Улыбка Бога

С того самого дня, как он перестал быть одиноким, как он обрел нового, до жути очаровательного друга, незаметно пролетело семь дней. День сменялся новым днем, а ночь такой же темной ночью, когда серп луны высоко вздымался над горизонтом, освещая двух затерянных в этом мире юношей. На их лицах всегда сохранялась спокойная улыбка, и оба постепенно стали привыкать к друг другу, понимать чувства, ведь никого, кроме них, в этой реальности не существовало. Потерявший память, сияющий божественным невидимым ореолом юноша и стройный, приветливый, отринувшийся от серой и мрачной реальности монах — они могли найти много общего в своем характере, много интересов связывали их. Чун Юнь перестал так стесняться как раньше, перестал краснеть, становясь красным-красным помидором, когда Син Цю хвалил его, перестал бояться, словно дикое животное.

🌙

Усыпанное бесконечным количеством звезд лазурно-голубое небо раскидывает свои сети, затмевая давно ушедшее на покой дневное солнце. Луна проглядывает сквозь плывущие перистые облака, освещая спящую землю, закрытые бутоны цветов и лица двух лежащих в поле колосьев юношей. Под напором ласкового ветра травинки медленно шевелятся, а маленькие сверчки, подсвечивая брюшками закрытые бутоны, садятся на край лепестка, начиная наигрывать знакомую мелодию ночи. Чудесный аромат трав и цветов смешивается со слащавый запахом Чун Юня, который по своей натуре путает мысли и затмевает разум монаха, словно алкоголь. Чистые глазенки его смотрят на Син Цю, а вишневого цвета губы растягиваются в блаженной улыбке, сердце его стучит, рвется наружу. Сюэ лежит совсем рядом. Положив голову на передние лапы, её тело практически утопает в золотистых колосьях, и лишь стоячие ушки виднеются из зарослей трав. Собака привыкла и к новому другу, и к тому, что теперь её порцию рисовой каши уменьшили. Она не злится, но и не радуется, ведь деление любви на двоих существ для неё неприемлемо. Сюэ смотрит искристыми изумрудно-мятными глазенками на двух лежащих парней, а потом недовольно скулит, отворачивается от них, вновь задумавшись о чем-то своём. Её пушистый хвост-калачик обвивает её, греет бока, недовольно дергаясь при каждом непонятном шорохе вдали. Дневные птицы спят. Ночные же выходят на охоту. Все живые существа выполняют предназначение им жизнью роли, как и они, люди. Они лишь следуют выбранному пути, который строят сами. Судьба иногда может играть злые шутки с ними, но здесь она неподвластна, здесь царствуют лишь собственные поступки. В этом неизведанном и затерянном мире, где грязные мысли испаряются, где нет места насилию и жестокости, всегда царит покой, сотворенный собственными руками Син Цю. Разве отречение — плохо? Разве оно карается? Отречься от материальных благ и довольствоваться лишь тем, что имеет природа, ради достижения духовного единства — не это ли способ познания истины мира? Некоторые люди думают, что им все подвластно, что мир преклоняет колени перед достижениями науки, но никто никогда не оборачивается назад, пока то, что зовется наукой, не оборачивается против самого человечества. Люди гибнут от таких же людей, как и они. В реальном мире лишь власть имеет выгоды, поэтому дела до обычных простолюдинов им нет совершенно никакого. Именно по этой причине Син Цю сбежал. Сбежал ото всей ужасной реальности, сбежал от бесчестия, чтобы достичь единства со своими мыслями. А потом единственный, по которому он шел, путь закончился, резко оборвав свою тропу. И старый мир его канул во тьму. Быть может, он тогда умер, может навсегда исчез, а может просто сошел с ума, но он ясно помнил, как открыл глаза в это мире, как погрузился в царство грёз, где навсегда остался. Всю дорогу его сопровождала Сюэ, поэтому он дорожил ей сильно-сильно, любил и лелеял, как единственного родного человека. Син Цю не хотел думать о смерти, и, заблокировав понятие действительности у себя в голове, он считал, что просто сбежал, раз и навсегда покинув тот отвратительный мир. — О чем задумался? — звучит радостный голос Чун Юня прямо возле уха, — Твои глаза выглядят беспокойно. — Прошлое. Не стоит беспокоиться. — А что было в прошлом? Ты сам сотворил этот мир? — его глазенки довольно блестели, отражая белоснежное сияние лунного света, — Здесь чудесно, правда. Даже не думал, что когда-нибудь окажусь в подобном месте. — Прошлое мое весьма нелегкое, но я решил позабыть о нем. Теперь я живу в этом мире, и оно не должно мешать мне двигаться дальше. Этот мир сотворил не я, но развитие его принадлежит мне, — он сморит на Чун Юня, ласково спрашивает, — Твоя память возвращается? — По чуть-чуть… Сегодня я вспомнил лица… — каждую ночь юноши разговаривают об этом, — Но, видимо, эти лица были плохими. Я помню, что плакал, — тон его не предвещает чего-то хорошего, поэтому Син Цю настораживается, — Они стояли надо мной, сжимали в кулаке мою одежду. Я помню, как они избивали меня, помню, как унижали. Я хотел укрыться от них, спрятаться где-нибудь, но они меня находили и снова избивали. Наверное, считали слабым характером. Я им не нравился. — Однако, у каждого в жизни есть тяжелые моменты, которые нам необходимо пересилить, чтобы жить дальше. Ни у кого не бывает истинно счастливой судьбы, даже у Богов, — на слове «Богов» Чун Юнь слегка вздрагивает, поправляет исхудалыми пальцами челку и трепет прядь волос, а монах продолжает, — Не знаешь, почему жизнь так сурова? — Потому что у все считают, что выживает сильнейший, словно мы какие-то животные. В мире никогда не будет справедливости и виной всему сам человек. Одни считают себя выше других, поэтому унижают слабых, чтобы возвыситься в глазах других, чтобы удовлетворить самолюбие. Жизнь никогда не будет равной, — его ответ звучит твердо, но голос в это время ещё такой наивный, такой юношеский. — Ты прав. Но теперь ты обрел счастье. В этом мире, где мы вдвоем, ты не найдешь несправедливости или жестокости, — Син Цю улыбается, смотрит в небо и продолжает, — Однако, даже в таком бескрайнем счастье водятся черти. Ты ведь уже видел нескольких. Мир не может быть поистину чистым. Поэтому здесь мне тоже приходится…убивать. — Я бы назвал это очищение от скверны. — Ты весьма мудр. Не помнишь, сколько лет тебе? — Син Цю не замечает, как щеки юноши покрываются заметным румянцем, а руки тянутся к челке, трогая маленькую звездочку на лбу. Голос его незаметно дрожит, и он все же отвечает: — Мне вроде… семнадцать. Он врёт. Чун Юнь совсем недавно вспомнил кто он и почему оказался здесь, но теперь в его мысли закралось подозрение — не отвергнет ли его Син Цю, не посмеется ли над ним со словами о бурной фантазии? Быть может, он скажет, что юноша лжец, скажет уйти, но монах говорил, что они навсегда останутся здесь вдвоем. Может этот чистый мир не заслуживает такого, как Чун Юнь? — Ты чем-то озабочен? — неожиданно звучит голос Син Цю, — Что-то плохое вспомнил? — Немного. — Не поделишься? — его ласковый голос зовет, а потом замолкает; монах задумывается, — Хотя можешь не говорить. Возможно, ты не хочешь о таком рассказывать и тебе тяжело. Я понимаю. — Ещё не время. Чун Юнь — Снежный Бог. Второе имя его — Сюэшен, но он настолько был беден, что остальные Божества посмеивались над ним, а когда он был ребенком, избивали до полусмерти. Он был ненавидим всеми и гоним, а потом Сюэшен сбежал, не выдержав таких нападок со стороны других Богов. Он бежал куда глядят глаза, лишь бы не видеть презрительных лиц со стороны, направленных на него взглядов. Он просто хотел исчезнуть из этого мира, навсегда испариться и больше не помнить о том, что происходило все эти года. Он давно не ребенок, но сохранил эту внешность. Ему много лет, что он уже сбился со счета времени. Для него года бегут бесконечно быстро, так, словно это мимо проскакавший быстрый зверь. Чун Юнь многое повидал своими глазами, но он до конца не помнит всего того, что произошло. Он вновь хочет забыть и не вспомнить всю эту горечь в груди, пустоту и одиночество. Неожиданно для него тело чувствует легкую теплоту рядом, чувствует как чьи-то твердые руки обхватывают его за плечи и прижимают к телу, не отпускают. Син Цю зарывается носом в его голубые, словно безоблачное небо, волосы, вдыхает одурманивающий аромат, а потом тихо и ласково, словно приручая дикого зверька, произносит: — Ты выглядишь таким грустным, что я должен был успокоить тебя. Не знаю, о чем ты вспомнил, но помни, что все давно в прошлом. Нет больше смысла переживать. Его нежные руки касаются ладони юноши, проводят по тыльной стороне и обвивают. Син Цю чувствует пышущую от его тела энергию, чувствует мелкую дрожь, что расходится по телу и видит, как лицо его становится красным, словно помидор. Он ласково и звонко смеется, а в душе у него распускается тот самый цветок розы, открывает свету свои бутоны, одурманивает мысли свои душистым ароматом. У этого цветка нет шипов, у этого цветка только нежные бархатистые лепестки. Син Цю чувствует успокоение, радость и что-то ещё, что неизвестно было ему ранее. Странное чувство трепещет у него в груди, когда он смотрит на этого юношу, когда берет его за нежную руку и гладит пальцами по тыльной стороне. Чун Юнь красив, очарователен и обворожителен, будто сама природа была благосклонна к нему и даровала эту неземную внешность, этот чудесный райский голосок. Син Цю никогда не делал подобного, поэтому был неопытен в таких делах. Но, кажется, юноша рядом с ним расслабился: горечь от его горла отступила, а на лице появилась слабая, приносящая облегчение улыбка. — Спасибо. — Если тяжело, то всегда можешь мне сказать. Не терзай душу проклятым репейником прошлого. Чун Юнь порядочно кивает, но не отстраняется. Ему нравится разливающее по телу тепло, нравится, как пальцы Син Цю касаются его, нравится... Очень. Монах единственный, кто приютил его, кто не отогнал, словно паршивого пса, оставил рядом. Быть может, сама судьба стала благосклонна к нему? Быть может, теперь все плохое позади? Он улыбается, тонко-нежно смеется, а на щеках его блестит дорожка слез то ли радости, то ли горя. Чун Юнь и сам не знает, что он чувствует, юноша просто закрывает глаза, вдыхает аромат свежей ночи, чувствует, как прохладный ветер играет с волосами, слышит, как поют сверчки свои излюбленные ночные песни, а ещё видит... Видит перед собой Син Цю, который стал для него роднее всех на этом свете. И пускай прошло всего несколько дней, даже пускай пройдут мучительно быстрые года, когда тот состарится, когда кожа его покроется старческими морщинками, он будет рядом. Ему так хочется. Хочется прижаться и не отпускать. Почему? Быть может, это любовь? Но свойственно ли Богам это земное неизведанное чувство?