Нурай Султан

      — Ты спас меня… Спас меня от смерти, Сулейман. Моя жизнь в твоих руках… Всегда была, с самой первой встречи…       Темнота сгущалась. Небо запятнали всплески кроваво-красного солнца. Прощальные лучи-щупальца извивались, ложась вместе со светом пламени на ее лицо, пока не исчезли, оставив темнеть ночной небосклон. Сулейман все не мог оторвать взгляд от мягких щек и обветренной из-за холода кожи. Но не видел их, смотрел словно сквозь.       Султанша беременна. Четвертый месяц пошел, — крутились в голове слова лекарши. Ее осмотрели еще трое лучших — Хюррем повезло, кости не были сломаны, голова не разбита, кроме мелких ран и ушибов она отделалась глубокой царапиной на бедре, небольшой потерей крови и простудой. Женщине, особенно беременной, конечно, лучше было бы этого избежать. Но Аллах итак обошелся с ней милостиво. Еще и сохранил ребёнка, о котором больше трех месяцев не знал его отец.       Знала ли Хюррем? Могла ли знать? Ведь ни разу в ссылке ее не осматривали, а немного выросший живот мог стать результатом обильных трапез. Сулейман и сам часто предлагал ей блюда побольше да послаще, чтобы она стала еще краше, пышнее, как сдобное пирожное.       Могла ли она скрыть свою беременность от него? Какой в этом толк? Наверняка она знала, что ребенок поможет ей вернуться во дворец, султан не позволит наследнику расти вдали от себя. Если так, почему не воспользовалась шансом?       Слишком гордая, — вдруг понял мужчина, сфокусировав смягчившийся взгляд на самой преданной соратнице. Она не хотела поблажек, возвращения ради детей или из жалости. Ее не устроило бы быть забытой, лишенной любви госпожой. Она шла с ним рука об руку, демонстрируя, что они на равных. И что, подарив свое сердце ему навсегда, она останется у него в душе и памяти на всю жизнь. Иначе ей ее собственная не нужна.       — Хюррем, — прошептал он с трепетом и пониманием, и вдруг на импульсе поднес ее безвольную, перевязанную — она сбила ладони в кровь о камни при падении — руку к губам и долго целовал. С благодарностью за то, что она сама выбрала остаться в его жизни на своих условиях, невзирая на трудности. (Едва ли, желай она покинуть гарем, ее бы что-то здесь удержало. Скорее вынесли бы вперёд ногами.) И этим по прежнему остро интересовала его.       Еще не зная о ребенке, я решил жениться на тебе. Всему свое время, ты ждала месяцы, подождешь еще. Поправляйся. Твои преданность и самолюбие — вот что отличает тебя от других. Ты оказалась здесь по воле Всевышнего, а станешь законной женой по моей, благодаря твоей внутренней силе. Я не ошибся, дав тебе свободу — твоя душа всегда была вольной, иначе мои любовь и уважение ты бы не получила. Поправляйся быстрее, любовь моя. Скоро ты порадуешь меня еще одним ребёнком, но до этого мой черёд подарить тебе улыбку.

🖤

      Темная коса глянцево поблескивала при свечах. Тонкие пальцы невольно теребили ее, то распуская, то снова заплетая. Дышалось через раз — вдох — пауза — выдох. Горло сводило судорогой, а по щекам без остановки бежали слезы. Как такое возможно? Голова шла кругом. Как он мог вернуть назад эту женщину, когда она так его обманула? И заявить, что ее место по-прежнему здесь.       Разумеется, об этом не знал почти никто. Даже ей донесла Гюльшах, умеющая искать информацию не хуже шпионов. Слухи ходили разные, от вполне реальных до совершенно нелепых. Но на самом деле Хюррем превзошла все самые безумные теории, додумавшись скрыть от Повелителя всех морей и континентов его родное дитя. Все эти месяцы она была беременна, еще немного и никакая одежда не скроет округлившийся живот. Скоро сын или дочь и вовсе пинаться начнёт. Валиде, разумеется, тоже узнала и была в ярости, да и по гарему вскоре начал ходить слух, но славянка не выходила из покоев больше недели, так что у сплетниц не было доказательств. Хотя зачем они, если итак все очевидно? Гюльшах могла ошибаться, а лекарша, которую Махидевран допросила лично за бакшиш — едва ли.       И после этого всего Сулейман решил оставить ее рядом с собой. Махидевран очень сомневалась, что только в качестве матери его детей. Свободу султан у нее не заберет — это против законов государства и совести. Значит, остается один выход.       Никях… Этого не может быть! Или… Повелитель не раз доказывал, что для него нет ничего невозможного. Ради нее он закрывает глаза на традиции. Так сильно любит?       Махидевран знала ответ на этот вопрос, и от этого было только больнее.       Он занес ее на руках в гарем. Отказался от других наложниц. Оставил меня в ночь четверга, чтобы до рассвета просидеть у её постели. Аллах наградил меня двумя детьми и позволил воспитывать третьего — Селима — но я все равно жалуюсь на судьбу. Может, не зря я не могу получить любовь Падишаха целиком и полностью? Не достойна просто.       Махидевран пыталась вспомнить, как она впервые увидела Сулеймана, как билось ее сердце каждый раз, когда она шла по золотому пути, как заплакала от счастья, прижав руки к круглому животу, когда в то время еще шехзаде Сулейман обнимал ее со спины и целовал в шею. Но самые радостные моменты были безвозвратно отравлены — их сменяли картины, где он холодно смотрит на нее, как на надоевшую игрушку, обращается с уважением и ни с чем больше, словно перед ним мужчина, как произносит имя соперницы с той нежностью, которую не дарил ей даже когда был в нее влюблен.       Несмотря на множество соперниц, интриги и конфликты, Махидевран в жизни никогда не была так счастлива, как в Манисе. И теперь ей казалось, что ее жизнь украли у нее, оставив безмолвным зрителем чужих судеб. И даже сделай ее Сулейман законной женой, начни она ему дарить по наследнику каждый год, как Хюррем или Нигяр, ничего не изменится. Она всегда будет лишней в его жизни, в лучшем случае удобным дополнением.       До переезда в Топ-Капы султанша и не знала, что душа может болеть не метафорически, а вполне реально — тупыми ударами изнутри в грудной клетке, что челюсть может сводить спазмом от подступающей горечи, а нос невыносимо ныть перед тем как рекой хлынут слезы. В юности она не обращала внимания на то, где и когда стоит проявлять свои эмоции — могла расплакаться и при сыне, и при своем господине, будучи неопытной наложницей. Часто соперницы доводили ее до слез, а Хафса-султан успокаивала вперемешку с упреками, мол, мать наследника, еще и под ее защитой не может вести себя как глупая рабыня. Махидевран давно усвоила урок. Но сейчас ее словно подменили — она сползла по стене, слепо уставившись в расплывшийся пол, и в голос рыдала, хватала себя за волосы, задыхаясь, влажно всхлипывала и тряслась, сбивая колени о каменный пол. Ни малышка Гюльфем, что снова заплакала в колыбели, ни ужаснувшиеся слуги, многие из которых ни разу не видели госпожу во время нервного срыва, ни вошедший Мустафа не вывели ее из транса.       — Матушка! — в четвёртый раз повторил шехзаде, что давно стоял на коленях перед султаншей, и сильно встряхнул ее трясущиеся плечи. Наконец поплывший, пугающий взгляд — он не знал, что потрясло его больше — розовые от лопнувших сосудов белки и опухшие веки или же абсолютная безысходность и сильнейшая боль. Было видно, как плохо этой молодой женщине, так выглядели те, кто сдался, потерял смысл в жизни. Поняв, что лишилась султана навсегда, она словно потеряла свою гравитацию. В этом мире ее больше ничего не держало.       Ничего. Кроме детей.       — Мустафа, — захлебнулась она рыданиями, кинувшись сыну на шею. Он сильно вырос в последнее время, на днях ему исполнялось десять, он почти сравнялся с матерью в росте и уже превзошел ее в силе. От частых уроков с оружием его фигура обещала стать крепкой и атлетической, под стать молодому воину. Мальчик превращался в юношу, на последний четверг месяца был назначен праздник обрезания. К нему готовились несколько месяцев, когда еще не знали, что Хюррем вернется. Махидевран надеялась, что отец уделит достаточно времени сыну в этот день, признав, что главный наследник вырос и через несколько лет ему уже начнут собирать гарем, а сам Сулейман возьмет его в первый поход, о котором сын так мечтает. Теперь его мечты могли обратиться в прах, как и мечты его матери.       — Я не хочу присутствовать на празднике жизни, где Падишах покажет всему миру, что больше всех любит эту женщину. Для него нет ничего дороже, чем она, — разбито призналась султанша, ненавидя себя за уязвимость. Шехзаде промолчал. В напряженном изломе бровей и серьезном взгляде она видела боль, сочувствие и так не идущую ему пока взрослость, но подбородок задрожал совсем по-детски. Такое не в его стиле. Было видно, что она его очень потрясла. И что пусть он не может защитить свою мать от разбитого сердца, он сделает все, чтобы отец с новой любовью не топтались по осколкам.       Кивнув сам себе, он отстранился и вышел. Она сидела в ступоре — за это время можно было досчитать до ста — а, когда очнулась, сердце болезненно сжалось в страхе. Что он сделает? Если разгневает Повелителя? Он больше не неразумный младенец, Мустафа — наследник. Не дай Аллах, что случится.       Валиде, у чьих ног она сидела минутами позже, подтвердила опасения:       — Я тебе говорила, Махидевран. Предупреждала: шехзаде — не ребенок больше. Не в твоем положении можно устраивать сцены. Я думала, ты стала умнее. Столько лет ты старалась, не разочаровывала меня, наконец-то подарила Династии еще одно дитя. И что в итоге? Снова ведёшь себя, словно тебе пятнадцать. Ты отдалишь Мустафу от отца, тогда от гнева Повелителя его никто не спасет.       Она взяла невестку за подбородок, поднимая ее покрасневшее от слез лицо на себя.       — Идём. В последний раз я помогаю тебе, и то только ради внука. Запомни: если шехзаде испортит отношения с Сулейманом, я буду бессильна. Как и остальные.       — Благодарю вас, Валиде-султан, — она поцеловала руку женщины и прижалась к ней лбом, высказывая почтение. — Ошибок больше не будет.       Не успели они пройти два лестничных пролета, как ее глаза встретились с глазами Мустафы, так похожими на ее собственные. Она даже не сразу заметила Ибрагима, который покровительственно сжал плечо мальчика. Паша поклонился Валиде, и беглого взгляда хватило, чтобы увидеть как хорошо складывается его жизнь. Глаза мужчины довольно сверкали, наряд по роскоши не уступал Хафсе. Его борода стала гуще, плечи еще шире, но и щеки чуть округлились — Махидевран знала, что Нигяр хозяйничает на кухне, успевая при этом быть красивой для мужа и воспитывать двух сыновей. Два месяца назад они с Сулейманом и Мустафой поехали на ужин, заодно чтобы поздравить старшего малыша Ахмеда. Кроха Сулейман же весь вечер проспал в колыбели, оттого она не успела увидеть, так ли его глаза и мимика похожи на материнскую, как говорили родители. Зато султанша наигралась с Ахмедом, дивясь, что тот родился точной копией отца, не взяв от матери ровным счетом ничего. Эта семья выглядела очень счастливой. Махидевран прикидывала в голове, на сколько их хватит. Когда Ибрагиму надоест молодая жена? Она думала, мужчина начнет терять интерес раньше, быть может вспомнит о Хатидже-султан, которую так и не получил? Случится ли это или их жизнь будет такой же прекрасной? Или это Махидевран от зависти начинает желать зла тем, чья судьба сложилась успешнее? Нет, не стоит так делать.       — Мустафа, Ибрагим? — Обратилась она к ним, не зная, как продолжить вопрос, а Хавса и вовсе просто выжидающе смотрела.       — Шехзаде попросил Повелителя позволить вам уехать, чтобы ваши слезы высохли, госпожа. Сразу после того, как Мустафа оправится от процедуры обрезания, вы втроем с шехзаде и султаншей отправитесь в Эдирне.       — Зачем это нужно? — Недовольно спросила Валиде, не желая расставаться с внуками и невесткой. Но тут же взяла себя в руки. — Впрочем, раз так решил Повелитель, ему лучше знать. Его приказы не обсуждаются. Тебе следует поблагодарить султана и Аллаха за милость.       За то, что ты не лишилась сына по своей глупости, — прочитала Махидевран подтекст в словах свекрови.       — Вы правы, Валиде, я очень благодарна. — Она сделала шаг к сыну и крепко обняла его, погладив по волосам. И призналась на ухо шепотом: — А тебе особенно, сынок. Мой лучший защитник. Спасибо.