Малой и две древнейших

Для Саши Малого лето – это маленькая смерть. Разъехавшиеся друзья, от которых и так – одно название, плавящийся асфальт, раскалённый бетон, экзамены и ещё примерно 100500 удовольствий. Возможно, он выдумывает себе проблемы из пустоты, но по ощущениям в голове сейчас трещина размером с ущелье между платформой и пригородными поездами. Уши буквально залеплены эйрподсами – студент чувствует себя современным Одиссеем, спасающимся от лишнего тлетворного шума. В кое-то веки ему в слуховой проход льются не приторные речи клиентов, а полезный материал, надиктованный им же самим в голосовых. Подготовка к устному экзамену по культуре речи не дремлет. Чего не скажешь о Квашонкине, который вконец окошатился и прикорнул под электрическим солнцем в уютном ректорском кабинете. А Кострецов, предусмотрительно наливая усталому преподавателю кофе, и не думает его прогонять. Миша тоже строит из себя главного – бывает, развалится в кресле, вертя в руках вафельную трубочку и представляя, что это кубинская сигара. - Лёш, а ты знаешь, в чём разница между вафельными трубочками и некоторыми людьми? - Ну? – продрав глаза и потягиваясь каждым из позвонков, спрашивает получеловек-полукот. - Первые пусты только наполовину. - Смешно, Миш. В стендап не думал податься? - Меня и здесь неплохо кормят. - Врёшь, как дышишь. Когда там к тебе твоё ненаглядное литературоведение придут сдавать? - Так часа через два, после тебя. Ты вон иди, Приходько с Лолаевой автоматы поставь. - Да, пойду, а то залежался что-то я. - Как фрукт в холодильнике. - А сейчас не смешно, думай ещё. Кострецов задумчиво достаёт из ящика стола киви с приклеенными глазами, капризно смотря на своего маленького волосатого друга, вздыхая: «один ты меня понимаешь» (это не то, о чём вы подумали, мои маленькие озабоченные читатели). «Ты кончал…литературный институт, и в чём, и в чём, в культуре речи ты был крут» - переделывает Саша нафталиновую песню Сенчуковой. - Здрасьте! – длинноволосый приветственно машет ладонью в стиле Даши-путешественницы, наблюдая, как из аудитории выходят Ира и Ариана, обмахиваясь зачётками. - Молодой человек, Вы к кому? – хмурится Квашонкин, отхлёбывая остывший кофе и наблюдая за ошалелой чайкой, бьющейся в толстое стекло. - Сдавать пришёл. Культуру и речь. - Прямо сразу и то, и то? В рыжей голове метаются сразу две мысли: «почему меня окружают шутники?» и «почему мне кажется, что этот голос я уже где-то слышал?». Голос из прекрасного далёка. Ну как же. Пищал там что-то с галёрки, котёнок маленький. Или нет? «Или я сошёл с ума, или одно из двух». - Садитесь, Раковских, готовьтесь. Хочется сделать перекур, но из аудитории линять неохота. Да и глаз да глаз нужен за этим славным малым. Какое-то странное недоверие питает преподаватель к этому патлатому чуду природы. Стойте…Малой? - Раковских, вас же Саша зовут? - С утра звали так. «Моё любимое имя!» - в голове на репите начинает играть та фраза с взаимоприятных ночных созвонов. Рыжий бьёт себя по лбу, оглаживает лицо, почёсывает подбородок, пытается всё осознать и вернуться в реальность. «Ещё и волосы длинные!» - доходит до него внезапно. Как до того жирафа, который большой, которому видней и который в антилопу втрескался. - Подойдите ко мне, Саша. - Я ещё не готов. - Не важно. Просто подойдите. И так переволновавшийся студент превращается в крохотный комочек нервов и, сжимаясь, опасливо направляется к парте, на которую указывает мужчина. - Я гарантирую Вам полнейшую конфиденциальность. Просто ответьте: Вы подрабатываете где-то? - Да, по вечерам. А это что, соцопрос? Вот непонятно, к добру это или нет, что Саша толком не умел различать голоса, слишком уж много их поселилось в его телефонной трубке. Но голоса – не члены, грех их не различать. - И используете язык по работе? - А…Да, самым прямым…образом. Подождите, к чему Вы клоните? - Саша, - Алексей Александрович предпринимает титанические усилия, чтобы его голос не дрогнул. А потом и сам не замечает, как поднимается с места и берёт испуганного студента за плечи. - А что происходит? – ошарашенно шепчет Малой, который очень не хочет, чтобы их услышали. - Санечка, - рыжий ослабляет хватку, отстраняется, держится мягче, надеясь, что вот теперь-то его ненаглядный мальчик всё поймёт. - Так, стоп! – то ли шипит, то ли рявкает длинноволосый, тут же жалея об этом. - Я твой Лёша, - упавшим голосом сообщает преподаватель. Молчит, смотрит в пол, цыкает зубом. Ожидает какой угодно реакции, вплоть до истерики и пощёчины. Уже проматывает в голове вариант, что Саша, его милый, ласковый Саша, теперь обретший для него очертания и став больше, чем голосом, скорее продаст своё тело тысячам людей, чем поцелует его. И не может перестать думать о том, что вопреки всей искренности, безграничному теплу и доверию, их связывают кредитно-денежные отношения. Но понимает, что влюблён в Малого. Гибельно, непоправимо, до дрожи и утраты причинно-следственных связей. Но так нельзя, рыжий – дурак, плохой, плохой… Студент поднимает на него приобретшие какой-то загадочный блеск глаза и сейчас выглядит как ребёнок, который узнал, что Деда Мороза не существует. - Алексей Александрович, - он делает шаг навстречу, но всё ещё кажется, что их разделяет пропасть. - Разве нам нужен этот официоз? – уточняет Квашонкин, улыбаясь через силу и вдруг чувствует, что Саша по-кошачьи вкладывает свою ладонь в его. Хочется опустить руку на талию студента, повальсировать. Но Культура и Речь, эти две подружки-неразлучницы, ждут. И, судя по всему, будут ждать ещё долго, если Саша и Лёша немедленно не прекратят.