Лотосы, утонувшие в сладком мёде.

      Вэй Ин чувствовал, как его ноги подкашиваются, как ему всё тяжелее и тяжелее сдерживать внутри несправедливую обиду. Обиду за себя, за его отца, за клан Цзян, который лишился своего адепта таким образом. Ему хотелось пронзить свое сердце мечом, чтобы избавиться от чувства собственного омерзения. В нём течёт кровь Гуаншаня, этого мерзкого придурка! Усянь и раньше знал, что Вэй Чанцзэ наверняка попал в гарем его отца не по своей воле, а первые страницы подтвердили догадку, но узнать об этих подробностях было слишком для него.       Ведь, по сути, он был плодом насилия и неразделённой любви. Наверняка дальше в дневнике можно увидеть записи об изнасилованиях, возможно настолько изощрённых, что и фантазии Вэй Ина не хватит на то, чтобы представить это всё по скупым описаниям. В глазах замельтишил прекрасный профиль мужчины в лиловых одеждах, такой спокойный, добрый. Усянь вспоминает о Цзян Чэне, в чьих руках сейчас мелко дрожал и предавался ненавистью к себе. Альфа не решался как-либо трогать Усяня за талию, как это было на мече, но позволил себе прижать голову Вэй Ина к себе и молча дожидаться, когда его омега успокоится. Усянь уже не плакал, нет, но объятья ему были необходимы, как никогда. Не долго думая, он сам проявил инициативу и прижался к будущему главе Цзян.       В такой позе их и застала Цзян Яньли, нарушившая их тишину.       — Братец? Что происходит? — она вошла без стука и сейчас, стоя в проходе, могла увидеть лишь спину Цзян Чэна и руки Усяня, обнимающие его.       Её лицо тут же сделалось более счастливым, но увидеть это Усяню не позволяла поза, более унизительнее которой придумать сложно. Незамужняя омега горячо обнимает незамужнего альфу. Ладно бы они были простыми людьми, но нет же... Цзян Чэн — будущий глава ордена Цзян, а Вэй Ин принадлежит к основной ветви семьи Цзинь. Омега тут же стал отстраняться от Ваньиня, но тот неожиданно не позволил ему этого сделать, лишь обнимая в ответ и прижимая к себе.       — Шицзэ, могу я попросить тебя найти слуг и приказать им принести таз воды и чистые одежды? — всё так же прижимая к себе, говорит Цзян Чэн.       Его голос сквозил ненавистью и гневом, поэтому поднимать голову вверх и видеть эти полные оправданной неприязни глаза не хотелось. Запах был тяжёлый, и Вэй Ин чувствовал, как задыхается в нём, но ничего говорить не стал, боясь обратить на себя слишком много внимания. Дневник, который ранее сжимали бледные пальцы, упал на пол с соответствующим звуком, и самая ранее часто открываемая страница тут же явила себя на красивом развороте с мужчиной в фиолетовом возле пруда с лотосами.       Цзян Чэна этот звук вывел из помутнения, и он отстранился, благородно оглаживая помятые одежды сначала Усяня, затем и свои. Потёкшая тушь на щеках омеги уже засохла, да и сам он выглядел весьма уставшим.       — Это?.. — Цзян Чэн наклоняется и поднимает с пола выпавший дневник.       — Твой отец, — Усянь отворачивается в чувстве стыда, будто это его рисунки, а не Вэй Чанцзэ. — Мой отец-омега... Был влюблён в твоего.       Цзян Чэна будто током ударило — его лицо исказилось в растерянности и испуге. Усянь мог его понять. В конце концов, кто не удивится таким новостям? Не часто узнаёшь, что отец-омега твоего жениха был влюблён в твоего собственного отца!        — Это... Красивый рисунок, — альфа перелистывает страницу. — Я, на самом деле, без понятия, как реагировать на это. Это всё очень необычно.       Омега вздыхает с облегчением. Пока что его риск не стал его погибелью. Однако Гуанъяо учил не радоваться успехам слишком быстро, а регулярно выжидать подводные камни.       — На самом деле, у меня нет слов. Вся эта ситуация кажется мне дикой, — альфа закрывает дневник, не собираясь читать его. — Это дело моего отца. И говорить об этом, разбираться с этим и решать, что делать с этим будем только тогда, когда отец прибудет в Пристань Лотоса.       В это время в комнату постучалась прислуга, принёсшая чистые фиолетовые одежды и таз с водой. Цзян Чэн приказал поставить всё это возле низкого столика, а пока те выполняли его требования, закрывал своей спиной Вэй Ина, чтобы никто не мог увидеть его омегу в затруднительном положении.       — Не нужно было... — говорит он, неуверенно выглядывая изо плеча, когда слуги ушли.       — Тебя нужно умыть... — Цзян Чэн делает несколько шагов к тазу с водой, в которой уже плавала белоснежная ткань. — Дай я тебя умою.       — Сам справлюсь! — кривится Вэй Ин. Он не маленький ребёнок, которого нужно мыть. Он уже взрослый и сам может заняться этим — И вообще! Выйди, я переоденусь.       Ваньинь тихо рычит, берёт Вэй Ина за подбородок и заставляет посмотреть на себя. Его взгляд суровый, необузданный скользил по испачканному в туше лицу, пока губы сошлись в тонкой нити из-за напряжения.       — Запомни хорошенько то, что я тебе сейчас скажу, Усянь, — начинает он, приближаясь к чужому уху. — Я — доминантная альфа, а ты — моя омега. Я проявляю к тебе снисхождение, пытаюсь быть милым и дарить подарки, защищаю и забочусь о тебе по той причине, что ты — мой будущий муж. В любом случае, тебе стоит научиться уживаться со мной. Когда-нибудь мы поженимся, и в первую брачную ночь, как того требуют традиции, я помечу тебя. И после этого мы с тобой будем связаны на всю оставшуюся жизнь, которую я хочу прожить счастливо. А теперь успокойся, сядь на стул и позволь мне смыть с тебя макияж.       Вэй Ин чувствует, как в комнате становится жарко, как ему хочется отстраниться от Цзян Чэна, ибо голос его был таким хриплым, а дыхание горячим. Он ласкал его слух, игрался с желаниями и, неожиданно, возбуждал. Никогда прежде Усянь не ощущал возбуждения от внимания альфы к себе, лишь омерзение и гнев, а здесь такие необычные эмоции. Сказать, что Усянь был в шоке, ничего не сказать.       Он поражался, как его могло так качать от состояния полной паники до лёгкого возбуждения буквально за несколько мгновений. Это было не нормально. Возможно, жизнь в Ланьлине довела его до крайней степени морального истощения, и теперь он не совсем адекватный человек?       Ничего не ответив, Вэй Ин покорно садится на предложенный стул и закрывает глаза. Холодная влажная ткань скользит по его лицу, вытирая всю лишнюю косметику; движения быстрые, чёткие, но они не лишены нежности и заботы. Вэй Ин сжимает в руках своё ханьфу и старается сдерживать сбивчивое дыхание. Какие-то прикосновения к лицу влажной тряпкой доводят его до такого сомнительного состояния. Что за дела?       Где вся его гордость?       Нужно заканчивать.       — Молодой Господин Цзян...       — А-Чэн, — перебивает его Ваньинь, убирая тряпку от его лица. — До этого ты звал меня так. Почему вдруг стал называть по-другому?       — Потому что я глубоко уважаю молодого Господина Цзян... — отводит он взгляд в сторону. — Омеги должны уважительно относиться к альфам, отец всегда говорил мне, что омеги в иерархии стоят ниже альф и бет, а, значит, мы должны слушаться, уважать и прислуживать сильному полу.       — Твой отец — полный моральный урод и конченный ублюдок. Я бы ему хорошенько объяснил, где место таких, как он, — Цзян Чэн отворачивается и бросает ткань, испачканую тушью, в таз, как вдруг понимает, что слова, сказанные им, не до конца могут быть понятны человеку из Ланьлина. — В Юньмэн Цзян выражаться подобным образом считается более естественным, нежели чем на территории других орденов. У нас, так скажем, своеобразных ругательств больше.       Цзян Чэн смотрит на будущего супруга и видит, как стеклянные глаза Усяня сияли от удивления. Он уже не слушал, что говорят ему дальше, а с неописуемым восторгом выращивал у себя в голове мысль, что, оказывается, есть люди, которые могут называть его отца такими словами не на бумаге.       — Моральный урод! Ублюдок! — повторяет он, загораясь с каждым словом всё ярче. — Моральный урод и ублюдок! Ублюдок и моральный урод, ха-ха!       Губы Вэй Ина распылись в улыбке, в то время как Цзян Чэн пал в ступор. Кажется, он только что испортил своего будущего мужа.       — Усянь, не называй его так... Это плохие слова, — пытается остановить он его, но было уже поздно.       Омега хорошо пораскинул головой, вспоминая, какие ругательства видел в дневнике отца краем глаза, когда листал его впервые, и заулыбался ещё шире. С самым невинным выражением лица он выдал.       — #@*_@#, он #**@#", я его в ₽@#₽@ &&@₽@&&#. ¢$£'*"@ чтоб его ##@00** и ₽₽@₽?!, а затем &@¢^-       Цзян Чэн тут же закрыл его рот ладонью и чуть ли не умоляюще посмотрел на него.       — Нельзя такие слова говорить, бесстыдник ты эдакий! Они плохие, ты же уже взрослый мальчик, должен знать, что в культурном обществе так не выражаются!       Усянь невинно хлопал глазками, смотря на него, а затем Ваньинь почувствовал, как что-то горячее и, самое главное, мокрое прошлось по его ладошке. Он с ужасом отпрянул и начал вытирать слюни о свои одежды, чуть ли не подпрыгивая от чувства брезгливости.       — А-Чэн только что сам ругался, а теперь что-то говорит про культурное общество, — лыбится Усянь. —Как вам не стыдно, будущий глава ордена Цзян. Двойные стандарты — это ужасно плохо.       Бровь дёрнулась от чувства, что Вэй Ин пристыдил его по делу. Альфа хмурится и отворачивается, не желая смотреть этому бесстыднику в глаза.       — Знаешь, когда мы познакомились, ты казался мне спокойным и тихим ребёнком!  — выпаливает он, хватает фиолетовые одежды и вручает их Вэй Ину. — И вообще, тебе пора переодеться — рукава твоей одежды в туши!       Усянь лишь снова одарил его улыбкой.       — Во-первых, я старше. Во-вторых, вы ещё многое не знаете о моём характере, а в-третьих... — Усянь загадочно провёл пальцем по фиолетовой стопке одежды. — Неужели бесстыдник в этой комнате я, который просто говорит всё по делу, а не вы, что пытаетесь убедить меня переодеться прямо при вас, молодой Господин Цзян?       Цзян Чэн смотрит на стопку одежд, на него, а затем снова на стопку. С достаточно громким вздохом он разворачивается и удаляется прочь под тихий смех Вэй Ина.       — За что мне всё это?!