Последний герой

      Офицеры кэмпэйтай, ожидаемо не найдя следов диверсии, объявляют обвал несчастным случаем: злополучный выступ оказался изъеден ветром, дождём и жестокими горными холодами, а погибшим просто не повезло.       «Ландышей», впрочем, всё одно бранит каждый второй.       — Кабы… кабы не их глупое сопротивленье, этого бы не было! — со злостью шипит лейтенант Горо, чудом успевший выскочить.       Тёплая однобортная шинель его, равно как и все прочие щегольские вещи, оказалась под завалами, и потому он кутается сейчас в грубую ватную куртку, снятую с чужого плеча и предназначенную, видимо, для кого-то из южан.       — Нам не пришлось бы мёрзнуть в походных лагерях и гибнуть на перевалах!       «Так вас сюда и не звали, — хочется ответить Ли Джину, но он прикусывает язык. — Никого из вас. Ты мог бы гулять с прекраснейшей Саюри по улицам Гиндзы и писать ей стихи, но вы оба выбрали нести смерть».       А может, и не выбирали.       А может, в выборе их было столько же воли, сколько в выборе гонг-джу-ним.       А ещё… Ли Джин тоже стоит сейчас меж ними, пусть и по своим причинам, и смотрит на проросший пламенем ров.       Чёрный тошнотворный дым жжёт ему глаза: погибших не хоронят даже, опасаясь осквернения, а кремируют тут же, на передовой.       Уже ко второму году войны имперских мертвецов стало слишком много, и потому их перестали отправлять на Острова, делая исключения разве что для высшего командования или случаев особого героизма.       Насколько слышал Ли Джин, последним на родину был отправлен его предшественник Сатоши, что не совершил никакого подвига, лишь погиб глупо и бесславно, от шальной пули.       Должно быть, гонг-джу-ним ценил его.       Или… чувствовал вину.       Эти, под завалами, к числу особых случаев не относятся.       — Слушай, Хомяк, — спрашивает его вдруг лейтенант Горо, когда пламя уже начинает тлеть, а нестройные молитвы Аматерасу обращаются в монотонный усталый гул. — Ты же северянин, верно? Так скажи мне: за что вы всё-таки сражаетесь? За кого отдаёте свои жизни?       Ли Джин знает, конечно же: куда безопаснее будет сейчас промолчать, нежели стараться объяснить очевидное.       Впрочем, очевидное лейтенант Горо начал понимать ещё в Мёджи, когда они ехали на машине гонг-джу-ним и говорили об изуверствах Отряда 732.       По меньшей мере, Ли Джину так показалось.       Поэтому… он решает рискнуть.       — Например, за то, чтобы не считаться бревном, гайдзином и пылью у ног завоевателя. За человеческое достоинство. За право… жить?       Наверное, тогда, в Мёджи, лейтенант Горо и правда понял многое: Ли Джиновы слова рассердили его.       — Это ты-то будешь мне о достоинстве рассказывать? — шипит он злым котом, почуявшим собачью свору. — Ты, который спал этой ночью в палатке Его Высочества?       От нападки его становится больно, и оттого Ли Джин с тихим вызовом поднимает подбородок.       — Да, буду. Или… нельзя?       Лейтенант Горо, подумав, примирительно пожимает плечами.       — Да нет, отчего же, можно, просто… странный ты, Хомяк. Не с ними, не с нами, такой… сам по себе. Никак не пойму, что тебе всё-таки нужно. Славы и почёта? Так их не там ищут. Тёплого местечка? Вроде как есть оно у тебя, но… взять того же Сатоши. Он ночные дела как повинность отбывал, как если б полы его тереть поставили ну или там картошку чистить, и на Его Высочество глядеть порой без тошноты не мог, но за должность эту обеими руками держался, когтями вцепившись крепко. И я бы держался, зубы сжавши, и любой тут, а ты… улыбаешься.       У Ли Джина нет ответов на его вопросы, но лейтенант Горо продолжает сыпать их, будто сухой рис.       — Сперва думали с ребятами: шпион ты, к Его Высочеству «Ландышем» подослан, но… сам посуди, какой из тебя шпион? Ни сказать, ни спросить толком не умеешь, науки не знаешь, однако ж тебя отчего-то слушают. Кто ты всё-таки такой, Хомяк?       Разговор их оказывается прерван появлением отряда южан во главе с очкариком Синдзи. Кажется, ещё утром гонг-джу-ним, прекратив наконец распекать командование и инженеров за преступную небрежность и грозиться трибуналом, озадачил его поиском нового места для лагеря.       С южанами напросился идти давешний фотограф: ему нужен материал для очередного репортажа о покорении Алмазных гор, счастливой жизни покорённых народов под сапогом Империи или, быть может, о жизни очкарика Синдзи, которому он, вроде бы, посвятил серию отдельных фотографий.       Теперь же… они возвращаются с вестями.       Кажется, им удалось выполнить приказ и даже больше: тощее крысиное лицо очкарика Синдзи горит радостным предвкушением.       У фотографа — то же выраженье, только соединённое с напряжённой работою мысли.       Он так занят чем-то, происходящим в его голове, что даже забывает поприветствовать одного из бригадных генералов поклоном-кэйрэй, а после, собравшись с духом, быстрым пружинистым шагом подходит к охране самого гонг-джу-ним.       — У меня срочное донесение для Его Высочества.