Руки, которые обнимают

      Виски был обжигающе терпким и даже, пожалуй, слишком жестким для Лоры. Но сейчас её устраивало жжение в горле и странное ощущение в животе. Немного самобичевания помогало справиться с чувством вины, которое так и не покинуло девушку полностью. Особенно сильным оно становилось, когда взгляд Лоры падал на несколько фотографий на письменном столе Трэвиса: там он был с братьями на одной, на второй – с племянником и племянницей, а третья и вовсе была семейная со всеми поколениями в одном месте. На них этот мрачный и грустный мужчина даже улыбался и казался беспечно счастливым. Калеб и Кейли на них были ещё маленькими, так что приезд цирка в это захолустье стал главным ударом для тогда уже немолодого Трэвиса.       Лора устроилась с ногами на старом кресле, а Трэвис сидел на скрипучем стуле – между ними на подоконнике стеклянная бутыль с виски и два больших стакана с янтарной жидкостью. Уже далеко не впервые они были наполнены и опустошены. В комнате витал запах табака, а пустая пачка сигарет отправилась под стол в небольшое пластиковое ведро, заменявшее урну. Лора предлагала открыть окно на перекур, но пошел предсказанный дождь, и брызги быстро довели обоих до нервного тика.       Один раз и пару сигарет стены переживут.       – Расскажи мне что-нибудь, – попросила Лора в какой-то момент. По стеклу сползали ручейки воды, за окном стало темным-темно, и комнату освещала лишь слабая настольная лампа, создавая почти интимную атмосферу. Хотелось говорить только шепотом. – Только хорошее. Например… какой бы ты видел свою идеальную семью?       Фантазии не могли быть грустными, верно?       У Лоры немного заплетался язык, и она, наконец-то, почувствовала себя достаточно пьяной. У неё в планах не было отныне всегда топить печали в алкоголе, просто этот день дался ей особенно тяжело. Да и с Трэвисом общение шло более гладко с ковром из вина и виски. Какие-то моральные стены падали, позволяя быть просто двумя людьми без прошлого и будущего. По крайней мере, без совместного прошлого и без серого будущего.       Взгляд темных глаз Трэвиса тоже уже был не таким сфокусированным. Он вообще развалился на своем скрипучем стуле, расслабившись. Было даже в какой-то мере приятно видеть его таким. Трэвис взял стакан с виски, осушил его, налил себе снова на два пальца, и только после этого Лора услышала ответ на свой вопрос.       – Что ж… На самом деле, мне нравится быть старшим братом, так что Крис и Бобби остались бы на своем месте. Мне бы хотелось, чтобы Бобби был здоров, но только ради него самого. Он ведь… как большой ребенок. Когда я с отцом умрем, Калеб едва ли сможет позаботиться о нем. Пожалуй, было бы интересно иметь сестру. Представляю, как могла бы себя ощущать девочка, имея сразу трех братьев-защитников, отгонявших от неё всех ухажеров, – Трэвис улыбнулся мечтательно, и у Лоры не хватило духа вставить сюда какую-нибудь феминистическую фразу. В конце концов, детство этого мужчины проходило в восьмидесятые, а юность в девяностые. Совсем другое время и мечты. – Мама была бы менее строгой, а отец более энергичным и не таким замкнутым. Я представляю, как было бы здорово съезжаться на выходные или на праздники сюда, в родовое гнездо, вместе с женами и детьми. Наполнять большой дом детским смехом и запахом выпечки. Представь себе, Лора, человек двадцать – и все одна большая семья! – сидели бы на диванах и креслах в нашей гостиной перед старым камином. Смотрели бы кино или типа того. Это… была бы идеальная семья.       Лора слушала, уложив голову на кулак, взяв упор на лакированный подлокотник. Трэвис был таким типичным семейным человеком: много родственников, близкие связи, большой дом, совместные праздники. И много детей. Минимум, двое, если предположить, что шесть человек это два поколения плюс три жены и один муж, а остальные из двадцати – это дети.       – Наверное, было интересно расти с двумя братьями? Я одна в семье.       Трэвис улыбнулся, и улыбка это была такой искренней и любящей, что Лоре стало больно в очередной раз.       – Никогда не одиноко, это уж точно. Мы с братьями были довольно близки. Несмотря на то, что мама любила больше всего Криса, это не мешало моей любви к нему. Да и любви к матери тоже, хах. Я такой идиот…       – Любить свою семью – это не слабость. Думаю, им очень повезло с тобой. Может… у тебя есть старые фотографии? – это будет бередить что-то внутри Лоры, и она это знала, но сердце у Трэвиса болело дольше и сильнее. Если этот разговор за виски чем-то поможет, то почему нет?       К тому же Трэвис так оживился. Встал на нетвердые уже ноги и достал с верхней полки шкафа старый, запылившийся альбом. Вернулся мужчина уже не на стул, а на пол в ногах у Лоры. Видимо, рассчитывал, что так они оба смогут насладиться фотографиями. В целом, расчет был верный: Лора переложила ноги, чтобы они свисали с одного подлокотника, посильнее оперлась о второй подлокотник и свободную руку (зачем-то) запустила в черные волосы. Они буквально её гипнотизировали – такие густые и ещё практически не седые, несмотря на возраст. А ещё довольно мягкие, как оказалось. Трэвис вздрогнул, замер на несколько долгих секунд, но Лора не прекратила проводить пальцами по прядям, поглаживая, как большого кота.       Трэвису пришлось отвиснуть и всё-таки открыть альбом, положив его на согнутые колени, как на книжную подложку. Света было едва-едва достаточно, чтобы что-то разглядеть. Фотографий оказалось не так много, и они все были из детства братьев. Лора не смогла не улыбнуться, склонившись ближе:       – Ты был таким милашкой в детстве! Прямо черно-белый мальчик, – справедливости ради, почти все фотографии были черно-белыми. Но Трэвис выделялся черными волосами и глазами и белой, светлой кожей, несмотря на местное солнце. Крис и даже маленький Бобби выглядели более темнокожими на его фоне.       Судя по альбому, у ребят было довольно счастливое детство. Понятно, что на фотографии не попадала каждая минута их жизни (не как сейчас), но хотелось верить, что хотя бы в детстве Трэвису удавалось избегать взросло-тоскливых событий. Он даже рассказал про некоторые истории, связанные с фотографиями. А ещё вздыхал и иногда бодался в её руку, забываясь и выпрашивая дополнительную ласку.       Большой, черный кот, которого все считали почему-то источником бед и неудач.       Альбом закончился, а они так и не разошлись обратно на противоположные берега.       – Ты – хороший человек, Трэвис. Все мы совершаем ошибки. Но это потому что мы люди, а не потому что мы злые, – Лора говорила почти ему на ухо, не специально, конечно, просто тяжело ей было в тот момент контролировать своё место в пространстве.       Тишина была ей ответом. Пока через минуту она не прервалась:       – Наверное, если бы я всё ещё мог плакать, то заплакал бы. Спасибо, – искренность Трэвиса ранила глубоко в грудь. Лора отстранилась, чтобы залатать образовавшуюся дыру лавой алкоголя, заодно, подала наполненный стакан собеседнику. Всю бутылку они не осилили, но и того, что удалось, хватило.       Девушка коротко обняла Трэвиса за шею сзади – стакан, который держали слабые пальцы, упал и больно ударил мужчину по бедру. Несмотря однако на болезненный вздох, Трэвис даже не попытался отстраниться. Отстранилась Лора, сползая с кресла и кое-как добираясь до кровати. Видимо, у каждого в доме были такие большие кровати, явно не рассчитанные на одинокое существование. То ли намек, то ли непреднамеренная жестокость.       Её пятки потеплели, ощущая взгляд Трэвиса на себе. А потом шериф, кряхтя, тоже поднялся, убрал альбом и… собрался уходить. Лора просчитала траекторию его похода, нахмурившись. Сидело в ней что-то… что-то. Она не хотела давать этому определение, не хотела это анализировать. «Оно» появилось ещё в тюрьме, но было слабым и легко игнорировалось, пообещав сдохнуть без подпитки через месяц-другой. Оно питалось ласковым словом и делом, попыткой встать на её защиту.       Лора почти про «это» забыла. Пока Трэвис Хэкетт снова не появился в её жизни. И в такой неожиданный момент.       «Завтра я уеду отсюда и никогда не вернусь», – подумала тогда Лора, приподнимаясь на локтях и немного затуманенными голубыми глазами наблюдая за неуверенной походкой шерифа. – «Сейчас или никогда».       Ведь… нельзя отпустить то, что так и не получил, верно? А отпустить Трэвиса ей, как оказалось, тоже было необходимо.       – Ты оставишь меня одну?       Трэвис замер в дверном проеме. Даже сначала не оборачивался, лишь двигал голову из стороны в сторону, словно мысли прыгали перед ним зайчиками, и он пытался их поймать взглядом. Потом всё-таки посмотрел на Лору, которая лежала посередине большой кровати, слишком стройная и миниатюрная, чтобы занять хотя бы половину. Она и вправду казалась очень одинокой в такой перспективе.       – Я собирался занять гостевую комнату.       Лора медленно моргнула. Возможно, ей стоит говорить более прямо.       – Я не хочу оставаться одна сегодня ночью. Я хочу, чтобы кто-то меня согрел, – в последней фразе было слишком много отчаяния для такой молодой девушки. Она ведь действительно словно заледенела изнутри после смерти Макса, Криса, Кейли, Сайласа (их они считала «своими» жертвами, в отличие от Эммы, за которую моральной ответственности не несла). И первым, кто смог зажечь маленькую свечку, маленький очаг тепла внутри был Трэвис.       – Лора, мы пьяны, и это всё…       О, Трэвис ещё сохранял настолько трезвый ум. Можно было бы снова похлопать, но у Лоры были другие планы.       На самом деле, конечно, Трэвис был прав. Они оба не вполне ясно мыслили, оба потеряли близких людей и находились в шатком состоянии духа, но… В Лоре всегда был здоровый эгоизм.       Лора совсем немного стала напоминать себя из той ночи. Взгляд, несмотря на туман алкоголя, заострился, брови сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую, упрямую линию. Не помогали слова, значит, поможет дело (тело). Девушка резко села на кровати, почувствовав моментально головокружение, и схватилась за футболку, неловким движением стаскивая её с тела. Лифа под ней не было, она решила его не надевать, потому что спать в нем было бы жутко неудобно.       Трэвис отвернулся лишь на секунду позже, чем было бы правильно, смотрел строго в косяк двери, сжимая ручку, которую так и не провернул, до белых суставов на пальцах.       – Ты будешь жалеть об этом, когда протрезвеешь, – он звучал почти зло, но скорее, всё-таки обиженно. Ему, наверное, казалось, что Лора поступала нечестно, оголяя аккуратную грудь. Её бледная кожа была особенно прекрасна в мягком, желтом свете лампы. Золотистый идол из далекого прошлого.       Девушка выкинула футболку куда-то в сторону и упала обратно на постель.       – Значит, ты жалеть не будешь, да? – Лоре показалось забавной такое построение фразы, и тон отразил её улыбку. – Посмотри на меня, Трэвис.       Она словно каждый день соблазняла взрослых и потрепанных жизнью мужчин. К которым питала несмелую симпатию. Именно так Лора решила обозвать загадочное «это», вспыхивающее в её груди маленькой свечкой.       – Разве я хуже плакатов на твоих стенах? Недостаточно пышные формы? – конечно, она лишь дразнила Трэвиса, совершенно не собираясь сравнивать себя с моделями по типу Плэйбой. Макс так сильно любил и желал её, что Лора на всю жизнь поверила в свою сексуальность и желанность. Оставалось лишь найти человека, которому она хотела бы подарить себя.       – Боже, нет, ты… – Трэвис всё-таки обернулся, опасаясь увидеть, что по-настоящему задел девушку. Вместо этого его взгляд встретился с вызывающими голубыми глазами, а потом перетек ниже и ниже, как загипнотизированный. – Ты идеальная.       Макс очень любил её, но никогда не умел говорить так. Словно она – богиня, луна и солнце, всё мироздание одновременно. Казалось, ещё мгновение, и Трэвис бы упал на колени, как перед иконой. Этого не произошло, но предвкушение было столь будоражащим, что в животе словно выкрутили ручку температуры на максимум, опалив жаром. Лед в груди этого не выдерживал, испаряясь через долгие выдохи и собираясь влагой на теле.       Лоре было жарко. Из-за алкоголя, скорее всего. Но, прося согреть, она, конечно, имела в виду нечто иное. Через физику к душе.       – Тогда обними меня?       Девушка протянула руки в сторону Трэвиса. И ещё до его первого шага её победу обозначил щелчок замка на ручке двери.       Она никогда бы не смогла отпустить это место и этого мужчину, если бы не знала, как ощущались его губы. (Представляла бы их обветренными и горькими, не слишком уверенными). Первый поцелуй был похож на удар – не из-за жестокости, а из-за его нежности и трепетной влюбленности. Трэвис полюбил её. А она разобьет его сердце. Понимая это, Лора дарила ему жизнь за одну ночь. Всё, что могло бы быть. Она отвечала на поцелуй той же лаской и любовью, оплетая язык языком, выцеловывая нижнюю губу и позволяя исследовать тепло своего рта.       Неуверенным Трэвис не был.       Она никогда не смогла бы отпустить это место и этого мужчину, если бы не знала, как ощущались его руки на её обнаженной коже. (Представляла бы грубые ладони с шершавыми старыми мозолями, крепкую хватку, как он иногда хватал её в тюрьме). Трэвис прикасался к ней так, как в те два инстинктивных момента с лицом и бедром, врезавшихся в память Лоре. Тоже с этой щемящей нежностью. Он огладил всё её тело, словно пытаясь запомнить форму мышц и текстуру кожи. Он же лишил её последней одежды, оставаясь в полицейской форме.       Черное чудовище над беспомощной красавицей.       Беспомощный хранитель закона, завороженный сиреной.       Она никогда не смогла бы отпустить это место и этого мужчину, если бы не знала, как он выглядит без покрытия из черной, плотной ткани. (Представляла бы тела актеров и певцов, ненастоящие и настоящие, рисовала линии, как ей бы того хотелось). Трэвис держал себя в приятной форме: крепкие, бледные руки, широкая грудь и поджарый живот, сильные ноги. И шрамы. Сколько шрамов…       Лора никогда бы не представила столько шрамов.       Её пальцы скользнули по ожогам (пожар у цыган), следам когтей (Крис, Калеб, Кейли), ножевому ранению (шериф – небезопасная работа). Наконец, она остановилась на шее, куда когда-то всадила шприц с непонятным для неё веществом. Сейчас под пальцами она ощущала быстрый, возбужденный пульс.       Она никогда не смогла бы отпустить это место и этого мужчину, если бы не знала, как Трэвис умеет любить. (Представляла бы толику эгоизма, присущего мужчинам его возраста, презрение к самой необходимости удовлетворять женщину – не потому что он плохой, а потому что он – это порождение эпохи). Он… отдавался больше, чем забирал. Целовал её везде, лишь изредка оставляя следы на коже, ласкал – губами, зубами, языком, руками – пока она не превратилась в глину, готовую принять любую форму. В нем оказалось мало эгоизма его возраста и много выдержки и терпения.       Лед в её груди окончательно исчез, превратился в пар и влагу. И это было так прекрасно.       Она никогда не смогла бы отпустить это место и этого мужчину, если бы не знала, как Трэвис умеет желать. (Запрещала бы себе представлять, предпочитая горячечные сны, от которых не останется воспоминаний на утро). Он обнимал её и не переставал целовать. В каждом движении и каждом взгляде Лора видела страсть к себе. Это опьяняло её всё сильнее. Она была готова. Боже, она хотела уже почувствовать, как они станут едины. Хотя бы на короткий срок этой ночи.       Для неё секс почти никогда не был просто сексом. Это было лишь ещё одним проявлением любви между людьми.       Любила ли она Трэвиса? Она могла бы полюбить. Если бы они действительно не имели общего прошлого и такого туманного будущего.       – Лора, – как она жила бы дальше, не услышав голос Трэвиса, произносивший её имя со столь отчаянной жаждой?       – Что? – Лора обнимала его за шею, а он – держал вес на локтях, накрывая собой, но не давя. Заключая в клетку, из которой, ради разнообразия, не хотелось сбегать.       – Презервативы.       Она моргнула медленно. Потом улыбнулась, то ли, чтобы у неё было время подумать, то ли просто от забавной мысли:       – Мне кажется, ты совсем не пьян, Трэвис, – девушка поцеловала его в нос, в щеку и снова в губы. Сама же пыталась что-то решить, заставить включиться рациональность. Она пила таблетки, пока была в отношениях с Максом, но в тюрьме была их лишена и так и не стала пить снова. Причины не было.       – Я серьезно. У меня их нет, – Трэвис спрятал лицо у неё в шее, и это было немного щекотно. У него всё-таки были такие густые и мягкие волосы. И гладкие, выбритые щеки.       Лору даже не удивило отсутствие защиты у взрослого вроде как мужчины. Она сомневалась, что у него за последние шесть лет была в них необходимость. Её руки скользили по обнаженной, чуть сгорбленной спине, обнимая и прижимая крепче. В ответ его руки пробрались под поясницу и обняли тоже. Лора решила говорить, не позволяя вмешиваться разуму. Сегодня день для её души и сердца.       – Всё в порядке. Думаю, я могу сыграть с судьбой в рулетку, – девушка улыбнулась. Это было невероятно безответственно, но… – Столько жизней потеряно. Если судьба распорядится, будет не такой уж трагедией подарить одну новую этому миру.       Из всей ночи и всех двух месяцев общения с Трэвисом, этот взгляд Лора запомнит лучше остальных. Среди осколков раздраженности из-за несерьезности, злости из-за глупости, страха из-за ответственности, неуверенности из-за того, что ему все говорили, как мало он стоит, огромным костром светилась надежда на несбыточную, недосягаемую мечту.       – Сыграешь со мной? – Лора обхватила его ещё и ногами, желая объять полностью. Закрыть ненадолго от мира, который к нему был так жесток. Ответом ей послужил поцелуй.       В их окне свет горел до самого восхода солнца.       *       Трэвис покинул постель через пару часов, после того, как они заснули. Лора почувствовала это сквозь сон. Так же, как она, проснувшись и не открывая глаза, понимала, что Трэвис стоял над ней и смотрел. Они оба знали, что он не найдет её, когда вернется.       Он оставил ей поцелуй на виске и ушел. Возможно, предупредил остальных, чтобы не заходили к нему, потому что, проспав ещё несколько часов, девушка не чувствовала, чтобы кто-то ещё тревожил её сон.       Она приняла душ, смывая следы ночи (пусть далеко не все они могли быть убраны водой), вытерлась вчерашним полотенцем, сразу же сложив его в корзину для белья, и переоделась в ту одежду, в которой приехала сюда.       Ей было легко. Тепло. Рюкзак лег на плечи, словно ничего не весил. Коридоры заливал солнечный свет, и дом Хэкеттов преобразился.       Ступая уверенно и легко, почти не скрипя половицами, Лора спустилась на первый этаж. Благо, ей не встретился ни отец семейства, ни Калеб, которого она лишила сестры. Зато отчетливо вырисовывался в потоках солнечного света крупный силуэт Бобби. Девушка его совершенно не боялась. Хотя, возможно, стоило.       Они смотрели друг на друга с минуту. После чего Лора отвисла первой.       – У вас есть что-нибудь перекусить?       – Э… бананы, – Бобби был чем-то средним между неэмоциональным взрослым и настолько эмоциональным ребенком, что все контакты в мозгу перещелкнуло.       У Лоры, конечно, была парочка батончиков в рюкзаке, но ей ещё предстояла долгая дорога, а она потратила много сил ночью.       – Тащи. Пожалуйста, – она добавила это в конце, так как была уверена, что Бобби будет приятно услышать такие слова. И действительно, тот даже улыбнулся, топая в сторону кухни. А Лора смогла походить вокруг и рассмотреть всё при дневном свете, а не после выстрела в голову.       Столовая (если это была она) повторяла старый стиль остального дома. И не было там особо ничего интересного, кроме каминной полки с фотографиями. На одной из которой она увидела одного Трэвиса, без семьи. Это был день получения им значка шерифа. Никакой улыбки, как на старых фото, лишь грустное, бледное лицо. Таким Лора его и знала.       Пока Бобби не вернулся и сама Лора не передумала, она быстро вытащила фотографию из рамки. Мелкое воровство, которое, возможно, ей даже простят. Фотография отправилась в рюкзак.       Лора сохранила кое-какие вещи Макса и все его подарки. И теперь у неё было вот это. Отпустить – не означало забыть, в конце концов.       Бобби принес ей сразу весь оставшийся запас бананов:       – Я не могу выбрать. Ты хочешь тот, что поменьше, или побольше? – и как Лоре нужно было реагировать на такое искреннее недоумение? И своего рода заботу?       – Я буду тот, что побольше.       Девушка забрала у Бобби банан и почти сразу направилась к двери. Остановилась, только когда была уже одной ногой на улице.       – Ты можешь передать кое-что Трэвису? – Бобби кивнул ей, и Лора поджала губы, но всё-таки сказала: – Передай ему, что он хороший человек. И он достоин счастья больше, чем кто-либо ещё. А ещё… Передай, что я обязательно напишу ему, если мы выиграли в рулетку.       Она улыбнулась, зная, что Бобби не поймет фразу о рулетке.       Не дожидаясь никакой реакции, Лора вышла из дома окончательно и закрыла за собой дверь. Дождь закончился, и солнце стояло высоко.       Жизнь продолжалась. А раненое сердце не становилось уродливее. Оно оставалось прекрасным. Главное, найти человека, который видит его таковым.       И руки, которые будут обнимать, зажигая внутри маленькие свечи.