Juvie storm

Всё было в крови Нила: подушка, простыня, пододеяльник, матрас, — всё пропиталось насквозь. Вену на первой руке он вскрыл неумело, поперёк запястья, со второй же расправился подобающе, вдоль. Эндрю оставалось лишь гадать, почему всё случилось именно так. Порезал ли Нил правое запястье так плохо, чтобы хватило сил лучше изувечить второе? Или ослабевшая левая рука уже не могла довести работу до конца, но попробовать стоило? Планировал ли он умирать, или его цели были чем-то совершенно иным? Как долго он лежал в собственной крови, прежде чем отключился и выронил оружие, пока Эндрю сидел на подоконнике к нему спиной, беззаботно не чувствуя металлического запаха из-за сигаретного дыма? Правильное ли решение он принял, помчавшись за помощью, или стоило позволить Нилу расплатиться за свою глупость, чем бы она ни была обоснована? «Нет уж, я не дам ему сдохнуть без моего ведома».

***

Кровь. Везде кровь. Столько её было только в определённые дни. Когда-то белые простыни, наволочка, спинка кровати, за которую хватался мальчик, сами его руки, светлые волосы, то, что осталось одежды покрывала бордовая корка. На поверхностях — кровь, на коже — синяки да раны, обжигающая боль засела где-то глубоко. Рядом лёг Нил. Откуда он здесь? Тёмные ресницы затрепетали, показались холодные глаза. Мороз источал не их цвет, а то, как они смотрели на Эндрю, то, какие чувства они пробуждали в нём. Безразличие, насмешка и удовлетворение врезались в его память и душу. На лице Нила появилась широкая улыбка психа, на секунду зрение сыграло злую шутку, подкинув образ Дрейка. С резким вздохом Эндрю сел в кровати. Пот, не кровь, намочил все поверхности, тело болело после неосознанного напряжения мышц. Во вратаря врезалась только тишина пустующей тюремной комнаты.

***

Дни абсолютного одиночества возобновились. Как это было ему знакомо. Пока Нил не ушёл, Эндрю и не чувствовал этой маленькой перемены, мимолётного ощущения, что он больше не один против всех. Они оба противостояли обществу, родственникам, самим себе и друг другу. Отталкивались так сильно, что снова оказывались рядом. Всегда под рукой был назойливый Сэми со своими бунтарскими идеями и его дружки, охранники, тренер и надзиратели. Сплошное броуновское движение. Назойливые частицы, словно мухи, не дававшие покоя. Рыжей проблемы нигде не было видно и слышно, но он умудрялся раздражать всё сильнее. Нил спровоцировал новые кошмары, теперь уже со своим участием, напомнил, каково чувствовать запах крови, настолько сильный, что вкус появляется во рту. Надзиратели обшаривали комнаты в поисках нового оружия. В стены уже успел въесться дух металла и сигарет.

***

Через две недели Нила выписали, предварительно назначив лечение и сеансы со специалистом. Когда за ним захлопнулась дверь в спальню, и Эндрю вновь увидел своего соседа, ему потребовалась минута-другая, чтобы сравнить человека, которого знал, и то, что стояло перед ним сейчас. Нил похудел настолько, что плечи казались куда острее, а мешковатые вещи висели, словно на вешалке; от жизни, посвящённой спорту, остались лишь мозоли на сухих ладонях. Его движения — вялые, спина — сутулая, поступь — ещё более настороженная. Эпицентром внимания Эндрю стало безжизненно бледное лицо, тусклые волосы, потрескавшиеся губы и отсутствие эмоций. Нил не сказал ничего, просто забрался на второй ярус своей кровати и заснул.

***

Ещё две недели. Столько понадобилось Эндрю, чтобы по-новому изучить Нила, часами, если не сутками, разглядывая его под микроскопом с открывшейся ещё более мрачной стороны. В первый же день он понял, что «лечение» включает в себя вмешательство химии. Нил под таблетками был сдержаннее и нелогичнее обычного. Апатичный и медлительный, он вводил в замешательство нетипичными поступками. Прежнее отвращение на его лице, когда Эндрю рылся в его вещах, больше не появлялось; Нил перестал брать сигареты, сказав, что третья зависимость ему не нужна; любая же провокация оставалась незамеченной. Со спокойным сожителем вратарь столкнулся впервые, это было скучно, но не хуже всего. С Нилом стало ещё тише. Тишина всегда была где-то рядом, на внутренних берегах сознания, но стала ощутимее, когда замолчал болтун; она лучше всего пробуждает воспоминания, ведь только она наступает, когда что-то заканчивается. Будь это «что-то» хорошим, что маловероятно в случае Эндрю, или плохим, отсутствие звуков преследовало его всегда. Пока в его комнате не появилась сумка нового соседа. Эндрю злился всё сильнее, если такое вообще было возможным. Зовите его эгоистом (и идите нахуй: ему 17, когда же ему ещё выёбываться?), если вам так угодно, но он тоже замолчал. Эндрю это умел. Умел и предавать своему молчанию вес, текстуру и значение, хоть это состояние и было практически врождённым качеством. Пантомима, изображающая возмущённый протест, не исключала принятых обычаев. Эндрю всегда был рядом: в столовой, спальне, душе, на игровом поле и там, где его быть не могло. Преследование, казалось, было единственной вещью, почти вызывавшей в Ниле эмоции. Но и они были непонятными и нечитаемыми, не присущими его мимике. В тот день соображал и выглядел он хуже обычного, так что не сразу вообще заметил «хвост». Но когда это случилось, обернулся к стоящему в трёх метрах от него Эндрю. Безжизненно белый лоб Нила избороздили трещинки морщин от нахмуренных бровей. Распахнутые глаза, расширенные зрачки — очередное непонятное выражение чувств. — Почему? — спросил хриплый, отвыкший от изречений голос. — Преступника, не желающего жить, не боятся, — ответил идентичный скрежет. Нил направился в их комнату, где уселся на комод. — Осталось недолго. Эндрю понятия не имел, что значили эти слова. Узнавать и не хотелось. Хотелось лишь довести до Нила некоторые вещи, не произнося ни слова. Это было невозможно и слишком просто одновременно. Блондин залез на подоконник. — Ненавижу тебя. Не получив никакой реакции в очередной раз, Эндрю осознал, что ляпнул самую очевидную для Нила вещь в самой примитивной форме. — Нахрена ты это сделал? — Ты не знаешь, нахрена люди режут вены? — Я не знаю, какого хуя ты понадеялся на свою плохую свёртываемость крови. Ты жопой думал, когда делал это в моём присутствии? Нил отковырнул один небольшой кусок штукатурки от стены, другой. — Я был уверен, что ты ничего не сделаешь! — Ты ошибся, если посчитал меня серийным убийцей. — Ты тоже. Но, видимо, это нормально, — добавил Нил. Эндрю вопросительно вскинул бровь в ожидании пояснения. — Делать то, о чём другой может только мечтать. Ты спокойно убил мать и тебя это радует. Тебе плевать. Призрак же моей всегда возвращается, вопит во снах и наяву. А мне, в отличие от тебя, хватило смелости попытаться всё закончить! Не делай вид, что тебе отвратна мысль о смерти! — рявкнул парень. Всё-таки Нил не был глупым. На фоне последних событий мысль казалась неуместной. — У нас разные призраки, — категорично заявил Миньярд. — Я так не думаю. Как-то во сне ты назвал имя… Бесчувственный синий встретился с жестким орешником. Одни глаза покраснели, другие почернели. Давно формировавшаяся картина событий в голове Эндрю стала чётче. Почти в HD качестве. — Как Рико узнал о твоём тату? — перебил Миньярд. — Опять эта тупая игра? — Возможно. И Нил, глубоко вздохнув, рассказал.