Последний герой

      Императоры древности не должны были видеть войну и кровь, и даже в лица своих детей смотрели лишь через месяц после того, как с них сойдёт родильная скверна.       Брат изменил старый обычай, объявив, что Сыну Солнца больше не нужно прятаться за спиною сёгуна, исполняя его жалкую смертную волю.       Что на свете есть лишь одна воля, которой он подчиняется.       Что Аматерасу, дарующая жизнь и без пощады отнимающая её, расхохоталась бы в лицо своим измельчавшим потомкам.       Брат возвестил, что богиня говорит с ним и что ей мало одной только Благословенной гряды.       А может, это ему было тесно в золотой — в цвет самых ярких солнечных лучей — мантии, и он не хотел быть всего лишь украшением Хризантемового трона.       Второе больше похоже на правду, но Феретто всё равно отчаянно завидует императорам древности.       Потому что тут кровь повсюду.       Она пропитывает землю под сапогами вытянувшегося перед ним часового, глиняные стены лачуг и ветхие заборы.       Кажется, даже сам воздух сливается с тошнотворным неправильным запахом, от которого виски начинают знакомо ныть.       Это мерзко.       Смерть показалась ему мерзкой ещё в имперском морге, в годы Академии.

***

       — Куда же ты, братец? Подойди и смотри. Это — цена твоей глупости. Цена твоей свободы.       За те недели, что они не виделись, брат стал словно бы выше и шире в плечах, а смуглый его лоб прорезали первые морщины.       Он стал очень похожим на отца, и с ним так же страшно спорить.       Феретто не спорит.       Он послушно смотрит.       На голые выпотрошенные тела в морозильном крыле.       На мужчин и на женщин.       На стариков и почти детей.       На солдат брата и на тех, кто до последнего хранил верность сёгуну.       Смерть уравняла всех, бросила вповалку в камеру хранения и по бокам подступающих к ней коридоров, без цели и системы, будто в извращённом соитии.       Среди сотен мёртвых лиц Феретто видит ненавистное бородатое лицо сёгуна. Говорят, он застрелил жену, а после пустил пулю себе в лоб тоже, узнав, что его войска перешли под знамёна нового Императора.       Первого настоящего Императора за тысячу лет, как любит говорить брат.       Наверное, брат прав.       Феретто молча смотрит. Его не тошнит, он не отворачивает лицо, не тянется к платку с терпким запахом заокеанской туалетной воды. Он чувствует себя обелиском из храмов Аматерасу, как будто кто-то отнял разом все чувства, все эмоции, все мысли, кроме какой-то одной, плохо оформленной, ускользающей, как дым благовоний или редкая улыбка на отцовском лице.       Мысль злит, не желая пониматься, и Феретто в немом вопросе косится на брата и на трёх своих телохранителей.       Телохранители злят тоже, но брат непреклонен. Поймав его взгляд, он нехорошо усмехается.        — Тебе мало одного похищения? Так понравилось жить заложником сёгуна? Зачем ты вообще поехал с его сыном? — шепчет брат безжалостно и глядит в самое сердце, будто прожигая гибельным огнём Аматерасу, будто ломая единожды разбитую душу снова, по едва заросшим трещинам. — Что этот… сказал тебе такого, что ты поверил? Если не можешь позаботиться о своей безопасности сам, это сделаю я.       Он всё знает.       От понимания становится ещё гаже, и Феретто находит в себе силы лишь тихо спросить:        — Что станет с Ас… сыном сёгуна?        — Его заберёт прилив. Или ты… желаешь пощадить его?        — Нет, — быстро отвечает Феретто. — Нет, Император.       Разумеется, изменник Хризантемового трона не достоин быстрой смерти. Не достоин ни пули, ни отсечения головы. Его ждёт мучительная казнь, столь же древняя, что и сами Благословенные острова. Он будет лежать под палящими лучами Аматерасу, но не будет видеть её выжженными глазницами, не сможет позвать её вырванным языком и не сможет протянуть к ней перебитой руки. Он сможет лишь слушать, как океан шуршит и подбирается всё ближе, дабы медленно пожрать его.       Так… будет правильно.       Иронично, но Асако всегда говорил, что приливы на островах прекрасны.       В горле встаёт тяжёлый ком, как будто это ему, а не Асако, нужно захлебнуться солёной океанской водой.        — Ты… становишься умнее.       По красивому строгому лицу брата не понять, издевается он или говорит серьёзно.        — И ты тоже будешь на казни, — продолжает брат, раздувая точёные ноздри, будто хищный зверь, почуявший кровь. — От начала и до самого конца.        — Я…        — Аматерасу это нужно, — с гневом обрывает его брат. — Империи это нужно. Мне это нужно.       Мертвецы скалятся провалами гниющих ртов.

***

      Тогда, в юности, мертвецы казались ему чем-то неправильным — своей противоестественной схожестью с товаром на прилавке мясника.       На третий год войны осталась только мерзость да тянущая боль в висках, и он спокойно идёт мимо сваленных в ров северян — мёртвых и ещё бьющихся в слабых предсмертных судорогах, с кровоподтёками и запёкшимися ранами от штыков, с зашитыми ртами и лицами с кожей, срезанной до беловатой кости.       Эти уже кричать не могут.       Со стороны площади доносится новый удар.       Новый вопль, потонувший в гоготе.       Сколько можно?!       Феретто с досадой поворачивает голову, уставившись на шеренгу выстроенных у стены людей.       Ну конечно, пленные из северян.       Они едва держатся на ногах, а форма их — чужая, зелёная — густо заляпана кровью.       Кого-то схватили на подступах к горе Тирисан.       Кого-то — самых тяжёлых — выволокли из домов местных.       Северяне отступали в такой спешке, что забыли своих раненых.       Северян редко удавалась схватить живыми, ибо эти полузвери сражаются до последнего вздоха и до последнего патрона, а на допросах молчат, будто рыбы из океанских глубин.       Север оказался готов к войне.       Наверное, они начали готовиться ещё двадцать лет назад, когда Юг только подписал Договор о присоединении к Империи.       Для имперцев пленные с Севера были скорее бесполезны, но южане считали иначе.       Наверное, именно поэтому они приберегли их напоследок.       «Иногда рабам нужно дать почувствовать себя господами. Тогда они станут ещё усерднее», — говорил брат, и Феретто был с ним согласен.        — Всё ещё «нет»? — зло шипит тощий лопоухий мальчишка из южан, прищурившись из-за круглых очков.       У него имперская — сержантская — форма, имперский выговор и имперские же часы на запястье, да и имя, разумеется, тоже имперское — иначе бы ему не позволили носить оружие.       А ещё он наверняка родился после Договора и видел лишь Юг под рукою Империи, принесшей колонии свои больницы и свои дороги, свои школы и свои заводы, свет Аматерасу и тысячелетнюю культуру Благословенных островов.       Империя дала Югу так много, почти ничего не прося взамен.       Хорошо, что южане умеют быть благодарными.        — Закрой свой грязный рот, имперская подстилка!       Это говорит пленный, ровесник тощего. Он смотрит исподлобья, чёрные волосы его слиплись от крови, а на красиво очерченных губах играет усмешка не то боли, не то гордого презрения.       Кажется, солдаты противоборствующих армий готовы прожечь друг друга взглядами.       Один из них тощ, как голодная крыса, второй — крепко сбит, но они пугающе похожи, как бывают схожи меж собою сыновья Империи, ведь они тоже рождены некогда единым народом. Они одного — слишком низкого для Империи — роста, у них одинаково круглые лица, одинаково раскосые глаза и они вполне могли бы ходить если не в одну школу, то в один институт.       Разумеется, если Север оказался бы умнее.        — Вот как? — опасно щурится тощий, поставив сапог на распростёртое у его ног мёртвое тело. — Дело твоё, сволочь, но предупреждаю: следующий так легко не отделается! Эй, кто-нибудь, принесите бензин и зажигалку!        — Синдзи, брат, прошу тебя, хватит уже! Давай просто… прикончим их, и всё, — тянет его за рукав другой солдат, помладше, с забинтованным ухом. — Того и гляди, ужин пропустим!       Лицо у него бледное с прозеленью.       Наверное, ему дурно от раны.       А может, ему смерть тоже кажется мерзкой.       Это так знакомо.       Остальные южане просто смотрят, собравшись в круг.        — Чего ты на него взъелся?! — тихо спрашивает перебинтованный.       Наверное, этот вопрос слишком сложен для тощего южанина. Но в школьные годы брату нравилось смотреть, как оголодавшая крыса пожирает другую, брошенную ей добычей, снова и снова, и не оставляет этих пристрастий, даже будучи сытой и возвращённой в клетку к сородичам, уничтожая подобных себе с яростью, достойной льва или тигра.       Брат ещё тогда находил это занятным.        — Не лезь, придурок! — отмахивается тощий. — Лучше принеси канистру. Конечно, наш северный друг мог бы сам отправить своих приятелей к Аматерасу и получить быструю смерть, но, раз уж он не хочет, придётся нам…       Он замолкает и вытягивается в струнку, завидев Феретто.