А что если...

      После первой тренировки последовали другие. Каждую неделю Дазай назначал по три, а иногда по четыре тренировки. Сначала все было гуманно: теория потом практика. Но чем больше неудачных занятий проходило, тем жестче становились наказания. Дазая не устраивал ни один результат проделанной работы, крики и унижающие слова стали перерастать в легкие побои. И, чем больше времени они тренировались, тем сильнее становились удары. Рюноске уже привык к синякам на ребрах, гематомам на руках и вечно кровавому одеянию после очередной практики. Часто его бросали без сознания на холодном полу в подвале, лежащим в собственной крови. Раны стали привычными, перекись и бинты заканчивались слишком быстро, а сестра всегда ждала его позднего возвращения. Она помогала обработать раны и часто укладывала его спать. Со временем избиения надоели исполнителю, и в ход пошли ножи и кандалы. Рюноске, прикованный к стене, не должен был всего лишь дергаться и закрывать глаза. Но ножи, прицельно летевшие в него, всегда почти задевали кожу, а не обращать на это внимание он не мог. Дазай иногда специально кидал их, чтобы поцарапать кожу на щеке, запястьях или шее. Чем больше Рюноске дергался, тем ближе были попадания. Помимо синяков и гематом появились мелкие раны и фиолетовые кольца на запястьях, которые никогда не сходили. Все его тело у самого Рюноске вызывало лишь отвращение: когда он смотрел в зеркало и видел все раны, то осознавал, насколько он слаб. Вера в правильность действий наставника не исключала страха и желания сбежать. Но каждый раз пустой взгляд заставлял оставаться на месте и принимать все удары, не позволяя крикнуть или попросить остановиться. Слезы - признак слабых людей, а мольба о помощи ничем не могла помочь, только усугубляло его положение. Наставник презирал слабость в любых ее проявлениях; жалобные вскрики заставляли его только сильнее бить юношу. Единственный раз, когда Акутагава попросил прекратить, обернулся гневным взглядом Дазая и сломанным ребром. Но, несмотря на это, на следующую тренировку он явился: как бы сильно ни болело тело, пропустить ее он не мог. Боялся. Не редко Дазай намеренно душил его - почти до потери сознания - и отпускал, позволяя наконец-то вздохнуть, после сразу же выбивал весь воздух из легких. Просил встать и посмотреть на него, и каждый раз приходилось подчиняться. Опираясь на стену, но, даже если опоры не было, касаться наставника он не смел. Пытаясь держать равновесие и терпя боль, Акутагава вставал и смотрел. Смотрел с таким обожанием в глазах, что хотелось выбить все это из него. И Дазай не отказывал себе в этом желании: всегда бил Рюноске снова. Видя его полную покорность и готовность принять все, хотелось только выбить ее. Сделать все, лишь бы не видеть этого взгляда. Сколько бы раз Дазай не объяснял ему, как нужно продумывать план, Рюноске ничего не понимал и действовал на эмоциях. Каждый раз неудачно, и всегда не понимал, почему так вышло. Это раздражало исполнителя - мальчишка понимал только грубую силу. Дазай никогда не любил повторяться, особенно если дело касалось приказов. Если его не услышали или же не поняли - это не его проблема. За любое неповиновение следовало наказание, и причина была не важна. Результат - вот, что нужно Дазаю, а каким образом - без разницы. Сказали — исполняй.       Нередко Дазай брал Рюноске с собой на миссии . Это считалось частью тренировки. Исполнитель хотел проверить, чему научился Акутагава. Но всякий раз, видя ученика в действии, только разочаровывался. Какой бы сильный он не был, Рюноске всегда откланялся от плана, действуя по-своему и убивая всех врагов. Если им овладевали эмоции, ему было без разницы на план. Пленные часто погибали, а опрашивать мертвецов не получалось - неразговорчивые. Рюноске понимал свои ошибки, но не мог совладать со своей силой. Он всегда убивал кроваво, разрубая врагов на мелкие кусочки. В такие моменты в его взгляде читалось веселье и азарт. Часто это пугало как врагов, так и союзников. «Псих и то будет лучше» - думали они. Единственный, кого все устраивало - это Дазай. Жестокость ученика его нисколько не смущала, наоборот - только завораживала. Нередко Дазай замечал за собой, что всегда восхищенно наблюдал за учеником в такие моменты. Его жажда убивать притягивала, четкие и отточенные на тренировках движения Расёмона разрывали врагов. И Дазай бы признал, что ни раз засматривался на это, но гордость не позволяла. Поэтому, закидывая эти мысли в самый дальний ящик, исполнитель только ругал Акутагаву.       Сила ученика всегда бросалась в глаза, но неумение ей пользоваться злило Осаму. «Если он научится контролировать своего зверя, точно станет одним из сильнейших эсперов Мафии» — часто думал Дазай во время тренировок. Защищаться Акутагава умел плохо, нередко на миссиях он получал пулевые ранения, но, зацикленный на убийствах, Рюноске не замечал ничего. Расёмон мог пожирать пространство, и исполнитель прекрасно это понимал. В одну из их тренировок, он решил проверить эту способность. Акутагава сидел у стены и пытался отдышаться, сегодня он несильно потрепал ученика, чтобы тот мог внятно соображать.       — Ты же знаешь, что Расёмон может разрывать пространство, — скорее утверждая сказал исполнитель.       Дазай подошел к сидящему и достал пистолет, повертел его в руках. Акутагава посмотрел на него и неуверенно кивнул. Наставник выглядел пугающе, и до этого Рюноске никогда не видел пистолета на тренировках. Страх. Единственное, что ощущал мальчик. Задумчивый взгляд, изучающий пистолет, никак не давал покоя.       — Тогда ты должен уметь ей пользоваться. Давай проверим твои навыки, — не обращая внимания на испуг ученика, Дазай встал и, сняв пистолет с предохранителя, направил на Рюноске.       Взгляд карих глаз не выражал ничего, лишь холодный расчёт и уверенность в действиях. Акутагава не двигался - боялся. Они никогда не тренировали эту часть способности, и, как бы ни хотел, Рюноске просто не понимал, как ей пользоваться. Дазай не мог объяснить то, чего не знал, а Акутагава и не старался разобраться сам. До этого момента ему не приходила в голову мысль о том, что он может защищать себя от пуль. И сейчас, не готовый к этому, Рюноске не знал, что ему следовало делать. Дуло пистолета было направлено ему на ногу. Дазай не колебался. Прозвучал выстрел. Ничего не успев понять, Акутагава только и смог, что закричать от боли, пронзившей часть тела. Пуля попала в наружную поверхность бедра, схватившись за которую, Рюноске повалился на бок. Слезы непроизвольно катились с глаз, ногу пекло, а крик был задушен самим мальчишкой. Слабость. Он опять проявил ее, не смог оправдать ожиданий наставника, и получил мгновенное наказание. Дазай как-то разочарованно смотрел на ученика, корчившегося в немой агонии. Присев на корточки рядом с ним, исполнитель взял его подбородок в руку, заставляя посмотреть на себя, и сказал:       — Враг не будет раздумывать и ждать, пока ты сосредоточишься. Он нападет, пока ты не видишь и стрелять будет тебе в голову, — отпустив Рюноске, Дазай еще какое-то время смотрел на него. Сожаления не было. Просто выражал эмоции Акутагава редко и наблюдать за ними было интересно.       —В следующий раз я выстрелю в голову, и тогда можешь попрощаться со своей жизнью, — уже уходя сказал исполнитель и покинул помещение.       Рюноске так и продолжил прижимать ногу к груди, стараясь унять боль и слыша отдаляющиеся шаги. Встать он не мог, агония была слишком сильной. Раньше пули только вскользь задевали его, а на поле боя все чувства и ощущения отходили на второй план, перекрываясь жаждой доказать наставнику, что он сильный. Но сейчас, оставшись один на один с собственной болью и бессилием, Акутагава мог позволить себе закричать в голос и наконец заплакать. Надрывный крик отдавался от стен, а слезы непрерывно текли по лицу. Он редко плакал, даже дома не позволяя себе проявлять слабость, терпел боль молча, иногда тихо шипя, но никогда не плакал. Ещё с детства он ненавидел реветь, считая это чем-то постыдным и личным. Но сейчас эмоции брали верх над разумом; слишком много ошибок за сегодня он совершил. Ошибок, непростительных для самого себя.       Дверь тихо скрипнула, приоткрылась. Кто-то зашел в помещение, и Акутагава загнано посмотрел на вход, в надежде увидеть наставника, решившего помочь ему. Но в поле зрения попал не он, а невысокий юноша с ярко-рыжими волосами, который смотрел прямо на него. Сначала Рюноске не понимал, кто это, но вскоре вспомнил рассказы своего учителя. Напарник Дазая, Чуя Накахара, глядел на него с легкой паникой.       — Эй, пацан. С тобой все хорошо? —голос был обеспокоен, и Чуя стал подходить ближе, чтобы понять, из-за чего мальчик продолжает лежать.       Ничего не ответив, Рюноске попытался сесть, но зашипев от боли и прикусив губу, уронил голову обратно на пол. Накахара оглядел его беглым взглядом и присел на корточки, помогая юноше сесть. Все его внимание теперь занимала кровоточащая нога Акутагавы, за которую тот держался.       — Какого черта? Что тут произошло? — убирая руки мальчишки, Чуя стал быстро стягивать свой ремень.       Приподняв ногу и обвернув самодельный жгут чуть выше ранения, Накахара затянул его. Мальчик ничего не ответил и просто прислонился к стене, тяжело дыша и стараясь не мешать исполнителю. Что-то быстро проговорив, Чуя взял того на руки и куда-то понес. Полностью измотанный и уставший, Акутагава не сопротивлялся. ***       Накахара чуть ли не бежал до своего кабинета. И, оказавшись там, аккуратно посадил пострадавшего на диван, а сам отправился за аптечкой. Желание двигаться у Акутагавы отсутствовало, нога неприятно ныла, и, хоть ремень ослаблял поток крови, боль это не убрало.       Исполнитель вернулся быстро, самое необходимое всегда лежало в ящике под столом. Ранения в Мафии не редкость, Чуя нечасто получал травмы, но предпочитал перестраховываться. Поставив аптечку рядом с Акутагавой, он развязал ремень, и кровь снова потекла, пачкая одежду и диван. Рана запульсировала с новой силой и Рюноске казалось, что он чувствует, как кровь течет внутри, гул в ушах усилился, дышать становилось труднее.       — Надо снять штаны. Приподнимись немного, — и юноше ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу. Спустив на половину штаны и оставив их болтаться у пола, Чуя внимательно осмотрел повреждение.       — Пуля осталась в ноге. Придется доставать, —взяв пинцет, Накахара взглянул на мальчишку, — Зажми что-нибудь в зубах. Будет неприятно.       Акутагава на это только кивнул и, закусив ткань плаща, приготовился к боли. Аккуратно, стараясь доставить как можно меньше боли, Накахара пинцетом попытался подцепить пулю. Она вошла довольно глубоко, что сильно усложняло задачу исполнителя. Кровь мешала, закрывая обзор. Концы пинцета коснулись пули, осталось только извлечь. Рюноске готов был потерять сознание от этой боли. Инородный предмет только сильнее тормошил рану, слезы невольно снова покатились из глаз, зубы сильнее впились в ткань. Отвлечься не получалось, все чувства были сконцентрированы в одном месте. Хотелось отдернуть ногу и прекратить эти приступы боли, с новой силой накрывающие на Рюноске. Откинув голову на спинку дивана и сжав свободную руку в кулак, Акутагава старался не дергаться и не мешать исполнитель. Резкая вспышка боли пронзила его и, негромко вскрикнув, Рюноске посмотрел на свою ногу. Перед ним сидел исполнитель, держа в руках пинцет с пулей.       — Все, достал, — отложив окровавленный инструмент в сторону, Чуя достал из аптечки перекись и бинты, — Тебе повезло, что пуля никуда не съехала, иначе было бы труднее ее извлечь, — Накахара понимал, что радоваться тут нечему, но хоть как-то хотел разрядить обстановку.       Перекись неприятно жгла открытую рану, и Рюноске уже дважды пожалел, что не решил оставить пулю в ноге. Создавалось ощущение, будто боли стало в разы больше. Приходилось терпеть, жмурясь и сжимая кулаки с новой силой. Накахара делал все аккуратно - заставлять мальчишку ещё больше страдать не хотелось. И, когда кровь остановилась, Чуя перебинтовал рану, предварительно смазав вокруг жирным кремом, чтобы бинт при следующем снятии не пришлось отдирать вместе с зажившей кожей.       За все это время Акутагава ничего не говорил, и это напрягало исполнителя. Он немного по-другому представлял себе ученика Дазая. Таким же разговорчивым и самодовольным. Накахара, конечно, видел его в Мафии, и даже присматривался к нему, но лично они не были знакомы. А сейчас, сидя у исполнителя в кабинете, он даже "спасибо" не сказал. «Какая наглость» — уже хотел возмутиться Чуя.       — Простите, что доставил вам проблем. Спасибо за помощь, я, пожалуй, пойду, —голос был охрипшим и немного испуганным. Накахара ничего не успел понять, прежде чем мальчишка попытался встать и тут же упал обратно, шипя и что-то неразборчиво говоря себе под нос. Повторить попытку встать ему не дал Чуя, преграждая рукой его грудь и немного надавливая.       — Тебя никто не гонит. В твоем состоянии ты вряд ли сможешь добраться до дома сам.       — Но… — хотел возразить Рюноске и был нагло перебит.       — Как это произошло? — Чую все ещё интересовал этот вопрос, и он не планировал отпускать мальчика, не получив ответ на него.       — Это была часть тренировки, — весь вид пострадавшего говорил о том, что он не хотел рассказывать об этом: низко опущенная голова, голос тихий, а сам он сидел слишком зажато.       «Дазай, мать твою! Зашугал мальчишку, ещё и стрелять в него вздумал!» —Накахара готов был убить этого ублюдка в бинтах. Гнев на напарник возрастал с новой силой, когда Чуя видел Рюноске: «Не удивительно, что он сразу захотел уйти. Если бы не я, он так бы и остался там лежать с пулей в ноге.» Как бы исполнитель не был зол, сейчас нужно было думать о другом.       — Я - Накахара Чуя. А ты - Акутагава, верно? — взгляд синих глаз пронзал юношу. Он буквально ощущал его на себе: изучающий и заинтересованный.       — Да, — все так же, не поднимая головы. Рюноске не хотел смотреть на исполнителя. Было стыдно и неудобно перед ним.       — Я не кусаюсь. Можешь не боятся, — голос Накахары приободрился, и тот встал, убирая лишние бинты и складывая все на место, — Я довезу тебя до дома, — после этих слов он снова взял юношу на руки и понес в машину. ***       Всю дорогу до дома Акутагава старался смотреть только в окно. Смущение и стыд боролись в юноше, но он все же иногда поглядывал на исполнителя. Тот ехал довольно быстро, забив маршрут в навигаторе. Дома мелькали перед глазами, и Рюноске почти задремал, но, завидев в лобовое стекло свой дом, решил потерпеть еще немного. Машина остановилась у нужного подъезда, прямо перед дверьми. Чуя решил не закрывать ее, делать это с ношей на руках было не очень удобно, а снова заставлять Акутагаву напрягать ногу не хотелось.       До квартиры они добрались быстро. Гин, открыв дверь и увидев брата, сразу забеспокоилась. Накахара, не ожидавший встретить здесь еще кого-то, опешил. Он не знал про сестру, в Мафии ее никогда не видел и не слышал от Осаму ничего о ней. Но это неожиданное открытие успокоило исполнителя, ведь о Рюноске было, кому позаботиться. Усадив пострадавшего на диван, Чуя не собирался уходить. Гин придвинула столик к дивану и поставила на него три чашки чая. За время их беседы Накахара узнал много нового о их семье. Так же он объяснил, как обрабатывать рану, и дал некоторые рекомендации. За выходные рана точно не заживёт, все это понимали, но Акутагава наотрез отказался брать больничный. Такое детское поведение нервировало Накахару. «Ему точно пятнадцать, а не шесть?» — вздохнув, подумал исполнитель, — «Даже я в его возрасте вел себя лучше.» Смирившись, они обменялись номерами на случай каких-либо проблем.       Время близилось к десяти, когда исполнитель вышел на улицу. Холодно. Всё-таки начало зимы. Исполнитель, посмотрев на машину, вспомнил, что надо было поменять резину. Ветер поддувал под плащ, пробирая морозом по коже, но Чуя не реагировал. Достав пачку сигарет, исполнитель облокотился на машину, закуривая. «Стоит ли мне что-то пытаться предъявлять Дазаю? Этот ублюдок ведь ничего не изменит, если не ужесточит тренировки.» — Чуе было жаль Акутагаву, пока он обрабатывал ногу, заметил еще пару гематом, не успевших зажить. «Если это еще раз повториться, я точно не спущу ему это с рук.» — пришел к согласию с самим собой Накахара, затушил сигарету, кинул бычок в урну и поехал домой.