Код «Хамелеон»

Бегу изо всех сил по какой-то незнакомой дороге: эти улицы, стены и брусчатку я вижу первый раз в своей жизни, но почему-то точно знаю, куда мне нужно бежать. За мной гонятся – и мне обязательно нужно успеть. Я просто не могу опоздать. На удивление, не чувствую усталости, боли от неудобной обуви или дискомфорта от одежды – вместо этого я четко ощущаю неправильность… что-то идет не так в этом хронометраже. Мне срочно нужно найти его или успеть исчезнуть, пока они не подошли слишком близко. Кто это – они? Непонятно. Абсолютно неизвестно. Я заворачиваю за угол и попадаю в еще более узкую улочку, где по двум сторонам от меня находятся дома и двери внутрь. Подавляю в себе желание оглянуться назад – мне нельзя сбиваться с темпа, поэтому мой взгляд фокусируется на самой дальней двери, и я снова ускоряюсь. Сильно толкаю дверь вперед, она ударяется о стену с громким глухим звуком, но мне все равно. Я даже не затрудняюсь ее закрыть – нет времени. Перешагиваю через две, три ступеньки сразу, совсем не чувствуя одышки. Ступеньки старые, деревянные, не очень надежные, но все же помогают мне дойти до второго этажа, где я открываю еще одну дверь настежь и опускаюсь на колени. Кровь во мне все бурлит, я чувствую, как паника пытается захватить меня, но не подаю виду. Мне нельзя сейчас растеряться. Мои руки тянутся к сундуку в углу маленькой комнаты. Дрожь все-таки накрывает мои пальцы, но мне удается быстро открыть замок и начать перебирать вещи внутри. Пальцы в спешке прикасаются к чему попало, пока жар простилается к грудной клетке – они близко. Наконец нахожу что-то… круглое, твердое. Почему-то я уверена, что это мне нужно и поможет. Я пытаюсь вспомнить, как это работает, но в моей голове… совсем ничего. Ни единого воспоминания, что я должна сделать. Разочарованно выдыхаю и практически топаю от бессилия. Слезы отчаяния застилают мои глаза, когда я все же вспоминаю слова. Держу в руках портал, и проговариваю про себя: “Сине Либертате Мандо”. Сине. Либертате. Мандо. Я чувствую свечение, свет и магию, исходящую из меня и перетекающую в этот причудливый амулет, но ничего не происходит. Такое ощущение, что что-то сломалось – или на этой стороне, или на той. А может… на какой-то другой. Еще одна попытка – более настойчивая, грубая, жесткая. Бессмысленная. Давай же, работай. Практически выкрикиваю эти слова в пустоту комнаты. И тут глубокое понимание проносится через меня вихрем: а если… его больше нет? Кого? Шум погони и топот посторонних гостей становится более слышимым, и я не успеваю подумать над этим вопросом, как надеваю кулон на шею и выпрыгиваю из окна. Буквально лечу несколько метров – и едва мои ноги уже готовы встретить землю, жесткий разряд пронзает все тело. Я резко вздрагиваю еще один раз, испуганно оглядываясь по сторонам. Неприятно и больно. Все как прежде – те же стены, шторы, кровать… Смотрю на часы: близко к трем ночи. Пытаюсь угомонить свое дыхание, ведь это всего лишь сон. Провести спокойную ночь – стало одним из сложных заданий моей жизни. Этот марафон сновидений начался уже давно, иногда некоторые сны заедают, словно виниловая пластинка, и могут повторяться из ночи в ночь, раздражая и мучая – ведь чаще всего я никак не могу добраться до разгадки. В последнее время один и тот же момент проигрывается в памяти, и больше ничего. Иногда сны приятные, легкие и светлые – такие дают больше сил и энергии. Иногда – чересчур счастливые, дарят сладкую негу и волшебство на весь день. Но часто… это все же неразгаданные отрывки, которые преследуют меня по ночам. Обреченно плюхаюсь назад на кровать – еще несколько часов до того, как начнется новый день с новыми вызовами. Еще есть немного времени… чтобы поставить жизнь на паузу. И подумать над этим когда-нибудь потом. ☾ ☼ ☽ Ненароком съеживаюсь от перепада температуры – уж слишком чувствуется разница между улицей и помещением. Холодный осенний ветер отнюдь не добрый сегодня, и это заставляет меня подрагивать. Когда утром я захожу в “Золотые Страницы”, подмечаю, что сегодня в магазине особенно безлюдно. Возможно, все волшебники в этот вторник спешат по своим делам, но этот факт все равно не остается незамеченным от меня. Здесь редко бывает одиноко, поэтому я облегченно выдыхаю: мне нравится быть наедине. На удивление, даже Пэтти не стоит у столика покупателей. Интересно… Как будто бы все куда-то пропали за одно мгновение. Оглядываюсь назад на дверь книжного, чтобы убедиться в том, что магазин вообще открыт. Волна облегчения захватывает меня, я расслабляюсь и уверенно продолжаю идти вперед – к стеллажам, которые интересуют меня больше всего. Мне нужно к секции истории Магии и исследованиям темных артефактов: этот маршрут не изменялся уже очень долгое время. Поразительная тишина не оглушает, а напротив – успокаивает. Провожу рукой по книгам, и знакомые ощущения захватывают меня. Мурашки бегут по коже, и я прикрываю глаза от удовольствия. – Мисс Грейнджер? – неожиданный голос сзади заставляет меня подпрыгнуть. Я резко оборачиваюсь, и мое сердце падает куда-то вниз. – Миссис Малфой, добрый день, – слабо шепчу я и не узнаю саму себя. Прочищаю горло и фокусирую взгляд более четче. – Не ожидала вас тут увидеть, – просто говорит Нарцисса. Я рассматриваю женщину передо мной: она по-прежнему запретно привлекательна, чарующа и уверенна. Ее осанка прямая, плечи развернуты, и в целом от Нарциссы исходит грациозность королевской кошки. Меня всегда завораживала особенная красота этой женщины, я часто ловила себя на мысли, что наслаждаюсь ее видом, изучаю каждое движение, каждый взгляд. А вот что не признавала самой себе – так это то, что хочу быть похожей на нее, и одновременно никогда не смогу приблизиться к ней. Я – другая. И сколько бы мыслей в своей голове я не обработала, сколько бы значимых достижений не сделала, всегда ею буду. Мы отличаемся от рождения, и это никто не может изменить. – Я здесь бываю несколько раз в неделю, – мой голос осторожный и неспешный, хотя внутри очень неспокойно и волнительно, – по работе и личному интересу. Понимающая улыбка на миг озаряет лицо Нарциссы. – Конечно, я могла бы догадаться, – продолжает женщина. А я хмурюсь, потому что не понимаю смысла этого легкого непринужденного разговора. – Как ваши успехи на министерском поприще? – Хорошо, спасибо. Бывает трудно – как и везде, но я справляюсь. – Еще бы. Уверена, что у вас все получится. Вы всегда были предельно старательной и ответственной волшебницей. Нам всем очень повезло, что вы есть в нашем мире. Настороженно моргаю. Несколько раз – чтобы понять наверняка. Медленно оглядываюсь по сторонам, словно пытаюсь выискать за спиной миссис Малфой причины таких слов. Нарцисса все это время не сводит с меня глаз. – Почему вы так говорите? – открыто спрашиваю я и смотрю на нее прямо. При этом ощущаю, как забытый адреналин смешивается с кровью, разгоняется по венам. – Потому что я так искренне считаю. Разве это не главное правило доверительных отношений? – Да, я тоже так думаю. Но, – делаю короткую паузу, – миссис Малфой, позвольте, почему вы хотите строить эти доверительные отношения со мной? Нарцисса не смущается и не отступает – даже толики сомнения не прослеживается во всей ее ипостаси. Она выглядит расслабленной, спокойной и неуязвимой. – Потому что, – она обводит мое лицо взглядом, – мисс Грейнджер, меня удивляет только то, что мы не сделали этого раньше. Я понимающе киваю и, неожиданно для меня самой, облегченно выдыхаю. Каждая напряженная клеточка моего тела внезапно высвобождается и становится… хорошо. Гармонично. Миссис Малфой подмечает это – конечно, она прирожденный эмпат, по-другому и быть не могло. Я улыбаюсь одной стороной губ – и она вторит этому жесту. Какой-то сюрреализм. – Не буду вас задерживать, мисс Грейнджер. Спасибо за разговор, – она собирается уходить, но вдруг что-то останавливает ее. – К слову, как поживает ваш кот? Он все еще боится высоты? Многозначительный взгляд Нарциссы и ее ненавязчивый вопрос складывают точную картину: она знает. Она точно знает. Сердце делает переворот прямо в грудной клетке, а слюна во рту резко становится тяжелой и ядовитой для того, чтобы просто сглотнуть. – Д-да, спасибо вам. С Живоглотом все хорошо, – ошарашенно отвечаю я и просто наблюдаю, как Нарцисса легко кивает на прощание. Женщина уходит и оставляет после себя шлейф своего неповторимого аромата, присущего только ей – розы, чайного дерева и жасмина. Но не только эти цветы парят в воздухе, но и оглушающая недосказанность, спутанные мысли – тоже. Когда Нарцисса точно исчезает из магазина, позволяю себе издать уставший стон и прислониться затылком на книжную полку. Просто невероятно странное начало дня. – Ты уже читала французские новости? – слышу приглушенный голос за стеллажом. Теперь я замечаю, как люди начинают появляться в магазине – и их также много, как и обычно. Что… здесь же никого не было десять минут назад. – Да, и это ужасно, – еще один женский голос подключается к диалогу. – Надеюсь, это не эпидемия. Не хотелось бы, чтобы он дошел до нас, – осторожно отвечает мужчина. – Мне хочется больше уверенности от Министерства, что они смогут нас защитить и предостеречь от последствий… – Мерлин, они даже не могут назвать причины! О чем ты говоришь… Уверенным шагом выхожу из своего книжного проема, даже не заботясь о том, что так и не притронулась к новым книгам. Мне нужен Пророк за сегодня, чтобы понять, что за чертовщина происходит. Быстро выхватываю один выпуск из прилавка, бросаю для Пэтти несколько кнатов и жадно ловлю каждую строчку из новостей. Взгляд все же натыкается на французскую секцию. Мне срочно нужно связаться с Джинни. Джинни только недавно вернулась из Франции и могла бы рассказать то, что знает. Когда я пишу послание своей подруге и отправляю сову, от мыслей про утренний разговор с Нарциссой и след уже простыл. “Французские волшебники все чаще жалуются на упадок магических сил и непослушание их палочек”. Смотрю на наручные часы – уже близко к 9, мне нужно спешить в Министерство. Киваю Пэтти, которая уже очутилась за прилавком, и направляюсь к камину, чтобы приступить к своей работе. В Атриуме как всегда очень много волшебников, и каждый торопится по своим делам, поэтому и я не отстаю – ускоряю свой шаг к лифту, чтобы успеть забежать в ближайший и сэкономить пару минут времени. “Отдел обеспечения магического правопорядка”, – проносится в моих мыслях, пока я присоединяюсь к другим людям в переполненном лифте. – Ты сегодня поздно, Гермиона, – слышу знакомый голос справа от себя. Без сомнений узнаю Николаса Хоукинса, моего коллегу из отдела. Улыбаюсь и поворачиваюсь к нему вполоборота: – Были дела с утра, – пожимаю плечами. – Доброе утро, Ник. Улыбка озаряет мое лицо, и мужчина копирует этот жест. Николас – весьма умный, опытный профессионал своего дела. Мы с ним практически друзья, только в рамках работы. Его темные волосы уложены сегодня как обычно, и Хоукинс снова надел свой коричневый костюм-тройку. Мне нравится его привычность – он своего рода олицетворение безопасности. И надежности. – Доброе утро, – он ненароком касается моего плеча своим. Голос у Николаса как всегда умиротворенный. – Готова к собранию? – Относительно. Очередное из многих, не готовлюсь к чему-то особенному, – мой голос немного выше, чем обычно, и я надеюсь, что это пройдет незамеченным для Николаса. Он бросает на меня короткий взгляд, окидывая с головы до ног. – Как насчет отведать сегодня вкусный тимбаль в Розмарине? Мне кажется, что мое сердце пропускает пару ударов. Я вглядываюсь в его зеленые глаза и встречаюсь с серьезным взглядом. На его лице ни намека на шутку или улыбку, и я ловлю понимание, делая несколько тяжелых глотков. – Мы как раз с Джинни запланировали исследовать луковый суп там же. Присоединишься к нам? Замечаю еще один быстрый кивок. Он понимает. – Сочту за честь. Я делаю глубокий выдох. Тимбаль – всего лишь кодовое слово для новостной французской колонки. Внезапно в лифте становится душно. Невыносимо тяжело, и я расстегиваю пару верхних пуговиц на своей блузке. Оглядываюсь по сторонам, но не вижу изменений у других волшебников – все смирно ждут, пока мы приземлимся на следующей остановке, будто температура только что не повысилась на градусов десять. Моя грудная клетка резко сжимается, но не разжимается обратно. С усилием и тягучей болью я делаю короткий выдох и такой же вдох, чтобы просто дышать. Свет внезапно мигает. Еще раз и еще, и я испуганно моргаю – это тоже только мне кажется? – Какие-то неполадки. Перегруз, – чей-то далекий незнакомый голос доносится до меня. Я выдыхаю осторожно и болезненно – значит, не только мне. Что-то сдавливает мою грудь и горло. Даже не пошевелиться. Не сказать. Не обернуться. Слышу скрип троса сверху – тягучий, долгий, неприятный. Холодок идет по моей спине, а этот скрипучий звук оставляет шлейф мурашек по моим рукам. Мне становится не по себе – мир точно отделяется от меня, уходит на задний план. Хочется встряхнуть всех людей в этом лифте, громко спросить, почему они такие спокойные, почему такие равнодушные и беспечные, но ничего не могу. Губы пересохли, а во рту стало очень сухо. Плечи опустились и окаменели. Голос пропал. Скрипит. Громко скрипит в моих висках. Я сглатываю и пытаюсь прикоснуться к Николасу за рукав его пиджака, но безуспешно – моя рука стала непосильно тяжелой. Темнеет. Кажется, что в лифте, но может – только в моих глазах. Я не уверена. Вдох и выдох. Еще. Мысли теряются, а я словно пытаюсь добраться до них в своей голове, но они ускользают от меня раз за разом. Голова ватная. И вдруг я чувствую. Мурашками по телу, шестым чувством, магической интуицией, неважно как – что-то гонится за мной. Скрип становится все громче и громче, будто бы намеревается разорвать мои барабанные перепонки, но к нему добавляется странный ультразвук. Шелест. Словно в метро. Оно идет за мной. Оно сзади меня, догоняет, преследует. Паника захлестывает меня, и я пытаюсь вспомнить хоть какое-то невербальное заклинание, чтобы защититься. Я пытаюсь позвать на помощь, докричаться до кого-нибудь. Неприятный смешок раздается в моей голове, будто напоминает, какая я слабая, беззащитная. И никто меня не спасет. Я борюсь, пытаясь сжать пальцы в кулаки и дотянуться до палочки. Я борюсь, даже когда свист становится до боли острым и сквозящим, что хочется провалиться прямо здесь. Я борюсь, когда, казалось бы, уже поздно и незачем, а понимание приходит ко мне – еще пару миллиметров… И чьи-то черные руки кажутся, чувствуются так близко, лифт жестко дергается в сторону, и наконец-то зажигается свет. Кислород наполняет мои легкие, и я дышу, словно в первый или последний раз. Дышу, словно только что была на самом дне и не видела света. Дышу, словно это единственная возможность выжить. Мне жарко, мое тело горит, а очаг возгорания просто пылает огнем. Отпечаток чужих, страшных пальцев все еще чувствуется на левой руке, и это место обжигает, словно укус василиска. Что бы это ни было, оно даже почти не прикоснулось. Задело. Неуклюже поцарапало подушечками. Обвело. Оно было так близко. – Гермиона, – озабоченный голос раздается где-то сверху, – ты в порядке? Николас хмурится. Его лицо действительно выглядит взволнованным. Я облизываю пересохшие губы, а он трогает мой лоб. – Мерлин, да ты вся горишь, – я слышу испуг в его голосе. – Рефриум. Друг быстро произносит заклинание, и мне действительно становится легче. Мягкие, холодные снежинки падают на мои горячие щеки, шею, ключицы, и я вздыхаю с освобождением, вырываясь из мутного темного круга. – Впечатлилась, – просто говорю я и готова рассмеяться от своих слов. Ник поднимает правую бровь, глядя на меня с недоверием. – Я пройдусь с тобой до кабинета, – без сомнений. Лифт открывает свои ворота, и волшебники спешно выходят из него – мы не исключение. Мне тяжело перебирать ногами, поэтому я все еще хватаюсь за Хоукинса, но он и не возражает, аккуратно прикасаясь к моей талии. Его прикосновения осторожные и прохладные. И мне так комфортно. – Ты знаешь, что это было? – все-таки начинаю я. – Что ты имеешь в виду? – Лифт, скрип, темнота. Внезапно стало очень душно, я даже не смогла нормально вдохнуть. – Перебои со светом, иногда такое случается, – молчание. – У тебя были раньше приступы клаустрофобии? Качаю головой. – Старайся в следующий раз не запрыгивать в последний лифт. Пожалуй. Мы останавливаемся у моего кабинета и прежде, чем попрощаться, Николас нежно сжимает мою талию. Улыбка трогает мои губы – совсем немного. – Встретимся на обеде, – и растворяется в коридоре по направлению своего рабочего места. Когда остаюсь наедине, снова дергаюсь – пламя в руке возвращается с новой силой. Быстро открываю двери и прислоняюсь к ней с другой стороны, захлопывая ее. Невыносимо. Дергаю рукав блузки вверх – стараюсь аккуратно, но получается дергано и резко – тихо охаю. Мерлин. Злосчастный шрам, который давным-давно оставила сумасшедшая Беллатриса, сияет кровавыми переливами, словно и кожа никогда там не заживала. Шрам печет, искрится, но кровавые пятна не расстилаются по светлой коже дальше положенного – они словно ожили только в границах грязного слова. В грязном напоминании о том, кто я такая и что пережила. Присматриваюсь еще, тщательно впиваясь в свою руку взглядом – кровь не яркая, а темная, будто запеченная. Жутко, но это зрелище приковывает к себе все внимание. На миг создается впечатление, что шрам ожил. Вот так просто. Я не спеша подношу свою волшебную палочку к шраму, чтобы заживить непонятную рану, и до того, как успеваю произнести хоть какое-то заклинание, боль уходит. Исчезает, словно испугалась. Хмурюсь. Признаться, меня это пугает до чертиков. Я делаю пометку обратиться к дежурной целительнице прямо сегодня – благо, нашему отделу это можно делать хоть каждый день – и погружаюсь в работу. Половина дня проходит спокойно и без посторонних звуков. Мы встречаемся с Джинни на обеденном перерыве – моём, потому что у нее сейчас отпускные дни после напряженных игр в магическом Марселе, и она свободна хоть каждый день в ближайшие две недели. Подруга выглядит просто замечательно, хоть и отпуск только начался. Ее кожа сияет и переливается, веснушки украшают лицо, а улыбка не сходит с губ. Отмечаю про себя, что без Гарри тут не обошлось. Не могу улыбнуться и я – радостно видеть кого-то, кого ты любишь по-настоящему сильно, счастливым. – Ты не против, если к нам сегодня присоединится Николас? – тихо уточняю я с надеждой. – Ты же знаешь, я только обеими руками за любые твои отношения, – Джинни улыбается самой невинной улыбкой, – особенно, если они не касаются работы. Я фыркаю: – Это по рабочему вопросу. – Конечно, – легко отвечает Уизли. Но я знаю, что за этим скрывается отнюдь не согласие. А вот и он. Николас появляется в кафе, и помещение становится еще ярче и светлее. Он расслаблен и элегантен, вмиг находит наш столик, уверенной походкой шагая к нам. – Ловко ты придумал с тимбалем, – наконец признаю я, отпивая горячий латте из чашки. – Я сразу понял, что тебя это заинтересует, – Хоукинс неуловимо кивает и дарит мне скромную улыбку. Джинни тихо прочищает горло. – Думаю, что вам всем интересно узнать последние новости из Франции. Ведь именно ради этого мы тут собрались, – Уизли многозначительно смотрит на меня. Я лишь киваю. – У меня была возможность пообщаться с Лисицами в тренировочном лагере. Я подружилась с одной из – ее зовут Адель, она коренная француженка из чистокровной семьи. Что-то в области сердца почти незаметно кольнуло. Совсем чуть-чуть. – От нее я и узнала, что в стране начинается паника среди волшебников. Все началось пару месяцев назад, это были редкие вспышки обращений к целителям, когда волшебник жаловался на головную боль и слабость, быстрое утомление. Во время таких периодов – они длились неделю или две – сложные заклинания переставали получаться. Аппарация была неточной, к примеру. Или непреложные обеты не закреплялись. Я задумчиво устремляю свой взгляд в чашку кофе. Цепляюсь так, словно там – все ответы. Неожиданно Джинни наклоняется к столику и переходит на шепот. – Затем периоды стали увеличиваться. Обращения – звучать чаще. Дошло до того, что банальное “Акцио” давало сбои. Неверующе качаю головой. Это просто невероятно. – Больницы начали разрушаться изнутри, десятки летальных исходов, потому что даже сильные целители… не могут справиться. Преступность возросла в немыслимые разы. Их аврорат под угрозой. Вся Франция в опасности. – Какая стратегия? Какие объяснения? – раздается голос Ника напротив меня. Глаза Джинни расширяются от негодования, и она размахивает руками: – Никаких предположений. Министерство заявило про секретную программу регуляции, проводят досмотры и тщательно обследуют волшебников, чтобы выявить хоть какие-то изменения. В крови или магии. Поэтому наши игры закончились досрочно. Они вообще не должны были их начинать. Все во мне кипит от злости и несправедливости. Они поставили под удар всех волшебников, кто присоединился к турниру! – Джинни, как ты себя чувствуешь? Ты была в Мунго? Она активно кусает свой круассан, быстро прожевывая. – Угу, они первым делом отправили всех по приезду. Никаких изменений не заметили, все под контролем. Магия тоже слушается как прежде. – Если английское министерство решило осветить эту новость, значит, дела совсем плохи, – замечает Николас. Джинни кивает. – Они осознали, что уже не могут молчать, потому что и так сильно затянули. Волшебники общаются друг с другом. Новости передаются. – Англия предполагала, что эта волна быстро пройдет и можно будет отреагировать постфактум. Но сейчас под угрозой не только Франция. – Все мы, – тихо соглашаюсь я. Молчание царит за нашим столиком: каждый из нас погрузился в свои мысли. – Были летальные исходы из-за потери магии? – мой вопрос разрезает тишину. – Нет, только случаи, когда магия могла бы помочь, предотвратить смерть, но запаса энергии не хватало. И… волшебники просто не получали помощь. Кстати, вот еще что, – Джинни прерывается и делает долгую паузу, чтобы подобрать слова. Я встревоженно смотрю на Николаса, и он, чувствуя мой взгляд, поднимает глаза на меня. Мы одновременно смотрим на мою подругу, которая боится что-то сказать. – По демографическим данным рождаемость волшебников в маглорожденных семьях упала до нуля. Бум. Я молча обдумываю слова Джинни и хочу уверить себя, что мне послышалось. До нуля… это даже не “резко уменьшилась”, “стремительно уменьшается”. Это ноль. Абсолютный, естественный. Целое ничего. Непонимание, злость, несправедливость – все смешивается во мне. – Я срочно должна выяснить все у Кингсли. Они подставляют все магическое общество, пытаясь спасти свои должности и сохранить лицо. Теперь Джинни и Николас оба смотрят на меня взволнованно и с опаской. – Они не могут так просто признать свою уязвимость и бессилие, потому что тогда начнется хаос во всех магических представительствах. Им не избежать отставки и революции от волшебников, кто только и ждет их промаха. Я приподнимаю одну бровь в неверии, что эти слова говорит именно Николас. – Я не об этом, – отрывисто, слишком. – Кингсли должен был рассказать нам об этом. Мы можем помочь и подключиться к расследованию. Я не понимаю, почему он утаил дело мировой важности. Ребятам нечем возразить. За столом снова раздается затяжное молчание, и я задумываюсь над своими словами. Кингсли мог рассказать мне. Мы прошли вместе так много, и за все это время не было никаких причин для сомнений в нашей преданности друг другу. Я доверяла ему. И думала, он мне тоже. Это чревато последствиями. Магическая Франция разрушается – катится по склону как снежный ком, который разрушит и другие области, если его не остановить. Разрушение. Тотальное уничтожение всего волшебного, что сейчас есть. Мы прощаемся, и я прошу передать привет Гарри, что буду ждать его завтра у себя, как только у него будет минутка. Джинни кивает и мягко улыбается: – Извините, что пришлось рассказать не самые радостные вести. Я делаю шаг и крепко обнимаю подругу. Какие мысли ей в голову только приходят. Остаток дня проносится быстро, и я даже успеваю заглянуть к Долорес Картер, чтобы проверить свои изменения в теле и магии из-за той ситуации утром. Долорес заметила, что все мои показатели в норме, кроме… Ее насторожил график сна. Она долго изучала материю, раскрывая новые диаграммы и читая информацию оттуда. Я сидела напротив нее, на очень неудобном твердом стуле, и гадала, как бы сложилась моя жизнь, если бы я пошла в целители. Сколько бы жизней я смогла спасти? Сколько бы упустила? – Очень интересно, мисс Грейнджер, – говорит она в пятый раз, разглядывая свиток и задумчиво хмурясь. Долорес громко вздыхает и вновь присаживается за свой стол, кладя руки на белую поверхность. Затем поднимает на меня взгляд и серьезно спрашивает: – Мисс Грейнджер, вы вообще спите? – Что? – сегодня точно странный вторник. – Вы ночью ложитесь спать, видите сны, просыпаетесь утром? – Конечно. Еще одна долгая пауза. – Хорошо, – она расцепляет пальцы из замка. – Потому что диаграмма показывает, что вы бодрствуете двадцать четыре часа в сутки. – Как это может быть? Женщина пожимает плечами. – В моей практике такое первый раз, – чудесно. – Ваш случай попадает под категорию срочных реагирований, поэтому, скорее всего, я инициирую совет с другими целителями высшей категории. Но перед этим мы проделаем стандартную процедуру, чтобы точно убедиться в правильности графика. Долорес поднялась со своего кресла и подошла к шкафу с колбами и зельями, продолжая говорить: – Мы должны быть уверены, что показатели верные и данные действительно отсутствуют. Внезапная догадка трогает меня внутри, словно приятный огонек, который прорывается наружу. Я задаю вопрос: – Насколько долго вы можете проследить мою активность? Когда я в последний раз спала по вашему мнению? Внезапно женщина бросает на меня непонятный взгляд, будто тоже словила мое предположение. Она снова возвращается к столу и опять проделывает те же манипуляции, что и десять минут назад. Теперь перед нашими глазами расстилается график в увеличенном варианте, будто проекция из мира магглов. Я внимательно изучаю все, что вижу, чтобы запомнить как можно больше. – Полгода назад, мисс Грейнджер. Уму непостижимо. – Вы слышали о таких случаях раньше? – я спрашиваю с давлением, пристально глядя на нее. – Я понимаю, к чему вы клоните. И только потому, что сегодня новость из Франции все же была опубликована в Пророке, а вы – самый надежный человек в Министерстве после Кингсли, я вам отвечу предельно честно. Во Франции все волшебники имеют абсолютно здоровые и нормальные показатели. Случая, схожего с вашим, зафиксировано не было. Поэтому мы будем изучать его, не закрепляясь к другим магическим событиям. Я заправляю выбившуюся прядь за ухо и все еще смотрю на проекцию, но Долорес за секунду убирает ее. – Акцио “Сновидеус”, – и в ее руке оказывается знакомое зелье. – Пропивайте его каждую ночь перед сном в течение недели, а через семь дней снова приходите, мы посмотрим на результаты. Молча беру зелье и киваю. Тактично не говорю, что я пила это зелье три месяца назад, и оно не дало должного эффекта – когда оказываюсь в своем кабинете, просто выбрасываю колбу в ведро. Это мне точно не поможет. И, как назло, когда я собираюсь ложиться спать – мне совсем не хочется. Напряжение перемещается по всему телу, будто бы змея, выискивающая свою добычу. Я переворачиваюсь в седьмой раз за десять минут и ногой утыкаюсь во что-то теплое. Живоглот уложился далеко в ногах, но пристально наблюдает за мной, не сводя своих больших глаз. Делаю несколько глубоких выдохов и вдохов, пытаюсь успокоить себя и дыхание. Прикрываю глаза, прислушиваясь к своему телу и звукам, окружающим меня. Тихо, спокойно… благодать. В комнате приоткрыто окно, поэтому я чувствую легкий осенний ветер – на сей раз он теплый, нережущий, приятный. Царство Морфея практически раскрывает свои объятия, приглашая меня, но я все еще ощущаю, как меня что-то удерживает тут, в комнате. Я будто бы нахожусь на границе двух реальностей, прямо на этой линии – поровну важна и тут, и на той стороне. Все смешивается в непонятный клубок эмоций и воспоминаний, все становится словно прозрачным, невесомым, легким. Где ты, Гермиона. Наполовину вопрос, наполовину приветствие. Чувствую его присутствие в комнате благодаря еще одному порыву ветра – более сильному, ощутимому. Сердце замирает, и я не могу противиться самой себе. Его дыхание глубокое, мирное. Он в целом расслаблен, а движения его – размеренные. Я не знаю, кто он. Не знаю, как он выглядит, чем занимается и чего хочет. Я никогда не видела его глаз, но всегда слышала его голос. Отдаленный, низкий, приглушенный. Желанный. Тот, который жду каждую ночь, когда засыпаю, потому что иначе – не могу. Его пальцы – длинные, теплые, уверенные. Он прикасается к моей щеке медленно, не спеша, растягивая этот момент. Я задерживаю дыхание, хотя это физически невозможно. Все мое тело дрожит от невинного прикосновения, и я чувствую его ухмылку, смешанную с озадаченностью. Его что-то заботит. Как мне найти тебя? Я спрашиваю впервые за это время. Осторожно и неуверенно. Он продолжает мягко поглаживать мою кожу, совсем едва задевая уголки губ. Мое тело тут же реагирует, поддается, сдается. Мне даже не нужно ничего делать – это происходит на каком-то эфемерном, незримом уровне. В таком состоянии я не могу контролировать тело, только наблюдать со стороны с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям – своим и его. Я растворяюсь… медленно, но точно. Замечает, как приоткрываются мои губы, а грудная клетка поднимается и опускается тяжело. Ухмылка сильнее озаряет его лицо. Я сам тебя найду. Он резко исчезает – совсем не так, как приходил, а дымка неожиданно быстро рассеивается, и я дергаюсь всем телом, вырываясь из оцепенения. Моя кожа печет, а шрам пульсирует так больно, что на глазах выступают слезы. Огонь раздирает меня по кусочкам, я крепко зажмуриваюсь, но горячие, пустые слезы катятся по моему лицу, спускаясь по шее. Этой боли так много, что я утопаю в ней. “Грязнокровка” на моем предплечье светится темно-красным пламенем в кромешной тьме, прожигая кость и сухожилия насквозь. Я практически рычу от боли, когда пытаюсь дотянуться до тумбочки и прикасаюсь к искусственной луне справа. Луна блекло и неторопливо зажигается от моего прикосновения. Тусклый свет от нее – последнее, что вижу, перед тем как отдаться мгле.