оставаться рядом со мной все это время. Я худшая партия для тебя, знаешь это? — Я люблю тебя, — на выдохе произносит Бан, заставляя сердце Чонина подскочить к горлу, — я просто не могу не любить тебя, Чонин, ты тот, ради кого я изменился, ради кого я вернулся, и кто простил меня за то, что я сделал с тобой. Я знаю, как сильно ты ненавидел меня, знаю, что бросил тебя в самый трудный период жизни и, боже, знаю, что оставил тебя травму на всю жизнь, но посмотри на себя, — Чонину трудно догадаться, что именно он скажет следующим. Но по загоревшимся глазам Ян точно может сказать, что это что-то заставит его съежиться и почувствовать себя неловко, — ты переборол в себе все это, ты стараешься быть хорошим отцом, и что бы ты не думал, я вижу, что на самом деле ты любишь Криса. Ты смирился с тем, что тебе придется растить ребенка в одиночку и бесстрашно встал на этот путь. Солнце, ты не видишь того, что видят другие, ты не стал полагаться на кого-то еще, ты задушил в себе всю боль, что я тебе причинил и посмотри, чего ты достиг, — Чан делает короткую паузу, — Крис прекрасный ребенок, Чонин, он прекрасный ребенок, потому что ты дал ему жизнь. Дал ему эту возможность. Слезы вновь наворачиваются на глаза. Дыхание, тяжелое и рваное, дерет горло и болью отдается в легких, но Чонину все равно. Он боится этого альфу. Этого альфу, который говорит о нем с такой любовью, что становится плохо. Чан ничего не знал о том, что все время терзало Чонина, а Чонин понятия не имел, что именно думает о нем человек, за которого он согласился выйти замуж. Если честно, он чувствует себя идиотом. Но все же счастливым идиотом. Он пытается отвести взгляд, но не может. Он тонет в этом водовороте. Но тонет не один. Ян делает маленький, совсем крохотный, шаг навстречу, пододвигаясь ближе и высвобождая свои руки из чужого плена. Тело сковывает страхом, а шея на загривке горит адским пламенем. Но ведь он не знал. Он ничего не знал о том, кто он в глазах этого человека, разрушившего его жизнь и предложившего построить новый мир, их мир, на обугленных обломках. — Я не хочу тебя бояться, Чан, — Чонин чувствует, как дрожит его ладонь, когда он прикасается к щеке альфы. Вопреки бледному цвету кожи, она горячая. И приятная на ощупь. Ян издает рваный вздох, когда Бан выдыхает и ластиться к его ладони, как преданный щенок, — я не хочу бояться. — Что мне сделать? — тихий шепот пробирает до самых костей, — что мне сделать, чтобы доказать, что я не причиню тебе больше боли? Что сделать, чтобы ты понял, как сильно я дорожу тобой, Чонин? — Я не знаю, — шепчет Чонин, ойкая, когда их лбы соприкасаются в несильном толчке, — я не знаю, Чан. — Спасибо, что рассказал, — Чонин прикрывает глаза. Грохот сердца отдает в висках. Страх и желание смешиваются и теперь внутри что-то непонятное. От прикосновения по телу бежит целый рой мурашек, — спасибо, правда, — Чонин всхлипывает раньше, чем понимает, что этот звук издал он сам. Бан отстраняется, дрожащей ладонью смахивая застывшую в уголке глаза влагу, — не плачь. — Я не заслуживаю всего этого, — дрожащий собственный голос срывается, когда Чонина мягко тянут на себя, заключая в теплое объятие. Хочется отстраниться, но вместо этого Чонин лишь сильнее вжимается в альфу. Он не обидит его. Не обидит. — Не говори так, — Чан смеется, но Чонин слышит, что голос его сквозит отчаянием, — ты не должен принижать себя, солнце. Он разрушил его жизнь. Забрал его юношеские годы, надругался над его телом и бросил, даже не задумываясь о том, чтобы взять ответственность. Он заставил его сомневаться в себе, ненавидеть каждую частичку тела и стонать от мучительной боли. Но теперь он рядом. Он проделал огромную работу над собой, чтобы стать хорошим мужем и отцом. Он заставил собственных родителей принять их отношения, несмотря на то, что в тот момент Чонин ненавидел его всем сердцем. Он доказал, что время меняет людей. И пусть Чонин уверен, что оно так влияет не на всех, именно время заставило Бана переосмыслить все и свернуть на другую тропу. От того нахального альфы не осталось и следа. Он сделал все, чтобы оказаться рядом и Чонин просто не может не восхититься им. Ради него он пошел на все это. Это его альфа. Он правда его альфа. Только его. — Ты не отталкиваешь меня, — Чонин вздыхает, уткнувшись Бану в плечо. — Я очень хочу, — сознается он, — но понимаю, что так больше нельзя. Чан… Договорить ему не дают. Бан отстраняет омегу от себя, заглядывая в покрасневшее лицо. — Нам нужно больше времени проводить вдвоем, — говорит он, двумя пальцами поднимая лицо Яна, — только вдвоем, чтобы ты увидел, как сильно я хочу и как сильно боюсь прикоснуться к тебе. — Чан… — Давай сходим на свидание, м? — Чонин прикрывает глаза, стоит альфе прильнуть к его шее, — можно попросить Феликса с Чанбином посидеть с Крисом, — неровный вздох, — если тебе страшно, можем сходить прогуляться на улицу, где много людей. Солнце, — мягко зовет он, — я сделаю все, что попросишь. Чонин поджимает губы так, что они становятся узкой полоской. Дыхание альфы опаляет шею, подгоняя тошноту к горлу, но его мягкий и вкрадчивый голос будто бы успокаивает, пытаясь заставить поверить себе. Чонин делает несколько глубоких вдохов, прежде чем коротко кивнуть, а затем выдать некое подобие усмешки, когда, отстранившись, Чан счастливо улыбается. — Тогда я хочу в парк, — задумчиво бубнит Ян, — пускать салюты. — Хорошо, — Чонин чувствует, как Бан снова хочет прильнуть к нему, но сдерживается. То, что он старается держать себя в руках — по-настоящему ценно для Чонина. Он принимает его ласки, но пока в небольшом объеме. Ему нужно привыкнуть, — как насчет выходных? — Чонин вновь кивает, пока внутри все сжимается в тугой узел. Один на один с альфой. Нет, не так. Свидание с его альфой. Все будет в порядке. Все будет хорошо. Чан извиняется, говоря, что ему нужно закончить статью, чтобы освободиться на выходные, поэтому, нехотя отпустив Чонина, он возвращается к ноутбуку. Еще несколько секунд Чонин сидит на диване, поглядывая на спину альфы, и слушает свое частое сердцебиение. Страшно. Страшно и волнительно. Он не может предугадать всего, что случится с ним на свидании, но очень хочется верить, что ничего плохого. Чтобы не забивать себе мысли всякими глупостями, Чонин уходит на кухню и решает помыть посуду. Когда та была начисто вымыта, топот детских ножек возвращает Чонина с небес на землю. Сонный, со слипшимися глазами, Крис семенит к нему с котенком в руке. Чонин не может не признать, что эта картина как заставила его оцепенеть, так и вызвала то приятное тепло, разлившееся по всему телу. — Что случилось? — присев на корточки, спрашивает он, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Хочу пить. Чонин наливает ему теплой кипяченой воды и внимательно следит, пока Крис не выпивает весь стакан целиком. Потерев глаза рукой с зажатой лапой кота, Крис отдает стакан Чонину, но остается стоять на месте. — Пап, — зовет он тихим голосом. — Чего? — А мы будем наряжать елку? Чонин краем глаза замечает, как на улице пошел снег. Совсем скоро наступит настоящая зима. Улыбнувшись краешком губы, Чонин треплет сына по волосам. — Нарядим завтра, хорошо? — и чуть подумав, добавляет, — хочешь, съездим с папой за новыми украшениями? — С папой? — удивляется Крис, — все вместе? — в ответ кроткое «угу». Глаза мальчика тут же разлепляются, с радостью уставливаясь на омегу, — правда можно?! — Можно, — Чонин улыбается, — но только если ты сейчас пойдешь спать, хорошо? — Чонин берет Криса на руки, направляясь к его комнате. — А снеговика слепим? — Чонин кивает, — и ангелов сделаем, да?! — Можем еще закопать твоего папу в снегу, — предлагает Ян, укладывая сына обратно в кровать. Крис никак не может оторвать от него благодарного взгляда. — И в снежки поиграть! — Все сделаем, хорошо? — Чонин прикрывает рот ладонью, стараясь не рассмеяться, — но сначала ты поспишь, договорились? Крис укутывается в одеяло, закрывает глаза и чуть громче, чем следовало бы, объявляет: — Уже сплю! Чонин качает головой, гладит Криса по голове и выходит из комнаты. Внутри очень неуютно и некомфортно, но он старается пересилить в себе это чувство. Так правильно. Так должно быть на самом деле. Их отношения с Чаном сказались и на Крисе. Он не должен так сильно радоваться, узнав, что они поедут куда-то вместе. Это неправильно. Для ребенка это должно быть счастливой обыденностью, а не мечтой. Сердце болезненно екает. Чонин заходит к Чану, чтобы сообщить о том, что завтра они ставят елку и едут за игрушками. Ошарашенный, Бан лишь кивает, не в силах как-либо ответить. Чонин выключает свет на кухне и возвращается в комнату. Он так морально устал, что сил на принятие ванны нет никаких. Ян валится на кровать, довольно выдыхая, но уже через мгновение принимает сидячее положение и прочищает горло. — Чан. — М? — Бан оборачивается на мгновение. Чонин выжидает секунду. — Сегодня…можешь спать на кровати. Не дождавшись ответа, Чонин ныряет под одеяло, отворачиваясь лицом к стене. Краем уха он слышит смешок и сам не замечает, как начинает улыбаться. Задремав, он слышит, как Чан выключает ноутбук и уходит в душ. А затем кровать прогибается под еще одним телом. Все естество Чонина напрягается, но Чан ничего не делает. Лишь одеяло шуршит, заставляя Чонина приоткрыть глаза и проморгаться несколько раз. На свой страх и риск Ян поворачивает голову, обнаруживая Чана, уже закрывшего глаза, лежащего рядом. Может и хорошо, что он лежит не далеко и не близко, хорошо, что не притянул к себе и не обнял. Чонин поворачивается на другой бок, упираясь глазами в дрожащие веки. Устроившись поудобнее, Чонин двигается чуть ближе. Его макушка практически касается локтя альфы. Для него это уже большой шаг. И Чан тоже прекрасно понимает это. Сегодня они не спят, вжавшись друг в друга и завтра, скорее всего, тоже не будут, но когда-нибудь Чонин сможет найти в себе ту маленькую крупицу мужества и позволит Бану заключить его в кольцо из рук. А пока Чонин закрывает глаза и облегченно выдыхает. Они не близко, но и не так далеко, как были до этого. Все будет хорошо.