Последний герой

      В доме старосты — кажется, лучшем из домов этой проклятой Аматерасу деревни — нет даже канализации.       Вода в стакане кажется горькой, как будто отступающий вглубь страны враг отравил и её тоже.       Лишь бы не оставлять Империи.       Феретто в страхе отбрасывает от себя стакан, и он со звоном катится по глиняному полу, разбиваясь вдребезги.       Нет, конечно нет — он лично проследил за тем, чтобы солдаты принесли чистую воду с южного склона, поросшего дубом и ясенем.       Феретто уже открывает было рот, дабы позвать адъютанта с совком и метлою, но припоминает, что глупый мальчишка словил шальную пулю ещё утром, на подступах к горе Тирисан, которую проклятые северяне защищали, как святыню.       Как войска Империи Солнца, наверное, защищали бы Запретный город.       Но Город, возведённый на месте старых капищ Аматерасу, был столицей, был колыбелью Империи и её сердцем, был библиотекой и храмом, был резиденцией императорской семьи.       За него стоило сражаться. А тут…       Северяне, кажется, готовы поливать кровью каждый камень, который возомнили своим.       Из одного только глупого упорства.       Это злит.       Феретто с досадой сплёвывает в осколки.       В этой проклятой стране его злит абсолютно всё, и он уже забыл, когда спал по-настоящему.       Как они вообще тут живут?!       И разве командующий северным фронтом не заслуживает крепкий сон после победоносного сражения?!       Лечь бы, но Феретто знает, что сон не придёт и что он опять будет смотреть воспалёнными глазами в потолок и думать-думать-думать.       Нет — слушать монотонные животные крики за стенами убогого жилища. Когда эти глупые южане уже закончат?!       Солдаты Империи Солнца не сражаются с женщинами и детьми.       На это у неё есть уроженцы южных провинций, что предпочли покорность смерти.       Северяне решили иначе, Император услышал их волю, а Феретто не видел смысла спорить с братом.       Всё равно ему бы не хватило духу.       Нет, так ему точно не заснуть!       В иные времена Феретто позвал бы смазливого адъютанта — как его, кстати, звали? — но паршивец уже едет домой в цинковом гробу.       Славный мальчик. Понятливый мальчик. Услужливый мальчик.       Мёртвый мальчик.       Нужно будет сказать брату, дабы представил его к ордену.       Феретто злит эта нищая непокорная земля, лишившая его сна и адъютанта.       Его злит горькая вода, похожая на пот, смешанный со слезами.       Его злит холодная жёсткая постель.       Его злят осколки на полу и вопли за окном, которые не умолкнут, даже если закрыть голову подушкой.       К воплям примешивается слитный гогот.       Неужели нельзя… потише и побыстрее?!       Они что, не знают, что у него мигрень?!       Вновь выругав негодного адъютанта, Феретто сам набрасывает поверх мундира лиловую мантию — знак принадлежности к императорской семье — и выходит вон, в закатное небо, пахнущее свинцом, кровью и алыми цветками горной азалии.