Копия

      Не помня, как добежал до машины, Клаус суетливо завёл мотор и уехал по неровной, пыльной дороге куда подальше от этого проклятого места. Где-то сзади раздавались тихие детские всхлипы и шёпот на незнакомом языке.       Затуманенный горизонт резал глаза. Пальцы на руле дрожали. В эту минуту всё показалось Клаусу таким ненастоящим и по-горькому смешным, словно чёрно-белый немой фильм. В горле встало что-то острое и скользкое. Он только сейчас почувствовал, что левая нога немеет от боли. Слишком торопился убежать. Так ведь и без трости вышел. "Чёрт возьми... — шептал он, руковом вытерая пот со лба — Ещё и женщину пристрелил, и мальчишку забрал..."       — Кто вы?.. — совершенно неожиданно послышалась немецкая речь. Буквы так неловко склеились в этот вопрос, что Клаус сперва даже не понял, что именно проговорил мальчик. Но он отчётливо услышал звуки родного языка.       Его охватила растерянность. Не зная, как ответить, Клаус сделал вид, что не слышал вопроса, хотел поверить, что слова адресованы не ему, что и это были всего-то мысли вслух на иврите, или списать на "показалось", но... Немецкие буквы выдали себя, как неудачно спрятавшегося в звенящей тишиной степи партизана.       — Кто вы? — повторился вопрос.       Под рёбрами что-то кольнуло и сжалось. Язык онемел, руки на руле сжались сильнее. Вопрос, всё же, для него. Но ответить адресат не смог.       Клаус не знал, сколько уже проехал и как давно начался его путь. Только красная стрелочка, кричащая, что топливо на исходе, заставила выйти его из полупьяного глушённого бреда. Пыльный воздух тяжело пробирался в легкие, производя кашель. Клочья облаков призраками размывались по небу.       "Это, всё-таки, не зверушка. На улицу его не выбросишь... — думал он, взглянув через оконную панель на мальчика. — Какой необдуманный поступок... Как глупо, как глупо!.."       Тяжело смотря на густую струю топлива, взгляд сделался масленным, по щекам пробежали мокрые дорожки. Размазав влагу, Клаус заметил на пальцах кровавые разводы. Закончив это дело, он достал из кармана платок, быстро вытерая лицо и продолжил путь. До ближайшего населенного пункта оставалось несколько километров. Эта мысль немного успокаивала его разволновавшийся мозг, словно болезнь, набухающая под черепом.       Остановившись в пригородной деревушке, он спохватился, что забыл переодеться и сменить номера у машины. Огляделся — вроде никого. Только городовой ходил между обшарпанных столбов и деревянных домов. Некоторые — ещё неотстроееными после последних кровавых событий. В некоторых уже протекала жизнь: тонкие струйки дыма завивались петлями, загибаясь в сторону. В матовых окнах расплывались силуэты проснувшихся женщин.       Клаус нерешительно стащил с плеч пальто и бросил на сиденье рядом. Вытащил из багажника пакет с чистыми одеждой и обувью, переоделся в машине и, ковыляя с тростью, подошёл к близ стоявшему киоску. Оказалось закрыто.       — Я могу вам чем-то помочь? — от хриплого голоса городового Клаус вздёрнул плечи. Сухой лицом старик, но с военной выправкой, подходил к мужчине.       — Доброе утро, — выкрикнул в ответ Кох, с трудом вспомнив, как будут эти слова по-польски. — Мне бы купить немного еды.       — Магазин в девять часов открывается. Да и от еды здесь одно название. Так: водка, мыло, спички, сигареты, хлеб, да верёвки.       — А сейчас сколько времени?       — Да уж Бог знает, сколько. Верно, почти половина восьмого... — его серые строгие глаза с оценивающим недоверием медленно изучали незнакомца. — А куда ж вы в такую рань дорогу держите?       Спица страха медленно проткнула его позвоночник, пронизывая каждую косточку.       — С сыном домой возвращаемся, у родственников на ночь оставались. — Клаус прикусил язык и его мгновенно обдало жарким потом.       — Вы можете здесь подождать, как магазин откроется.       — Нет, нет — затараторил Клаус. — Мы торопимся... Спасибо, всего доброго.       Чувствуя, как жар с головы переходит на грудь, руки и ноги, которыми всё сложнее управлять, Клаус еле доковылял до машины и поспешно уехал. Жар всё ещё крепкой хваткой держал его за горло. "Кажется, он что-то заметил, или заподозрил. Нет, этого нельзя допустить! Я переоделся, сменил обувь... Номера!"       Педаль тормоза сработала слишком резко, что он чуть не врезался носом в руль.       — Всё нормально? — повернувшись, спросил он мальчика. Но он лишь испуганно взглянул на него, утирая слёзы.       — Кто вы? — опять спросил он.       Деваться некуда. Нужно как-то ответить и успокоить ребёнка.       — Я... Друг твоего отца, понимаешь? Старый друг.       — Что с моими родителями? — этот вопрос прозвучал ещё более неожиданно, чем первый. В горле завязалось что-то горькое, челюсти задрожали.       — Им стало плохо, — выдавил из себя Клаус, чувствуя, как голос заметно захрипел и осип. — Понимаешь, иногда, когда людям становится плохо, они падают... Падают в обморок. И это нормально.       Неуверенный, что маленький собеседник понимает сложные немецкие слова, Кох растерянно повернулся назад. Но диалог ещё не закончился:       — Им помогут?       Под затылком где-то стрельнуло, а в глазах встала живая картина: окровавленный тела в белых одеждах, лица, изуродованные смертью, так по-домашнему обставленный коридор и багряные капли, расцветающие на деревянном полу.       — Помогут. — только и вымолвил испуганным шёпотом он и вышел.       Дрожащие руки отказывались сжимать ключ. Пальцы измазались в пыли. С большим трудом наклоняясь, периодически переваливаясь на здоровое колено, Клаус только и смог, что отвентить один болт. "Инвалид, чёрт меня возьми..." — злобно шептал Клаус. Где-то справа показалось лицо мальчика.       — Вы друг папы, да? — уточнил он тоже по-немецки, но уже не рыдая.       — Да, да... Я... Я его друг.       Тяжело дыша, он выпрямился и потянулся за сигаретой.       — А что вы делаете? — он выбрался из машины, встав голыми ногами на пыльную гальку.       — Ну куда босиком-то?! — взвопил Клаус и подхватил мальчика, усадив его на багажник.       — Откуда ты знаешь немецкий? — наконец спросил мужчина, всё ещё чувствуя, как грудь скалывает что-то. В кармане пальто он нащупал спички.       — Меня папа учил. Он сказал, что я должен знать язык врага, как свой.       Волна холода окатила его, как удар в солнечное сплетение. Плечи затряслись сильнее, язык отнялся.       — А вы откуда знаете?       Он это спросил так просто, и с таким искреннем детским взглядом, что Клаусу показалось, что это последние слова, которые услышал перед тем, как упасть в обморок. И лучше бы так произошло. Но он стоял, окутанный мандражём.       — Мне мой отец говорил тоже самое... — он не нашёл наилучших слов для успокоения детского любопытства. И натянул полуживую улыбку, в то время как глаза перекрылись матовой плёнкой.       — И он тоже вас учил?       — Да.