Улыбка Бога

Прекрасный юноша, что так нежданно появился на его пороге, все же остался рядом, не ушел в неизведанные дали, откуда он явился. Он сейчас сидит перед ним, перебирает исхудалыми пальцами кончики голубых волос и молчит. Иногда на его лице проскакивает недовольство и даже гнев, но он все искусно скрывает это под неловкой улыбкой, сохраняя полный контроль над эмоциями. Сюэ жмется возле ног, странно и недобро рассматривает нового знакомого и не спешит водить с ним дружественные отношения, на что Син Цю гладит её по загривке, успокаивает, что он хороший и не причинит ей вреда. — Тогда как я могу к тебе обращаться? — монах встает со своего места, подходит к столу и берет в руки Баньцзы, ласково потирая его рукавом. — Чун Юнь, — юноша прикрывает глаза, немного нервничает, когда впервые произносит это. — Твое имя? Ты вспомнил? — Да... На лице Син Цю появляется довольная, ласковая улыбка, а взгляд становится мягче. Он кладёт Баньцзы в ножны, свистом подзывает к себе Сюэ, которая нетерпеливо гавкает, ожидая, пока хозяин пойдет с ней за травами. Собака наконец вдоволь сможет порезвиться на залитом золотыми лучами поле, понежиться в цветах, почувствовать, как прохладный ветерок обдувает шерсть. — Ты можешь пойти с нами, — его голос нежен и мягок, — Поможешь мне собрать трав. — Большое спасибо, — Чун Юнь встает со своего места и кланяется, на что монах отвечает дружелюбной улыбкой, берёт в руки плетеную из веток корзину и выходит из дома. Юноша, искренне радуясь, идет за ним сквозь поле цветов, сквозь прозрачные и искрящиеся вольные родники, а мимо пролетают земные пейзажи: свесившие свои ветки деревья, пшеничные колосья и редкого вида бабочки, которые неспеша взмахивают красными, фиолетовыми и пурпурными крыльями, делая последние усилия, чтобы взмыть вверх. Сюэ вольно бегает средь всех этих насекомых, пытается ухватить зубами одну из золотистых бабочек-подружек, что летят за пыльцой, вдыхает аромат полевых цветов. А солнце пригревает так сильно, что, кажется, ещё немного и можно будет поджариться, сгореть, словно никому не нужный, одинокий уголек. — Днем будет жарко. Рядом есть река, и ты можешь сходить искупаться там. — Хорошо. — Ты боишься меня? — слегка неожиданно для Чун Юня прозвучал этот вопрос, на что тот честно и тихо ответил: — Да… немного… — Обещаю, что не причиню тебе вред, — Син Цю равняется с ним, ласково улыбается и указывает взглядом на бегающую рядом собаку, — Она тоже не станет, поверь. Она добрая… просто в первый раз видит здесь такого, как ты. — Хорошо… Его голос незаметно дрожит, а глаза беспорядочно бегают по полю цветов, лишь бы не смотреть на идущего близ него монаха. Но тот не спешит надоедать ему, не спешит доставлять дискомфорт, поэтому просто вдыхает свежий аромат утра, звонко смеется и смотрит вдаль, где пестреет океан разноцветных трав и цветов. — Здесь очень красиво, правда… — голос юноши уже не так дрожит, и теперь в нем слышится та самая мелодия райских птиц. — Для меня этот затерянный мир — чудо из всех чудес, где ощущается воля и свобода, где нет запретов и правил, где обитает счастье и умиротворение, — улыбка озаряет лицо монаха, а его янтарные глазенки искрятся, радуются. Они идут по слегка заросшей мелкой травой пыльной дорожке, протоптанной когда-то Син Цю. Он ходил здесь много-много раз, много-много раз любовался неземной красотой этого мира, иногда сочиняя стихотворения, иногда любуясь закатами, иногда встречая то, что несвойственно природе. Эта тропинка, можно сказать, вечна. Сколько бы он по ней не шел, он так и не дошел до конца. Что ждет его там, в конце этого неестественного и бесконечного пути? Смерть? Новая жизнь? Он не знает и он не хочет знать, поэтому дойдя до травянистого поля, где изредка шелохнется трава от пробежавшей полевой мышки, где поют кузнечики, а по ночам заводят песню сверчки, останавливается. — Здесь много полезных трав. Знаешь что-нибудь о них? — Чуть-чуть… Рядом, высунув розовенький язычок, бежит Сюэ, ласково гавкает и озирается, зовет хозяина, чтобы тот взглянув на находку. А белоснежная мордочка её вновь испачкана в непонятной грязи и золотистой пыльце от трав, отчего та чихает, а потом вновь преданно смотрит на хозяина, подзывая негромким лаем. Син Цю неспеша идет к ней, а корзинка в руке его шелестит, переминается и ударяется о бока. — Может я понесу её? — неожиданно подает голос Чун Юнь, подходит к монаху и указывает пальцем на корзину, — Помогу… — Зови меня на ты. Син Цю, — со всеми этими вопросами о личности юноши он забыл представиться, — Да. Большое спасибо. Он передает ему корзинку, а сам продолжает следовать за бегущей вдоль небольшой тропки Сюэ, которая непрестанно гавкает и зовет его за собой. Её пушистый и белоснежный хвост-калачик все время двигается в разные стороны, развевается на ветру и её шерсть. Чун Юнь кое-как поспевает поравняться с Син Цю, смотрит на него немного со страхом, но в зрачках его мелькает тонкая и непонятная нить другого чувства. Но, видимо, никому, кроме него самого, не понять, что же это за маленький отблеск в глубоких голубых глазах. Кажется, Чун Юнь начинает привыкать, кажется, страх постепенно отступает, а голос становится по юношески наивным и добрым, неокрепшим, и тонкий-звонкий смех иногда подступает к его горлу, рвется наружу. Его движения легки и быстры, словно у свободно парящей в небе птицы, а сам он ловок и сообразителен. Собака с уже тихим лаем ведет их к заросшему фиолетовыми маленькими цветочками полю. Эти крошечные неокрепшие бутоны качаются на своих тоненьких стебельках-палочках, тянут листья к матери-солнцу, будто маленькие детки. Син Цю нравится смотреть, как эти малыши-цветочки, которые выглядят так беззащитно, имеют свои целебные свойства, спасающие людей. Он наклоняется к одному тонкому стебельку, быстренько срывает и кладет в несущую юношей корзинку, вновь наклоняется за следующим с такими же нежными и лилово-фиолетовыми цветочками стебельку. — Кипрей, — поучительно говорит Син Цю, — Хорош для укрепления организма и произрастает в основном на полях. Предпочитает солнце. Чун Юнь медленно кивает, внимательно и неотрывно наблюдает за каждым действием монаха, а потом и сам просится помочь собрать. Тоненькая рука его с длинными пальцами легко скользит по беззащитному стебельку, обхватывает его и срывает, так аккуратно и так ловко, что Син Цю не успевает проследить за его движениями. Руки. У него такие прекрасные руки, что монах невольно замирает на несколько секунд, неотрывно наблюдая за грациозными движениями пальцев, а потом вновь приходит в себя. «И что на меня нашло?» — был его внутренний вопрос, но ответа он так и не дождался. Син Цю переводит взгляд на увлеченно собирающего кипрей Чун Юня, вглядывается в его юношески черты лица и вздыхает. Однако, он до безумия красив, до безумия восхитителен, точно спустившиеся с небес… Божество. Его внимательные и яркие глаза, тоненькие и негустые голубые ресницы и слегка растрепанный ходьбой высокий хвост, исхудалое тельце и совсем невидные ямочки на щеках. Он выглядит так обворожительно, особенно под таким ракурсом, когда лучи солнца падают на него сверху вниз, затеняют нижнюю часть лица и подчеркивают верхнюю. А сквозь жиденькую челку еле-еле просвечивается на лбу маленькая звездочка. Син Цю никогда не видел такой знак, поэтому невольно задумавшись, не замечает, как юноша удивленно смотрит на него, а потом тоненьким пальчиком поправляет челку, прикрывая маленькую яркую звездочку. — Я собрал, — он показывает корзинку, в которой небольшими пучками лежат стебельки кипрея, перевязанные тоненькой ниточкой, — Что-то ещё? — Да. Внизу по тропинке растет прекрасное дерево магнолии. Я хотел бы сделать настойку из её цветков, — Син Цю отводит от него взгляд, тихо смеется, — Знаешь, ты очень трудолюбив. Щеки юноши вмиг покрываются ярким румянцем, а подол ресниц опускается, прикрывая сияющие голубизной радужки. Голос его заикается, а руки безвольно гуляют по телу, переминая одежду: — Большое спасибо… — Не за чем так волноваться. Это всего-то небольшой комплимент, — Син Цю подходит к нему ближе, равняется и смотрит на него сверху вниз, улыбаясь — Ты знал, что очень красив? — А…а…а… — кажется, на некоторый момент сердце в груди Чун Юня замирает и плавится, а щеки румянятся все сильнее и сильнее, пока все его лицо не превращается в красный помидор, — Больш-шое, спа-спасибо… Он отворачивается и закрывается руками, стесняется и не желает показывать себя таким, пока Син Цю тихо посмеивается над ним, подходит близко-близко и трепет по макушке, нежно перебирая пряди спутавшихся волос. Чун Юнь не убегает и не сопротивляется, лишь закрывает лицо руками и чувствует, как пальцы монаха скользят по его прядям, касаются шеи и уходят. Он ничего не говорит, но сердце в его груди бьется очень быстро, будто готовясь выпрыгнуть и бесследно исчезнуть из мира сего навсегда.

🌸

Цветущая магнолия, наверное, — одно из самых удивительных и прекрасных растений во всем этом неизведанном мире, особенно, когда её нежные бутоны поутру просыпаются, обнажая свои наивную душу, раскрывая все свое тело без прикрас. Кора её очень гладкая, но ствол в это время очень мощный и крепкий, что делает это дерево не менее интересным экземпляром, чем остальные популярно-роскошные деревья. Когда подходишь к ней, то чувствуешь сочный и сладкий аромат, нотки чего-то неземного, непревзойденного, что так и хочется улечься под раскидистыми ветками и уснуть. Цветы её не менее очаровательны. Несколько теплых и бело-розовых лепестков украшает один единственный бутон, и такими цветами усыпано все дерево, отчего разбегаются глаза. Син Цю аккуратно отбирает корзинку у юноши, подходит к нежному цветку и вдыхает тоненький и слащавый аромат. Чун Юнь почему-то пахнет также, его аромат сравним с удушающим ароматом дерева. Он такой же сладкий, он такой же до безумия одурманивающий, что невольно хочется прижаться к этому юноше, прижаться так сильно, чтобы больше никогда и никогда не покинуть. Син Цю тянется к нежному распустившемуся поутру бутону, аккуратно срывает и кладет поверх собранного кипрея. Цветки магнолии легки и приятны на ощупь, поэтому ловкие пальцы быстро обрывают ещё несколько цветов, кладут в корзину и передают её Чун Юню. Тот все ещё немного красный, все ещё неловко отводит взгляд и прячется в тени древа, но монах лишь ласково смеется, успокаивает его. Сюэ ласково скулит рядом, просится домой, ведь бабочки ей наскучили, а бегать в поле по цветам стало утомительно. Она хочет прилечь, окунуться в прохладный родник, испить чистой воды. Син Цю присаживается на корточки и поглаживает собаку по белоснежной шерстке. — Скоро мы пойдем домой, Сюэ. Собака пару раз согласна гавкает и вновь убегает, а Син Цю все ещё смотрит на раскидистое дерево магнолии, все ещё чувствует её безумно прекрасный аромат, все ещё мечтает о том, о чем мечтал давным давно. Что однажды под этим самым древом он встретит того самого человека, что разделит с ним беды и горести, что примет его и не отвергнет, что останется с ним… Навсегда. До самой смерти. Они возвращаются домой по то самой тропинке, обозревая привычную местность вокруг. Где-то недалеко плещет искрящийся на солнце родник, стрекочут кузнечики и колышется злаковая трава. Тихо и умиротворенно. Чун Юнь тоже, кажется, мечтает, думает о своем, а глазки его то наливаются яркой краской, то вновь мрачнеют. Монах все видит, но не произносит ни слова, да и поговорить особо не о чем. — Спасибо, — шепчет юноша, а сам поднимает пляшущий радостью взгляд, когда оба оказываются около обветшалого дома Син Цю, — Спасибо, что не бросили меня. — А я никогда бы и не бросил, — улыбаясь, произносит монах, а сам заходит в дом, кладет корзинку на пол, — Мы теперь здесь вдвоем. Да. Вдвоем… И только вдвоём.