Забытоe время

Несколько дней Карл пил свою печаль в баре. Быстро зарабатывая деньги, рассказывая истории, которые он помнит, и случайные подработки, где он мог бы использовать свои навыки из колледжа, просто чтобы пропивать разбитое сердце по ночам. – Нимрод. – Карл рычит про себя, ставит прохладный стакан и проводит рукой по хаотичным коричневым кудрям. Почему он позволил им уйти? Почему он стоял там, наблюдая, как они уезжают, даже не сказав им, как они заставляют его сердце трепетать, его тело дрожит, а щеки горят. От одной мысли о Мэйсоне и Джеке у него кружится голова. Виски комнатной температуры течет по его губам, острая боль обжигает язык и горло. Словно расплавленное золото стекает по горлу, оседает в желудке, сжигая скручивающую боль, которую он чувствует. В конце концов, это омывает его мысли, его разум, превращаясь в беспорядочное месиво того, что пробивается сквозь то, что осталось под этой копной волос. Больше всего он сожалеет о том, что не сделал рывок, не закрыл крошечное, но бесконечно малое пространство между его губами и их губами. Он хочет попробовать их, почувствовать их. Каждую ночь он лежит в постели, желая почувствовать их прикосновение, их губы на своей коже. Он задается вопросом, будут ли их губы такими же грубыми, как их кожа, потрескавшиеся как земля пустыни, и изношенными палящим жарким солнцем. И он задается вопросом, будут ли их поцелуи грубыми, как они притворяются, или мягкими и сладкими, нежными и добрыми, какими он знает, что они есть на самом деле. Ничто из этого сейчас не имеет значения. Он совсем один, его любопытство неутолимо. Почему он колебался? Карл был импульсивен, он преследовал всё, что задумал, без колебаний, без страха. Он прожил свою жизнь по прихоти — той самой прихоти, которая привела его на запад, которая увлекла его в их объятия, но когда это имело наибольшее значение, он испугался. И вот он снова один. Сам по себе. Это сожаление, которое, как он знает, останется с ним навсегда. Тяжесть на его плечах, затянувшаяся тень в его мыслях. Солнечный свет ослепляет Карла, предупреждая его о приближении ночи. Почти все вечера он оставался здесь, в салуне. После целого дня случайных заработков или погружения в размышления о том, чтобы взять интервью у трудолюбивых, увешанных драгоценностями шахтеров, он выслушивал истории и сожалел о том, что пришел сам. Но сегодня он не задерживается. Карл мог бы остаться здесь, погрязнув в алкоголе и тоске, подрабатывая случайными заработками до конца жизни. Но призыв Запада слишком силён — и это было бы несправедливо. Не для него, а для Мэйсона и Джека. Они спасли его, спасли ему жизнь, вылечили его. Не проводить же здесь свои дни, запивая свои сожаления. Его рассказы объединили их. Он будет продолжать записывать другие истории, даже если это будет в их честь. Итак, этим вечером он выходит из салуна, держа ноги под собой и выпивку в желудке, и продолжает идти к ближайшему сараю. Ходагс фыркает и топает лапой по земле, но его взгляд прикован к небольшому табуну лошадей, с нетерпением ожидающих своего обеда. В золотой час их плоская гладкая шерсть блестит на солнце, пятна высохшей грязи подобны холмам на холмистой равнине меха. Украшенная аметистами ковбойша перебрасывает тюк сена через забор, секунду наблюдает, а затем оборачивается. Она улыбается, увидев приближение Карла. — Вот ты где. Всё ещё думаешь купить лошадь? Молча, Карл кивает. Они оба поворачиваются, наблюдая за лошадьми, которые едят свой обед. Пастушка добавляет в корм овес, яблоки и морковь, зарабатывая радостное ржание стада. — Ты мало говоришь, да? Он мог. Но похоже, что эти два преступника украли его голос, а также его сердце. Он с трудом находит слова, составляет предложения, издает звуки. Но он это делает. — Мне было трудно привыкнуть к западу. — Довольно. Так какую лошадь ты ищешь? Карл переводит взгляд с лошади на лошадь. Белая лошадь, повелевающая стадом. Это напоминает ему лошадь Квакити, Оссиума. Легкая гнедая шерсть превратила солнечный свет в пламя. Подобно кострам, он, Сап и Квак сидели по ночам и рассказывали истории, пока не заснули. Молодой чёрный мерин с развевающейся на ветру гривой. Ему просто хочется провести по ним руками, как по угольно-черным волосам Сапнапа. — Я… не знаю. Я новичок в верховой езде. — Он смотрит на гордую ковбойшу. — Вы лучше всех знаете этих лошадей, кого бы вы порекомендовали? Низкий свист, сопровождаемый встряхиванием черных волос. — Чёрт возьми, дай мне подумать об этом минуту. Проходит больше минуты, пока Карл неуклюже стоит, шаркая ногами, прежде чем она снова отвечает. Пронзительный свист пронзает воздух, и голубая полоса вырывается из стада, едва не столкнувшись с состарившимся деревом забора. — Я думаю, вы с ней отлично поладите. — Как её зовут? — Карл перегибается через забор, неуверенно протягивая руку. Проведя пальцами по голубому чалому, он проводит прикосновением по ее серо-белой пятнистой шее, чувствуя мышцы прямо под поверхностью. — У неё нет имени, я нашла её в одиночестве, когда возвращалась с аукциона. Она просто последовала. Но она сильная, может пробежать весь мир, пока не устанет. Она самая милая лошадь, которую я когда-либо встречала— Она открывает ворота, позволяя кобыле приблизиться к Карлу. На его лице появляется улыбка, уже сблизившаяся с ней. — Поскольку ты новичок на западе, и я слышала, что ты планируешь много путешествовать, она может быть лучшим компаньоном в пути. Но сначала… как её назовёшь? Карл всегда ужасно дает имена своим питомцам. Кот по кличке Носок, рыбка по кличке Сок. Почему бы не поддержать тенденцию плохих имен. — Лазанья. — Лазанья? — Тон в голосе пастушки сочится замешательством, её переносица сморщилась, она застыла, когда она смотрит на него. Но Карл готов. Он влюбился в Лазанью, в её красивое серо-голубое пальто, в ее нежный характер. Даже то, как она грызет его волосы, надеясь найти еду среди его прядей. Он почти не забывает платить за нее, держит кобылу галсами, как учил его Мейсон, совершает короткую прогулку на закате. Это свобода, которой у него никогда не было прежде. В обозе, в паровозе и уж точно не в городе. Лазанья и он двигались как одна команда, два разума слились в один. Карл даже осмеливается перепрыгнуть через куст, а Лазанья ржет от восторга от собственной свободы. — Если бы только Мейсон и Джек могли видеть, как я еду сейчас! Это как выстрел в сердце, вспоминая мужчин, которые учили его ездить верхом. Карл останавливается на краю Алмазного рудника, глядя в сумеречную пыльную даль. Идя по грязной тропе, он может представить себя в первую ночь, когда он был на западе, в первую ночь, когда он встретил их, и они навсегда изменили его жизнь. Спасение его жизни. А потом ограбили его. Дважды. Потом снова спасают его жизнь и наполняет её таким теплом, такой радостью. Они научили его, что значит быть свободным. И именно эту свободу он будет использовать, чтобы путешествовать на запад, чтобы рассказывать свои истории. На этот раз он не повернется. Когда солнце садится, Карл щелкает поводьями и упирается пятками в погоню за солнцем. Погоня за историями. Черное пятно искажает зеленое море травы, словно масло, пролитое в море. Сажа танцует на ветру, дрейфуя в холмах Криворогов. Сапнап приседает, проводя пальцами по пеплу, затем подносит его к носу и нюхает. — Ты выглядишь как придурок. Что, ты собираешься узнать направление, в котором они пошли, по запаху? — Дразнит Квакити, прислонившись к Оссиуму. Он изо всех сил пытается проглотить боль потери Карла, но его грубая улыбка не достигает его глаз. Сапнап оглядывается через плечо, не уверенный, хочет ли он ударить Квакити или поцеловать его. — Возможно, нет, но, находясь ближе к земле, я смогу это найти. Квакити следует за указующим пальцем, обнажая выцветшую пепельную дорожку на фоне сухой коричневой грязи. Они оба следуют по ней некоторое время, их лошади плетутся позади, пока тонкие пепельные следы от колес не станут не более чем тенью в пасмурный день. — Ну, по крайней мере, мы знаем, что они бежали дальше на запад. Не сводя глаз с горизонта, Мейсон кивает. —Спорю, что они направились в Крид, я могу себе представить, что дымящийся обоз привлечет немало внимания. — Не теряя ни секунды, Сапнап бросается на Марс. — Давай найдём их. —Стой, стой, стой. — Джек бежит за Мейсоном, хватая своего парня за шпоры. — Я почти уверен, что два самых разыскиваемых преступника также привлекут внимание, а если ты не забыл Крид полон шерифами, офицерами и наёмниками. — Ты так говоришь, как будто мы не сталкивались с худшими ситуациями. — С громким стоном он запрокидывает голову назад. — Да ладно, Кью, почему бы нам не рассказать всему дикому западу, что происходит, когда ты имеешь дело с чем-то, что нам небезразлично? Минута молчания, Джек глубоко задумался. На долю секунды Мейсон испугался, что Джек застрелит его. Но появляется хитрая ухмылка, морщящая шрам на глазу Квакити, и его напарник со смешком поворачивает голову в сторону. — Хорошо, тогда давайте дадим им повод побояться дикой магии.