Последний герой

      Ли Джин набирает в грудь побольше воздуха.       — Не пойду, — говорит он.       Он хочет, чтобы слова его были тёплыми, вескими и уверенными, но получаются они… такими, как есть.       Замерев в кольце бережных рук, он видит: лицо гонг-джу-ним медленно вытягивается.       Озаряется сперва удивлением, затем — смущением, а после — всеми другими чувствами разом.       Нахмурившись, гонг-джу-ним принимается сталкивать его с колен.       — То есть как это — не пойдёшь? Почему это — не пойдёшь?       Он толкает… несильно, скорее для порядку, однако Ли Джин всё равно упирается пятками в пол и крепче ухватывается за мундир над костлявыми плечами.       — Ну и?       Удивлённо-хмурому взгляду гонг-джу-ним требуются аргументы, но Ли Джин способен только на короткое, отчаянное, родившееся в один мир с безумном импульсом:       — Потому что… вам тоже страшно, вот!       — Пф! «Тоже», подумаешь! — сердито дёргает плечом гонг-джу-ним, оставивши меж тем попытки согнать его. — И кого же ты боишься, глупый мальчишка?       Ли Джин вздрагивает крупно, всем телом.       Хочет снова глотнуть воздуха, но не может — не то от странного рваного жара во всем теле, порождённого, верно, их вознёю, не то от того, что душа его, кажется, вот-вот треснет-расколется тонкой кедровой скорлупою.       Нет, он осознаёт, принимает, соглашается с самого начала: путь его к логову двуногого зверя, ведущий чрез горы и через океан, всегда проложен будет по костям его же измученной земли и омыт её кровью, он потеряется в кровавом пути завоевателя, след-в-след, как в бесчестной островной тактике.       Он догадывается: даже в случае успеха родина окажется для него потерянной, закрытой навеки, будто небесный огонь с далёких мглистых побережий, высекаемый некогда копытами божественного единорога.       Знает он и другое: на пути этом ему ни с кем не поделиться до конца ни болью, ни ношей, даже с гонг-джу-ним, но…       — Я очень устал быть один, — тихо говорит он.       Ему становится страшно: а вдруг гонг-джу-ним рассердится сейчас и прогонит его в темень собственной палатки, прилепившейся — от дождей — под скальным выступом, рядом с палатками прочих офицеров?       Там… там сыро и нечем дышать, будто в могиле, а в углах колышутся тени, слишком длинные для того, чтобы быть тенями стола, стула и сумки-хокобукуро, небрежно брошенной им поверх спального мешка.       Ли Джин… не мог оставаться там и минуты, и сейчас…       Он понимает умом: надо сделать сейчас что-то ещё.       Надо чуть качнуться вперёд, тканью по ткани.       Надо поднять руки, с бережностью смещая их с плеч по обе стороны тонкого да резкого островного лица, искажённого чувством и работою мысли разом.       Надо…       Однако Ли Джин не может.       Он так и сидит поверх коленей гонг-джу-ним, неловко вытянувшись да хватая ртом воздух.       Ему… страшно всё испортить.       Страшно поступить… дурно.       Страшно испугать, сделавшись на миг не собою, но злым мятежным призраком из юности гонг-джу-ним, искалеченной ещё до Ли Джинова рожденья.       Наверное, на лице его тоже отражается работа мысли, потому что гонг-джу-ним вдруг тихо улыбается — без насмешки и без презренья, с одной только усталой теплотою.       Подаётся вперёд, легко коснувшись губами губ, самого угла рта его.       Как будто… тоже боится навредить.       — И что ж, так и будем цельную ночь сидеть да друг на друга любоваться, ежели устал? И где ж тут логика?       Он чуть встряхивает Ли Джина, не лаской уже, а почти шуткою, и вдруг, изменившись в лице, с поспешностью ссаживает с колен.       — Беги в таком случае в свою палатку за спальным мешком! У стены ляжешь, против моей постели. И щётку зубную взять с собою не забудь, и сумку да одежду наутро, чтоб в портках по лагерю не прыгать людям на смех! Верно я говорю?       Люди… станут шептаться и без этого — к неудовольствию Ли Джина, он, груженый спальным мешком, замечает среди охраны гонг-джу-ним лейтенанта Фудо.       Шептаться… есть о чём: спальный мешок оказывается Ли Джину без надобности.       Закутавшись в тёплое нижнее кимоно, он устраивается рядом с гонг-джу-ним, под льняной простынью и тремя шерстяными одеялами, почти не берегущими тепло.       — Ну смотри мне, глупый мальчишка: ежели опять ел ты те пирожные — мы с тобою тут задохнёмся да сгинем почём зря! — гонг-джу-ним не то ворчит, не то смеётся, давая ему место, но вдруг становится серьёзным.       — Знаешь, не хотелось бы, Ли Джин. Хотелось бы… жить.       Ли Джин чувствует сквозь объятия: сердце его под толстой юкатой колотится быстро-быстро.       Его самого… трясёт тоже, но на большее не решается сейчас никто.       Ли Джину… необычно и то, что уже есть.       Лежать в других объятиях и обнимать самому.       Угадывать другое дыханье.       Запрокинув голову, касаться губами других губ, так долго, что губы собственные начинают гореть.       Чувствовать жар другой неподвижной ладони через одежду.       Слушать реакцию-отклик своего тела: по ногам и ниже спины расходится щекотная дрожь.        Потянуться вслед за нею, зажмурившись… и получить мягкой подушкой почти по носу.       — Ты что же, глупый мальчишка, думаешь, что я железный? Или, может, каменный, что твоя кошка? Ты же, как я помню, спать собирался да на усталость сетовал! Вот и спи! Завтра дел у нас целая гора.       Ли Джин послушно спит.       Он думает, что здесь, в объятиях гонг-джу-ним, горные тени не достанут его.       Что он будет видеть только сны, похожие на гравюры из старой-старой книги, за чтение которой его отчитали на партийном собрании и едва не исключили из университета.       Или… не будет видеть снов вовсе.       Так поначалу и происходит, но потом, уже под утро, в сон Ли Джина приходит женщина со ступеней кинотеатра в Мёджи.       Во сне он спит один, в своей палатке, похожей на разрытую могилу, а женщина сидит на полу в его изголовье, качая младенца с разбитой головою и сама чуть покачиваясь в такт собственному ласковому пению без слов.       Детская кровь капает ему на веки.       Женщина продолжает петь.       Голова её склонена низко-низко, от распущенных чёрных волос тянет тиною и речным дном, а лицо в свете тусклой походной лампы кажется страшным, будто у обозлившейся на весь мир гвисин.       Наверное, она и стала гвисин после того, как её, забавляясь, растерзали имперские солдаты.       А может, её, как и прочих, убила река.       Убил… Ли Джин.       Женщина не обвиняет его.       Не обрушивает на его голову проклятий — только кровь, каплю за каплей.       Так много крови, что она вдруг становится океаном, и Ли Джин захлёбывается в ней, и тонет, и кричит мучительным криком без слов, и бьётся малым зверьком, ударяясь сперва о зыбкую стену палатки, после — о сильные живые объятия, горячие ото сна.       — Я тебе для чего тут дозволил остаться, глупый мальчишка?! Для того, чтоб ты лишил меня сна своими воплями?! Что привиделось-то?       Ли Джин не отвечает.       Он поднимается и, прошлёпав враз озябшими ногами по полу, рывком отбрасывает полог.       Для того, чтобы увидеть, как в пятистах метрах от него рушится вниз скальный выступ, погребая под собою почти половину офицерских палаток.       Он успевает заметить: первой в пустую могилу обращается его собственная палатка.