Cinabre écarlate

      Не каждому хватит сил, смелости и стойкости, чтобы напрямую встретиться с явно что-то значащим человеком. Это всегда страшно, даже просто осознание того, что человек, способный перевернуть твою жизнь с ног на голову существует где-то совсем рядом. Он тут, рядом, он есть, он жив. И в любой момент вы можете просто столкнуться по глупости: в кафе, на улице или магазине.       И это страшнее всего. Не потому, что это просьбы твоего покойного возлюбленного, нет, вовсе нет. Просто потому что понимаешь, что встреча с этим человеком способна перевернуть всю твою жизнь с ног на голову. Изменить мнение о привычных вещах, поменять устои на свои собственные. Дазая до дрожи в коленях и неприятного узла тревоги внутри живота пугала любая мысль о том загадочном Накахаре. А, возможно, Дазай просто боялся признать свою слабость и это совершенно нормально: многие боятся привязаться к кому-то и после глупо разочароваться, увидев разрез ожиданий и реальности.       Уже однажды Осаму привязался, позволил чувствам взять верх над разумом и к чему это привело? К разбитому сердцу, дикой скорби, разбитым в кровь костяшкам и нескончаемой тоске, что все еще под эгидой суицида незаметно бегает за ним по самым пятам.       Только вот судьба-чертовка явно любит этого вихрастого высокого парня. Ни одна из его попыток покончить с собой не увенчалась успехом. Каждый раз что-то мешало умереть, словно вытягивало его всеми силами за руки, тыкая носом с криком: «Живи, черт возьми! Смотри, ты тут, ты жив, мать твою открой глаза, ну же!» Только открыть так и не получалось. Осаму в упор не видел смысла в свой жизни, а она приобрела всю ту же привычную и даже родную серость и блеклость, что и много лет назад, до роковой встречи с парнем по имени Ода Сакуноске.

***

      Дазай решился навестить могилу своего умершего близкого человека только спустя, как казалось ему самому, сотню веков. Прошло чуть больше года. И, в один из на редкость солнечных дней осени Осаму просто по пути к офису увидел цветочный магазин. Его взгляд приковал букет нарциссов. Ярких, совсем свежих желтых нарциссов, что буквально смотрели на него со стороны стеклянного прилавка. И тут в сердце кареглазого что-то защемило. Он не знает, да и думать, не хочет знак ли это свыше ил просто самообман, но рванул купить этот букет, как сумасшедший. А разве он нормальный, хах? О нет. Ни один человек, поглощённый тоской не имеет права называться нормальным. Так Мори, когда-то давно в детстве учил еще совсем Осаму человеческим слабостям и почему они, собственного говоря, слабости. Путь от Центра Иокогамы до Токийского залива, а после уже до небольшого кладбища занял чуть больше двух часов с пробкой вдобавок. Везение уж очень не вовремя повернулось к Осаму задницей, ой как не вовремя. Понял это шатен уже в такси, когда по стеклам стали барабанить со всей силы капли дождя. Ну, что ж, все не так уж и плохо, да? Дождь, душно. «Это не небо плачет, а я сам, внутри себя», - даже успело промелькнуть в каштановой макушке.       Зайти за ограду кладбища, а после огибая множество холодного камня, отдающего фантомным запахом смерти и найти совсем одинокую, но самую “теплую” могилу среди всех, около раскидистого дуба на небольшом бугре не составило труда. Будто что-то или даже кто-то все время ждал его здесь, будто кто-то искренне рад тому, что его навестили, что он видит сейчас Осаму пред свой могилой.

Или же это самообман?

– Здравствуй, Одасаку… – голос неприятно дрожит, внутри горла встает комок, а сердце на минуту, не меньше, замирает. Парень садится на корточки перед холодным, темным от капель дождя камнем, проводит со всей лаской на которую только способен по буквам, аккуратно выведенным на могильной плите, сдерживая поток всех тех чувств и эмоций, что норовят выйти наружу, через слезы. – Больно понимать, что когда-то я видел тебя живым и улыбающимся, а сейчас, все что от тебя осталось лишь холодный камень. О да, я знаю, что ты злишься, что я не приехал к тебе раньше, что ты ждал меня все это время. Но я не мог. Я и сейчас не могу, прости меня. Мне не хватает сил, чтобы нормально тебя навестить. Не держи на меня зла.       Это, наверное, немного странно: говорить с могилой. Но ведь многие, как знал до этого по рассказам Дазай, многие так делают. Просто, чтобы высказаться близким людям, которые давно ушли, но все равно ощущаются теплом где-то внутри. И это даже не кажется бредом, нет.       Только сил на то, чтобы остаться тут хотя бы на 10 минут, правда, нет. Ему больно, нескончаемо больно. Даже если боль эта протекает в пассивной форме, внутри все равно все разрывает на части от осознания, от потери и утраты, от пустоты и серости. В тот день Дазай потерял последнюю надежду на чувства, а не только близкого ему человека. Единственного близкого человека. Цветы аккуратно ложатся около могилы, с резного камня ладонью скидывают опавшие листья.       Уже удаляясь от могилы к выходу с кладбища, Дазай резко останавливается, повернувшись корпусом к камню, проговаривая в половину голоса бархатного: – Я любил тебя до твоего последнего вздоха, Одасаку. – мужчина быстрым шагом удаляется прочь от кладбища к воротам, где его ждет все то же такси. Удаляется, зная, что вернется сюда еще очень нескоро.

***

      Чуя Накахара является обычным мальчиком 14 лет. Ну или не совсем уж и обычным, как минимум на первый взгляд. Чуя с самого рождения относился к хафу[1], что в еще более раннем детстве становилось причиной для насмешек. Дети могли придумать кучу измывательств и задираний к столь неординарной мальчишкой внешности. А внешность Чуи и правда, из ряда вон выходящая для стран Азии: яркие, словно горящий в самом разгаре костер, рыжие завивающиеся на концах волосы, аккуратные, но резкие черты лица с тонкими губами и абсолютно прямым, но тонким носиком. Но даже не цвет волос и россыпь веснушек отличали его от серой массы, а глаза. Глаза у Накахары были похожие на ледяные льды айсберга где-то у самого сердца. Настолько яркого голубого, даже больше отдающего в синеву глаз мало кто видел в своей жизни. Причем радужка глаз была настолько плотной, что не было ни единого светлого или более темного вкрапления. Глаза Чуи казались не по-человечески красивы, а взгляд мальчишки завораживал.       Еще одной причиной для постоянных насмешек Чуи было его происхождение. А точнее его отсутствие. Мальчика просто на просто сирота, который не знает ничего о своих настоящих родителях. Кроме того, что они были европейцами, и то вывод этот появился только благодаря наблюдением за собственной внешностью и привыканием к тому, что ты не такой, как все вокруг.       Когда Чуе было чуть больше 7 лет из приюта его забрал его нынешний опекун: Артюр Рембо – адвокат из Франции, самого сердца Европы, что приехав по работе в Японию просто не смог уехать обратно на родину. Чуя правда стал ближе к более осознанным подростковым годам считать Рандо, как его звали все японцы из-за сложности имени, свои отцом. Между ними были легкие отношения, понимание. Рандо всегда все силы бросал на то, чтобы помочь любимому и единственному сыну, пускай и не кровному, вылечиться.       С самого раннего детства у рыжего мальчишки стоит диагноз: ишемическая болезнь сердца. Это постоянные боли, отсутствие нагрузок, тошнота и недомогание. Это крайне тяжелая болезнь, особенного, когда ты активный ребенок, который хочет веселиться прыгать и скакать, а не просто сидеть и переживать, как бы не отъехать на тот свет. Чуя и не переживал. Не переживал даже тогда, когда отец после очередного рейда по больницам из-за обморока и кучи анализов сказал о том, что болезнь Чуи развилась и приобрела термальную стадию. Чуи необходима пересадка сердца в 14, мать его, лет. И это страшно, страшно, что в один момент тебя может просто не стать в столь юном возрасте.       Только Чуя вот не боялся. Принимал свой недуг, как должное, терпел и понимал, что если умрет, значит так оно и должно быть, значит столько ему и было отведено изначально. Так он думал, пока не познакомился с Одой Сакуноске.       Ода показался Накахаре чистым и светлым, добрым и бескорыстным человеком. Они просто лежали в одной больнице, часто проводили время вместе. Чуе было комфортно рядом с Сакуноске: спокойным рассудительным взрослым, а не истерическими сверстниками с буйством гормонов. Ему было интересно слушать о взглядах, слушать даже о вещах, который Накахара сам не понимал в силу. Ему было просто интересно слушать человека, чей жизненный опыт настолько богат и на беды, и на радости. А потом в один момент совершенно случайно Чуя услышал разговор Оды с Рандо и внутри все перевернулось, а все чувства, смешались в мальчишке в кучу.

Почему..? Зачем это все..?

      Он не мог не задать этого вопроса прямо… Не мог не задать вопроса от которого зависела теперь уже не только его жизнь, но и жизнь самого Оды. – Ода-сан, я могу задать Вам очень тяжелый, наверное, вопрос..? – Чуя честно старается сохранить всю ту уверенность, всю ту закалку, сжать волю в кулак, не проронив ни слезинки. Ему нужно знать правду какой бы она не была. – Конечно, Чуя. Что тебя волнует? Эй, ну не переживай, все хорошо. – Ода всегда таким был. Всегда протягивал руку, всегда трепал рыжие густые волосы, улыбаясь лучезарно-лучезарно. – Почему.. почему Вы хотите, чтобы Ваше сердце пересадили мне..? Я случайно, случайно услышал, как Вы разговаривали с папой об операции. – немного хриплый голос рыжего дрогнул, а глаза будто сами опустились на руки в черных хлопковых перчатках, сжимая одеяло в кулаки. – Все просто, Чуя. Если я не могу сохранить свою жизнь, то я хочу сохранить ее тому, кто этого действительно достоин. Ты прекрасный мальчик, умен и понятлив, сообразителен по годам. Я не могу отсрочить свою жизнь, перенести время вперед или излечиться по щелчку пальцев. Но я могу помочь сохранить жизнь тебе. Я не просто могу это сделать, я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Ты еще совсем ребенок, а дети должны страдать в последнюю очередь. Я вижу, как в твоих глазах горит тот огонек жизни, вижу, как ты не хочешь умирать, как принимаешь свою смерть как неизбежное. Но это не так, Чуя. Ты заслуживаешь право на жизнь, какой бы тяжелой она не была. Жизнь некоторых людей стоит того, чтобы отдать частичку себя. И мне правда хотелось бы, чтобы эта частичка не просто вселила в тебя веру, что ты имеешь право прожить полную счастливую жизнь, но и помочь тебе осуществить это.       Мир Чуи никогда еще так сильно не переворачивался с ног на голову. Встреча с Сакуноске Одой, все то, что он сказал и сделал для него стало отправной точкой в жизни Накахары Чуи. Именно в тот день, после успешной операции в больничной пустой палате рыжий мальчик понял, что почувствовал, что такое жизнь.

Чуя родился 29 апреля. Ода умер в белый день, 14 марта. Чуя “родился” в день смерти Оды.