Роща наших тайн

Достоевский был необщительным ребёнком. С самого детства сверстники ему были не интересны, и даже некоторые преподаватели, или другие взрослые казались глупее самого себя. Его всегда можно было найти с книжкой в руке, постоянно один. Он скрывал собственные эмоции, и не всегда понимал их, зато людей вокруг видел насквозь. Ложь с чужой стороны казалась мальчику бессмысленной, так как он сразу мог её распознать, и удивился, когда узнал, что у других не так же. Его всегда недолюбливали, ведь никто не любит раскрывать свои грязные секреты, и на него даже было легло клеймо «инакомыслия», но мальчик быстро это понял, поэтому и вовсе начал сутками молчать. Чувство собственного превосходства не покидало его, и так в нем постепенно начала расти жестокость… В Дазае он заприметил интересного оппонента. Дазай всё ещё помнил, что его шрамы скрывает лишь кофта, поэтому уже было думал отказаться, но его перебили, заметив его же смятение. —Коля мне рассказал о твоих порезах, не волнуйся, мне на тебя всё равно. — Фёдор убрал руку с чужого подбородка, отворачиваясь и стягивая с себя белую, достаточно тёплую для лета кофту, оставшись в футболке. Осаму удивился тому, насколько тепло был одет парень, но решил не доставать того вопросами, ведь в конце концов это не его дело. Тело Фёдора и правда было слишком тощим, и на вид парень был очень хрупким, но хватка его рук была жёсткой, ну а Дазаю и ни к чему были подобные мысли, просто со спины тот чертовски походил на девушку. —Если ты не пойдёшь, можешь уйти, я не против. — Достоевский обернулся, снова глядя на него своим пронизывающим взглядом, после чего закатал штаны, чтобы войти в озеро по голень. Осаму выдохнул и снял ветровку, оставив любимую футболку на себе. Водоём на вид был очень чистый, но окунаться в него полностью всё равно не хотелось, да и на улице сейчас не было настолько жарко. Поэтому он стянул слишком узкие для того, чтобы их закатывать джинсы, оставшись в одних шортах, но эту часть тела всё ещё прикрывала длинная, растянутая футболка, поэтому даже создавалось ощущение, что он вообще без белья. Он вошёл в воду после, резко вдыхая от холодной, даже ледяной воды, тут же вспоминая злосчастный вечер и ощущая табун мурашек, разбегающихся по коже от ног до самой макушки. Достоевский обернулся и улыбнулся. —Слишком холодно для суицидальных ножек? —Кто бы говорил. Почему на тебе такая тёплая кофта? — парень снова ничего не ответил, садясь на камень, явно пачкая белую одежду. —А нас искать не будут? —Все привыкли к тому, что иногда я пропадаю, но всегда возвращаюсь, так что перестали пытаться искать. — он опустил свой фиалковый взгляд на воду, что создавала круги волн вокруг его ног, из-за движений. —И часто ты пропадаешь? — Осаму же смотрел на чужой профиль, продолжая тщетно пытаться натянуть фальшивую улыбку доброжелательности. Почему-то рядом с этим человеком разыгрывать эмоции вовсе не хотелось, и Дазай понятия не имел, чем это вызвано. На самом деле его это беспокоило. —Каждый день. —Давно ты здесь живёшь? —Я вроде просил тебя не доставать себя вопросами? — Фёдор поднял на него глаза, сталкиваясь взглядами, но ничуть этим не смущаясь. Дазай не понимал, что тот чувствует. Он и без того людей не понимал, а этого не понимал в квадрате. —Ты буддист? — брюнет хмыкнул. —Православный христианин. —Тогда почему... — Дазай отвёл взгляд на воду. —У меня в полке книга про буддизм? —Мне-то откуда знать? Не я убирал твою комнату. — он снова хмыкнул, тоже отводя взгляд и прикрывая глаза, решив благоразумно промолчать о сумбурности вопроса. Солнце поменяло свое положение, теперь освещая их небольшое убежище, и параллельно, ненароком подставляя лицо Фёдора под свои лучи. Дазай снова поднял взгляд, чувствуя себя любопытным мальчишкой, рядом с диким, но очень любопытным животным. —Это сделал тот парень? Вы вместе? —Ты о ком? — он не открывал глаз, подставляясь под лучи солнца. —Ко..ля. Ты так его вроде называл. Тот парень с косичкой. — Фёдор приоткрыл глаза, снова устремив взгляд на Дазая, тем самым давая ему хорошо рассмотреть собственные глаза, которые ярко отдавали фиолетовым на солнце, контрастируя с бледной кожей. Он был прекрасен, и Осаму сглотнул. —Меня парни не интересуют. — Дазай заикнулся было спросить про девушку, но не смог сказать ни слова, когда аметистовые глаза резко стали ближе. Фёдор ухмылялся. —А может и интересуют, я ещё не понял.

***

Дазай вернулся в главный корпус под вечер, Достоевский остался в старшем. В тот день они больше не разговаривали о чем-то важном, или о себе, лишь отстраненные темы. Но зато Дазай узнал о том, что Фёдор интересуется зарубежной литературой, родом и правда из России, и временами скучает по ней. На ужин была рыба и одиночество. Дазаю правда показалось странным то, что его никто не потревожил, ведь «меня буквально весь день не было внутри психушки», но это и радовало. Поэтому быстро поужинав, он отправился в комнату, на пути снимая жаркую кофту и запирая за собой дверь. Из развлечений было брожение по комнате и чтение той книги, и из двух зол Дазай предпочёл второе. “И тогда, ничуть не самонадеянно, но смиренно прозвучат слова: «О, благородно рождённый, слушай! Сейчас ты созерцаешь сияние Чистого Света, Совершенной Реальности. Познай его. О, благородно рождённый, твой разум пуст, он лишён формы, свойств, признаков, цвета; он пуст — это сама Реальность, Всеблагость. Твой разум пуст, но это не пустота Небытия, разум как таковой — свободный, сияющий, трепещущий, блаженный. Это само Сознание, Всеблагой Будда».” И всё таки буддизм - это не для Дазая. Однако ночь все равно выдавалась скучной, в голову лезли разные мысли о том, чем ещё можно себя занять.