Малой и две древнейших

- Я медленно стягиваю с себя плавки… - Какой у тебя соблазнительный шёпот! - Я просто на паре. Пряча наушники за густой гривой волос, Саша зарабатывает деньги, буквально не отходя от кассы. - Раковских! - Что? – откликается за него соседка Яся. - Куриное копшто! Здесь, говорю, Раковских? - Здесь он и Вас не слышит. Весь в себе, - отвечает Тринадцатко. - Очаровательно, - мрачно резюмирует Квашонкин, расчерчивая на доске план лекции. Вечер подступает мерзким, туманным маревом, опрокидывается густым тёмно-персиковым компотом, который невозможно пить, не поморщившись. Малой думает о том, что лучше бы его нашли в мусорном контейнере с перерезанным горлом. Что лучше бы он снимался в порно, сторчался и стёр бы член в кровь, чем пребывал в этом бесконечно холодном коробочном уюте хорошей трёшки, отвечал на звонки, выворачивая наизнанку душу и внутренности, дрочил по инерции в свободное время, курил приторные вишнёвые сигареты на широком балконе и удалял голосовые о том, когда, где и в какой позе с ним предлагается пить вино. Ещё один грязный ролик с Порнхаба, чтобы опустошиться. «Те, кто снимался в ХХХ-фильмах, давно умерли, одни захлебнулись при глубоком минете, других забрал СПИД, а чем я хуже?» Смотреть порно с теми, кого уже нет, всё равно, что смотреть комедию с «консервированным» закадровым смехом из шестидесятых. Саша будет журналистом, но сам не попадёт ни в одну сводку – растворится в забвении. В комнате пахнет одиночеством. Ещё одна никотиновая палочка. Ещё немного обволакивающей руку естественной смазки, которая и не думает переставать течь. Малого застаёт звонок, когда он сидит на диване со спущенными домашними брюками – всё готово для жаркОго, как говорится. - Привет, Саш! – улыбается по ту сторону домашний ромашковый кот-Лёша. - О, какие люди. Привет, коли не шутишь. - Как учёба? - Да там один рыжий хуй на меня наорал. Лёша-кот мягко смеётся и мечтательно улыбается в аккуратно постриженные усы. - Ну что, какие планы у нас на сегодня? - Попробуем к следующей фазе подобраться? - В смысле? - Поинтимнее, - отвечает без ответа. - Да, пора бы. А то уже дети выросли. И эта внезапная нелепая фраза заставляет Сашу выдавить из себя подобие смеха. - Садись в кресло, сегодня я порулю. - Как скажете, мой генерал. - Я адмирал. - Ой, а давай без этой мишуры с ролевыми играми. - Сел? - Сел. В нашей стране вообще очень легко сесть. - Лёш, - мрачно одёргивает Малой. - Я карабкаюсь к тебе на колени, придвигаюсь близко, так, что кончики наших носов соприкасаются. Начинаю гладить фалангами пальцев по лицу, трогая, ощупывая. От тебя так приятно пахнет, мне хочется впитать этот аромат каждой клеточкой. Я трусь своей щекой о твою короткую щетину и очень ласково целую в губы, ногтями поскрёбывая по груди, стараясь ещё больше возбудить. - Моими сосками сейчас можно резать стекло, - честно признаётся Квашонкин. - Тебе хорошо, Лёш? - Да, солнце. Очень… - Так, ладно. Что там дальше…Эммм…Как ты смотришь на то, что я просто поёрзаю на тебе минуту-другую? - Притирка всегда хороша для отношений, - тонко шутит рыжий в ответ. - Прижимаюсь к тебе, упираясь животом в тугие джинсы, беру тебя за запястья и кладу твои руки на свою поясницу, тараня своей грудной клеткой твою, утыкаюсь макушкой в кадык, спускаюсь ниже и целую в линию роста бороды…Хочешь так ещё? - Хочу дальше…И ты, я чувствую, тоже, - Лёша обхватывает ладонью привставший член, выдыхая глухо, с шипением. - Усаживаюсь перед тобой, протискиваясь ладонью к джинсам, заставляя тебя расставить ноги шире и начинаю медленно тянуть их на себя. - Стой, ширинку расстегну…А-а-ах… Этот комментарий был очень кстати, учитывая, что сашин член уже упорно требовал внимания и «говорящий мальчик» на время расслабился с долгожданным и приятным ощущением, прикасаясь к себе теперь совсем не так, как наедине с ноутбуком и растиражированным силиконовым сексом. - Подползаю ближе (не бойся, я тут подушку подложил, синяков не будет!), глажу твои колени, пробегаюсь пальцами по лодыжкам и щиколоткам и, наконец, отодвигаю ткань твоих боксеров. «Перестань» - сказал бы Квашонкин в любой другой ситуации. Но этому смерти подобному мальчику можно простить всё. А так и есть – смерть приходит, не спрашивая, выкачивает из тебя душу. Ну или что-то другое, в физиологическом эквиваленте, сопровождаемое сладостными спазмами. Малой продолжает описывать наглые тискания, и оба понимают, что стонут уже в унисон. - Знаешь, что я делаю теперь, Лёша? Знаешь? – Малой кричит не своим голосом, и ему откровенно наплевать на то, что сейчас он похож на одну из тех переигрывающих актрис, на которую кто-то просто жарко посмотрел, а она разыграла такую сцену, будто ею овладевают сразу трое. - Да, Санечка, скажи, что, - преподаватель ошалело ловит пересохшими губами наэлектризованный воздух. Кажется, этой энергии хватит, чтобы снабдить целый жилой квартал в Кузьминках. - Ловко проскальзываю к тебе под боксеры, осторожно водя рукой, то прижимая, то поглаживая. Поднимаюсь выше, надавливаю подушечками пальцев на живот, выцарапываю кончиками ногтей кольца…Приятно? - Спрашиваешь ещё, - Квашонкин пытается ухмыляться, - продолжай, Саш, пожалуйста…Ох… - дышит всё надсаднее. - Стягиваю с тебя боксеры, целую всю поверхность живота, оставляя тёплые следы, обхватываю зубами кожу, слегка оттягивая, вдавливаюсь в пупок, кружу языком ниже и снова мну ногтями поверхность кожи, несильно впиваясь и ласково перебирая, - Малой входит во вкус, откидывает лихую гриву назад и продолжает, облизываясь и сильнее обхватывая свою плоть рукой, - вывожу кольца языком, ещё нежнее, чем пальцами, спускаюсь по полоске от пупка к основанию твоего члена… «Пиздец. Пиздец. Пиздец.» «Ну и кто теперь главный, Лёш?» Вся изящная словесность катится к чёртовой бабушке, Квашонкин начинает жить по новым законам. А Малой просто нахуй свергает власть и переписывает Конституцию. С ним можно перестать существовать, это точно. - Мой язык трётся совсем рядом, у самого венчика…Надавливаю с небольшим усилием и мягко притрагиваюсь пальцами. Мои волосы щекочут твой пресс… Сладко…Хочу попробовать тебя, а-ах… «Ох, нифига, у него длинные волосы!» Чувствуя всполохи в нервных окончаниях, Саша, хныча, изливается, хлопая мягкими светлыми ресницами, наблюдая плывущие перед глазами цветные круги – как бензиновые разводы. И принимается доласкивать Лёшу. - Сжимаю головку двумя пальцами легко-легко, как цветок. Дышу на неё и осторожно целую, вбирая в рот крайнюю плоть…Отпускаю мягко… Сашин голос становится более томным, тихим, согревающим, слова – аккуратнее. - Оголяю головку, любуясь её упругостью. И опять прячу, шевелю пальцами, быстро, как фокусник. Делаю так несколько раз. Сыграем в прятки, а, Лёш? По ту сторону уже происходит что-то невообразимое. Как и по эту, впрочем. - Нахожу уздечку сразу, совсем немного покружив около…Вот так…Лёш, погладь меня, пожалуйста… Саше кажется, что если тот ответит, ему и плакать расхочется от всего этого чувственного накала. Но, скорей всего, хлынет опять как из ведра. Что ты за человек-дождь, Малой, объяснись, эй? - Блин, Сань, хорошо-то как…Глажу, конечно…Вот так… - Ты скоро, Лёш, да? - Скоро…Ты не отключайся только, молю… - Я с тобой. Чуть шевелю языком, втягиваю кожу осторожно…Прикрываю глаза, чувствуя твои руки на затылке, опять втягиваю, смыкаю губы крепче, - продолжает, слушая короткие стоны, - быстрее двигаю головой, наслаждаясь ощущением поглощения… Лёша крупно дрожит, представляя себе поступательные ласки, с каждой миллисекундой становящиеся всё смелее. - Чувствую, как сжимается твой член и наливаются жилы… Бесконечный монолог Малого обрывается – их счастье, что не из-за звонка будильника. А из-за того, что Квашонкин отдаёт ему всего себя. Безвозмездно. Опустошается, чувствуя, что сбросил какую-то непосильную ношу, становится мягким, тихим, удовлетворённым котом снова. Хоть его и погладили против шерсти сегодня в институте. - Санюша, я не знаю, как тебя отблагодарить. А хотя нет, знаю, чего это я. Спокойной ночи, малыш, спи сладко. - Спокойной ночи. На счёт Малого поступает оплата по двойному тарифу.