Малой и две древнейших

Малой сегодня построил демократию на Кубе, сделал из соломы золотую пряжу и перекрасил белые розы в красный цвет. А Квашонкин сегодня увидел голубя. Иногда преподаватель отворачивался к окну, лишь бы не лицезреть милые физиономии своих крохотных акулят пера. - Романтик, - вздыхают девочки. Саша под партой занимается секстингом – нет, это не дворовой спорт типа сокса. За дополнительные деньги он излагает влажные фантазии клиентов на письме. А так подумать – ведь каждый, кто хоть раз имел дело с техзаданием, был в этом замечен. К вечеру Малой планирует быть абсолютно вымотанным, изолированным от мира, дрочить и реветь из-за ненависти к себе. А пока он переписывается одновременно с историком и специалистом по сказкотерапии. «Интересно, сколько я ещё выдержу», - думает студент, вспоминая дурацкий мем. И утешает себя, что не отдаётся никому взаправду, а то бы уже кончал от одного звука падающей на прикроватную тумбочку пачки денег. Алексей Александрович сегодня менее загружен, чем обычно, но набрать знакомый номер решает в то же время, что и оба созвона назад. - Саш, привет! – он врывается в «эфир» тут же, как только длинноволосый нажимает на кнопку вызова. - О, привет, Лёш, - буднично отвечают на том конце провода. - Устал сегодня? Звучишь как-то вяло, - интересуется Квашонкин, но не лишь бы спросить, а с ноткой искренности. - Есть такое - Рассказать, как я сегодня чуть рубашку себе не прожёг? Повеселеешь хоть. - Ох уж эти холостяцкие истории! Валяй. После наполненной изысканными литературными оборотами эпопеи о стопроцентном хлопке рыжий, до этого наматывавший круги по комнате, теперь уселся, как аристократ в мягкое и так и просящее объятий кресло. - Саш, можно тебя поласкать? «Ну а для чего я тут ещё? Разговоры говорить? Задрали корреспонденты». Борясь с объективизацией самого себя и проникаясь каким-никаким доверием к Лёше, он старается звучать убедительно: - А, да, да, конечно! - А какие у тебя эрогенные зоны? Вопрос не из числа ожидаемых, если честно. Клиенты как-то обычно сразу к делу переходили, особо не настраивая инструмент. А кто такой этот Малой, если не инструмент, переходящий из рук в руки? Визгливая скрипка, расстроенная гитара. Или волшебная флейта, которая, найдя своего обладателя, сможет запеть в полную силу? - Хм…Эрогенные зоны…Член, яички, ничего особенного. - Уверен? - Ну… - Представь, что я беру тебя на руки, давая обхватить руками за плечи, держу твои лодыжки и медленно несу на кресло, - он аккуратно расправляет накинутый на подлокотники плед, - ты только держись крепче, хорошо, малыш? - Хорошо, - соглашается тот, оглаживая низ живота, но не от нетерпения, а по привычке. - Я сажусь в кресло, а ты обнимаешь меня ногами за спину крепко-крепко. Целую тебя в губы, ещё раз, ещё, а потом оттягиваю твою нижнюю губу. Зубами. Не сильно. Глажу по спине, плечам, чувствую, как ты покрываешься гусиной кожей. - Лепесток, - вдруг заявляет Саша. - Что? Кого-то на ромашки опять потянуло? - Да нет, поцелуй с оттягиванием так называется – «лепесток». Штука специфическая, но приятная, наверное…Если уметь. - Хм, не знал. Скольжу языком за твою щёку, совершаю лёгкие движения, чувствую, как ты отклоняешь голову назад…Что на тебе, Санечка? - Боксеры и футболка университета. - А, ты ещё учишься? - Я уже умею. - Хах, это я уже понял. Ладно, я веду ладонями от твоего живота вверх, залезая под футболку, глажу по груди, ненароком касаясь сосков. - Давай её снимем нафиг, - предлагает Малой, сам приподнимая вискозную ткань, чувствуя, что становится жарко. Что ж, Квашонкин может польстить себе. - Всё долой, - по-кошачьи улыбается Квашонкин в рыжие усы, - перекатываю сначала правый, а потом левый сосок, чувствуя, как они твердеют под моими пальцами. А потом нагибаюсь к тебе и целую каждый из них, прямо захватываю губами, тереблю языком. Очень нежный ты…И очень влажный, Саш… Эрекция одного и другого уже ни с кем не считается. Кажется, преподаватель и студент одновременно чувствуют жар, ласково обжигающий низ живота. - Ты откидываешь голову назад, чуть ли не выгибаясь дугой, весь открываешься мне, ждёшь новых манёвров. Покусываю тебя, чувствуя твои ногти на своей спине… - СУКА! – кричит Малой, уже окольцевавший оголённый член в образованный большим и указательным пальцем круг и, нелепо пытаясь сдуть испарину со лба и выбившегося локона, торчащего, как телефонный провод, громко шепчет, - нет, я не тебе, ты молодец, продолжай, пожалуйста, Лё-ша… Это простое имя, произнесённое истеричным сашиным голосом, разбивается, как дорогой горный хрусталь о допотопный кафель, поселяется в его горле звонкой канарейкой, капает солёной карамелью с влажных, судорожно облизываемых, губ. - Кончай, мой хороший…Вот так…Я здесь, я рядом, я с тобой…Держи меня за руку. Квашонкин опустошается раньше, возвращая себе чувства реальности и отдавая «говорящему мальчику» милый приказ. Этим вечером Саша впервые чувствовал себя под контролем – но не жёстким и властным, а каким-то правильным, самим собой разумеющимся. Артистизм проявить не удалось, но у Малого будет же ещё шанс? Лёша же ещё позвонит? Что ж, план «дрочить и плакать» был осуществлён, раздробившись на две части. Он слышит в трубке спокойное тёплое «доброй ночи, Саш» и чувствует тяжёлую поступь слёз от необходимости возвращаться на землю.