Сахарный сироп

Утро наступило слишком неожиданно, быстро и несвоевременно. У Кацуки позабытый патруль в одном из районов, у Деку задание, на которое его вызвали, пока тот судорожно собирался в номере. Бакуго возненавидел то, что встает треклятое солнце, захотел остановить Землю, просто чтобы не наступало утро на их половине, глупо надеясь, что это каким-то образом вообще возможно. А на патруле, разбираясь с очередной бандой «ранних пташек», выползших с рассветом, он не чувствовал ничего, кроме въедливого запаха чертовой карамели. Потому что все тело было в Деку, с ладоней так и припекало содрать кожу, чтобы не задыхаться раз за разом. Потому что опьяняет, манит, рассредоточивает не по-детски и бьет башкой о каменные стены. Об их ночном рандеву так никто и не узнал. Никто, кроме Киришимы, пожалуй. И, может, Очако со стороны самого Изуку. Ну, может капельку просек Шото, который уж слишком ехидно (особенно для себя) скалился на Бакуго этим же днем позднее, встретив на улице. Тогда в голове Кацуки тысячу раз взорвал Двумордого, еще сто расплавил и около двухсот раз стер в пепел. Оказалось вполне эффективным методом борьбы с гневом. Бакуго возвращался домой в странном настроении: в нос забился сладкий сахар, который чувствовал только он, волосы привычно пропахли гарью, а кончики были в саже; ему было отчего-то неспокойно, но в то же время глупая удовлетворенная улыбка еле сдерживалась образом надменного героя. Горячий душ приятно расслаблял, усыплял и дарил чувство спокойствия, которое было редким явлением для Бакуго. Вот только уже на кухне, во время готовки ужина, рука постоянно хватала телефон, проверяя сообщения, новостные ленты и геройские сводки «для своих». И снова по кругу, пока очередной кусок не обжег язык — это отвлекло совсем ненадолго. Почему-то стало обидно, до смешного обидно, что он не написал. Но Кацуки тут же одернул себя от подобных мыслей, вполне реально треснув по лбу ладонью. Вместо тупой обиды пришло вполне нескромное волнение. Не к месту вспомнилось выражение лица Деку, когда ему докладывали информацию по делу: определенно было что-то серьезное, раз не терпело никаких отлагательств. Это напрягало. Все дыхательные гимнастики, которые загуглил Бакуго, привели лишь к тому, что у него задымились ладони. Нахуй это, лучше вообще не дышать. Еще через час появился свежий репортаж с места событий и отрывки видео от очевидцев. За скоростью Изуку еле поспевала камера, а интервью взять так и не получилось. Деку очень нетипично быстро пропал из поля зрения собравшейся уже было толпы. А потом в квартире раздался звонок. — Кого принесло так поздно, блять? — Бакуго прошел до двери и открыл, готовясь взорвать лицо человеку за ней. Мало ли, кто это. — Привет, Каччан. — Деку? Какого ты здесь… Почему ты, блять, в таком состоянии поперся не в больницу, а ко мне?! Изуку выглядел устрашающе. Как профессиональный герой, Бакуго давно свыкся почти с любыми своими травмами или травмами коллег. Но Деку где-то в воспаленной части мозга все еще был тем самым пятнадцатилетним парнем, на переломы которого было больно смотреть. Кацуки втащил его в квартиру, закрыл дверь и устало выдохнул. Было похоже на родителя и ребенка, который вновь притащился домой с разбитыми коленками и порванной футболкой. Только разбитым был, на первый взгляд, весь Изуку в целом, а порванным был его костюм. — Прости, что так внезапно, я просто захотел тебя увидеть. Сейчас. — Ты меня в могилу сведешь своими феерическими появлениями. Так, — Бакуго прикрыл глаза и раздраженно заворчал, — Сейчас идешь на кухню, садишься там и сидишь, пока я не приду. Только попробуй что-то сделать сам. Деку сопротивляться не стал. Он устало поплелся по коридору в указанном направлении, грузно свалился на самый близкий к нему стул и опустил голову на руки, сложив их на столе. Кацуки достал из кармана телефон, где неотправленным светилось сообщение: «Ты живой, Деку?» Оно было стерто, а в руках через минуту оказалась аптечка из ванной. Деку, так и сидевший в том же положении, практически не шевелился, тяжело дыша. — Деку, дай мне тебя осмотреть. Тебя сильно ранили? — Бакуго осторожно опустился перед ним на соседний стул, поставив увесистую аптечку на стол. Изуку поднял тяжелую голову, вслушиваясь в слова парня напротив, словно пытаясь вспомнить человеческую речь в принципе. Бакуго выругался себе под нос, с укором окинул взглядом это побитое нечто и все же решил потащить его в ванную. Он усадил Мидорию на все тот же стул, который принес с кухни, парень в его руках таял, как сахар в горячей воде, засыпая на ходу. — Придурок. Давай, раздевайся, будем тебя латать, кусок неразумного идиота. — Прекрати говорить, что я тупой, Каччан. Я и без тебя прекрасно все понимаю, — эти слова дались с небольшим трудом, окончания проглатывались. — Нет, не прекращу. Ты весь побитый и еле стоишь на ногах, но пришел ко мне. Хотя, учитывая то, что на тот момент по телеку еще вели прямой эфир, ты ко мне с причудой буквально долетел. Так? — дождавшись почти незаметного утвердительного кивка, Кацуки продолжил свою тираду, стягивая с несмышленого идиота остатки костюма. — Отлично. И потратил оставшиеся силы на это. — Каччан. — Я просто… волнуюсь, окей? В следующий раз предупреждай перед подобным дерьмом, что мне нужно будет верной женушкой ждать возвращения блудного Деку. А то только выслушал что-то стремное утром и свалил. Я хотя бы координаты с одиночных заданий высылаю красному придурку, чтобы знали, где искать мой возможный труп. И прекрати геройствовать в одиночку уже. Ты не сдохнешь раньше меня, понял? — такое неожиданное откровение выбило оставшиеся куски сознания Деку куда-то в стратосферу, оставляя иррациональное желание плюнуть на все свои травмы и кровь и поцеловать Кацуки, обнимая следом. — Странно слышать о том, что ты посылаешь координаты кому-то еще на случай непредвиденного. Когда мы поменялись местами? — Мы и не менялись, ты всегда лез на рожон даже больше меня. Я просто делал это более вероломно, вот и затмевал твои безбашенные подвиги, — Кацуки гордо хмыкнул, стирая с очередной раны на правом боку застывшую кровь. Изуку промолчал. Он даже в какой-то момент своей жизни забыл, насколько же хорошо его знает этот блондин. Это веселило, какой-то полузадушенный истеричный смешок вырвался сам по себе, от чего Деку поморщился и зашипел: широкий порез вместе с гематомой на спине немного разошелся от резкого движения телом. — Сука, что это была за причуда такая? Или он тебя на кусок арматуры опрокинул? — Кацуки был слишком наблюдательным, чтобы не заметить все это. — Хах, не опрокинул, конечно, но слегка поцарапал каким-то большим ножом. Нашелся очередной подражатель Стэйна, но был психом полнейшим, вот и отправили меня, чтобы побыстрее с ним разделаться. — По твоему виду, разделывали там только тебя, — Изуку рассмеялся, через мгновение застонав от тупой боли все в той же спине. — Ай, не смеши меня, пожалуйста! — Да ты просто ржешь со всего, что я говорю, гребаный Деку! И хватит уже мешать мне, я второй раз пытаюсь что-то сделать с этой раной на спине. Пластыри были на более мелких порезах и ссадинах, которыми оказались покрыты предплечья и какая-то часть левой ноги. Голова сильно повреждена не была, что радовало Бакуго сильнее любого первого места в рейтинге: не хватало только очередного сотрясения этому идиоту. На животе были синяки от ударов, а на спине тот самый порез, задевающий собой правую лопатку и уходящий рвано в бок — видимо в этот момент Изуку извернулся, уходя от более глубокого удара. — Один вопрос, почему на тебе столько, мать его, порезов, словно ты использовал от силы три процента причуды? И хотя бы постарайся не дергаться пару секунд, будет неприятно. — Пришлось поначалу быть осторожнее, потому что он ошивался рядом с… Блять, — Мидория послушно остался на месте, вцепляясь руками в колени. У Бакуго откуда-то оказались чертовы хирургические принадлежности, он пытался быстро зашить несколькими стежками расползающуюся рану, — Господи, Кацуки. Черт, так вот, рядом были гражданские, он почти схватил кого-то в заложники, поэтому надо было остаться с ним наедине. А до этого он смог изрядно меня потрепать. Самому все это не нравится. Деку сжал край домашней футболки Бакуго вместо своих коленей, когда тот делал последние швы и завязывал узелок. Кацуки медленно и аккуратно нанес мазь на гематому, которая так некстати была практически в том же месте, стараясь не трогать лишний раз свежую рану. Холодная субстанция должна помочь облегчить боль от удара и от пореза в том числе. — Все, дыши, Деку, — и он выдохнул шумно, не переставая комкать футболку. Больше видимых необработанных повреждений не оказалось, Бакуго устало собрал аптечку, убрал обратно в шкафчик под раковиной, выкинул все, что оказалось в крови, включая мокрое полотенце, которым он отмывал раны. Он помог Деку встать, поддерживая за талию так осторожно, словно тот сейчас рассыплется в пыль прямо ему под ноги. Бакуго бы не удивился этому. Выключив свет везде, кроме спальни, Кацуки посадил Мидорию на кровать, зевнул протяжно и тихо спросил: «Все хорошо?» В ответ последовало неразборчивое: «Да, спасибо, Каччан». Этого было достаточно, несмотря на явную ложь. У Деку тряслись руки от недавнего зашивания на живую. У Кацуки раздирало горло от того, что пришлось этим заниматься. И Деку явно было до сих пор больно. Бакуго по себе знает, что количество сломанных костей или поврежденных органов никак не уменьшает последующую боль от таких же травм, иногда даже хуже, потому что по новой ломают, бьют в те же места, распарывают кожу со старыми шрамами. Но Деку молчит, когда чужие глаза выжидающе смотрят, он пытается хоть как-то лечь наконец и уснуть. Деку молчит, стискивает зубы и морщит нос, когда его подхватывают на руки и аккуратно кладут на бок, ложась рядом, целуя горячую щеку. Деку молчит, прикрывая уставшие глаза, когда одинокая слеза катится на подушку. Изуку Мидория устал. Он не знает, почему это самобичевание появилось именно сейчас, почему ему так хотелось подраться, получить синяки и упасть без сил. Его мозг отказывается работать нормально и просто посылает сигналы в разные части тела: увернись чуть медленнее, дай фору, а потом посмейся в лицо одними глазами, показывая: «Я справился сам. Снова. И положу всех». В такие моменты Деку чувствует в себе не свои эмоции, проживает такой неуемный запоздалый гнев, поднимающийся из самой глубокой тьмы. В это время он резче, жестче, оставляет на себе и противнике страшные ссадины, следы, пятна. Кацуки тоже молчит, не сверлит взглядом, дает в убаюкивающей тишине прийти в относительную норму. Под пальцами наконец-то расслабляются мышцы — уходит боль, — в голове приятная пустота. Он понимает. Чертовски понимает, потому что жил также: от битвы до битвы, от одной недели в больнице до другой. Понимает, потому что переживал такое же в одиночку, сознательно закрываясь от помощи, читая сообщения в чате и не отвечая, но Деку от этой помощи никуда не деться — Бакуго знает, насколько это рвет, знает, почему все произошло сейчас. У него самого на утреннем патруле чесались руки, чтобы что-то взорвать лишний раз. Но там повезло остыть благодаря карамели на языке и, как ни странно, хитрой улыбке Двумордого чуть позже. Они до боли похожи. Нет, они чертовски разные, зеркально отражают друг друга. Их мысли, поступки, слова — два берега одной мутной реки. У них один кумир детства, куча проблем, странная зависимость, гордость, льющаяся через край, и поломанные тела. Кацуки улыбается, гасит свет на прикроватной лампе, дает Изуку право уткнуться в плечо и судорожно вдохнуть, сжав в пальцах уже знакомую ткань. Они не спят еще полночи, потому что Деку вновь и вновь вздрагивает всем телом, словно ему холодно до самых костей, а Бакуго греет, греет, греет, пока оба не проваливаются в дрему до полудня.