Улыбка Бога

Набравшись сил после недолгого сна, Син Цю встаёт от негромкого скулежа Сюэ, что недовольно тычется мокрым носом в лицо монаха, будит его. Чун Юнь лежит рядом с ним. Его тонкий подол голубых ресниц неплотно прикрывает глаза, а рот слегка приоткрыт, вишневые губки расплываются в улыбке. После ночи вчерашней он долго ворочался с места на место, не мог успокоить быстро бьющееся сердце, все время не находя пристанища мыслям в голове. А сейчас он спит как убитый, свернувшись в маленький комочек, словно беззащитный зверёк. Син Цю слегка вздыхает, протирает заспавшиеся глаза и тянется, разминая затекшие за ночь мышцы спины и рук. Солнце только-только встаёт из-за горизонта, пробивается сквозь пушистую вату облаков, подсвечивая их с одной стороны и оставляя золотистые блики. Они медленно плывут по наливающемуся алым цветом небу. Где-то недалеко поёт утреннюю песню птичка, а ветер развевает пшеничные колосья. Вся жизнь просыпается, обнажает ласковую душу и простирает объятия всем живущим в этой реальности. Является ли она вымыслом, является ли она правдой, разве сейчас это имеет значение? Син Цю медленно и тихо встаёт с постели, переодевается в привычное ему ханьфу, поправляет рукава и заплетает волосы в высокий хвост, подбирая их золотистой заколкой, и перекидывает на спину. Баньцзы уже поджидает его на постоянном месте, сверкает слепящим глаза блеском, будто приветствуя хозяина. Монах неслышно берет его и с характерным звоном складывает в ножны. Сюэ жмется возле его ног, машет белоснежным пушистым хвостом-калачиком, но не гавкает, понимает, что ее голос разбудит спящего рядом с монахом друга.

👹

Собака звонко лает, рычит на омерзительного и до жути безобразного монстра, что поедает вольного орла. По его пасти стекает кровь, капает на зелёную траву, окрашивая ее в ярко-красный. Птица мертва, но у Син Цю все равно щиплет сердце, все равно ком застревает в горле, и он сглатывает, будто вместе со всем этим проглатывает всю боль и мучения, что испытала птица. Монстр же злобно хихикает, вгрызается в плоть птицы, а между зубами у него застревают кишки, сочась алой кровью. Он рад, рад насладиться живой плотью, рад лишить жизни существо, чтобы вдоволь попировать самому. У него нет глаз и он не знает, какого это, когда собственноручно забираешь чью-то жизнь. Нет, он об этом даже не задумывается. Он лишь следует инстинктам, он просто монстр. Син Цю обнажает серебристый клинок, свистом приказывает собаке нападать, но та лишь приглушенно рычит, поджав хвост. Монстр этот в три раза больше нее, монстр этот пугает ее до глубины всей её собачей души. Монах же крепок, смелее: громкий свист рассекает ветер, клинок летит прямо в грудь существу. Он хочет пронзить его сердце и навсегда лишить возможности забирать чужие жизни. Но в обмен он сам запятнает руки в крови. Лезвие приходится ровно в цель, монстр вопит, выпускает труп обезображенной птицы из пасти и скалится. Он, как и все, боится смерти, ведь он не виноват, что родился таким — иным, не похожим на остальных. Через некоторое время от него остается лишь рассыпающийся в пепел труп, пара выпученных глазниц и белоснежные кости. Меч возвращается в ножны, а Сюэ разрывает плоть на мелкие куски, разбрызгивая оставшуюся кровь. — Молодец, — монах гладит собаку по загривке, почесывая её за ухом, — Мы хорошо справились. Её глазенки блестят, хвост-калачик быстро-быстро мечется, ожидая ещё большей похвалы в виде корма, на что монах лишь вновь трепет её и обещает в скором времени поднести необычное блюдо. Пока прошло истребление нечисти из мира этого, солнце уже взошло на небо, осветило поля и луга с бархатистыми цветами, оставляя теплый поцелуй на их лепестках. Со временем облака превратились в легкую дымку, испарились с небосвода, кое-где оставляя белоснежный след. Недалеко журчал горный родник, в котором Сюэ поутру любила плескаться. И сейчас не исключение. Собака подбегает к искристой воде, розовым языком лакает, утоляя жажду. Перепачканная в крови и черной жидкости монстра мордочка вскоре омывается, и перед Син Цю вновь во всем своем великолепии предстает белоснежная шерсть Сюэ. — Малышка, ты проголодалась? — монах подходит к ней, улыбается и также умывается, — Попросим Чун Юня приготовить нам каши? Собака ласково отзывается лаем на его слова, лащится возле ног, поглядывая голодным взглядом на Син Цю, а тот продолжает: — В последние время он все больше и больше мне нравится. Даже не знаю, что с этим делать. А, кстати, Сюэ, скажи же, что он хорошо готовит? В ответ слышится радостный лай, на что монах смеется, поворачиваясь в сторону своего родного обветшалого дома, где остался дорогой его сердцу юноша, и мило улыбается. — Вспоминая его, кажется, мое сердце бьется сильнее, — он прикладывает руку к груди, слушая удары, — Странно, правда? Он вновь тихо смеется, прикрывает глаза и вдыхает свежей аромат лета. В запахе его присутствуют нотки слащавых цветов, тонкая кислинка какого-то дикого терновника, нежная и успокаивающая магнолия. Чун Юнь… это имя звучит так красиво и звучно, особенно произносимое им самим. Син Цю на секунду замирает, погружаясь в воспоминания вчерашнего дня, когда он трогал его за руку и прижимал к себе. Щеки его незаметно вспыхнули румянцем, а губы расплылись в счастливой улыбке. — Ну и кто же этот прекрасный юноша? Неужели новое чудо этого мира? Он идет дальше, обдумывая все странности произошедшие ним за последнее время, которые перевернули всю его спокойную до этого жизнь с ног на голову. Он и сам не заметил, как привык к подобному, перестал быть одиноким и наконец смог насладиться настоящим разговором с кем-то подобным ему. Неожиданно он замирает. Слух его ласкает мягко звучащая трель, идущая от дома. Она разлетается по миру сему, словно перелетная птица, что приносит с собой радости весны, когда заканчивается угрюмая и холодная зима. А звучит эта песня-трель так сладко, так убаюкивающе, словно какое-то неземное существо взяло в руки инструмент и превратило его в ласкающую музыку. Сердце Син Цю пропускает пару волнительных ударов, а рот от удивления слегка приоткрывается. Сидящий на пороге Чун Юнь наигрывает эту мелодию, прислонив к вишневым губам сделанную из прочной ветки флейту. Его пальцы ловко скользят по поверхности, перебирая по нужным дырочкам на корпусе. Глаза сосредоточенно прикрыты, а неплотный подол голубых ресниц отбрасывает тень на белоснежную кожу. Неожиданно юноша перестает играть, откладывает флейту и поворачивается в сторону подходящего к нему монаха, а щеки его слегка наливаются румянцем. — Доброе утро, Чун Юнь, — Син Цю смотрит на него нежно, зовет ласково, — Твоя игра просто потрясающая. — Большое спасибо. — Ты уже поел? Приготовишь и Сюэ? Она много бегала сегодня и наверняка уморилась. Я не буду завтракать, — он проходит в дом, кладёт Баньцзы на место, потирая его рукавом. Юноша следует за ним, слушает все то, что говорит ему монах и кивает в знак согласия. Рисовые колосья, сложенные стопкой за домом, уже давно поджидают Чун Юня, и он незамедлительно приступает к готовке. Сюэ гуляет рядом с ним, с аппетитом смотрит на процесс готовки, ожидая, когда её угостят свежеприготовленной пищей. Но юный Бог не спешит, тщательно следует данному монаху рецепту, не обращая внимания на жалобный скулеж собаки возле. Его чистые глаза бегают от зернышка к зернышку, пальцы ловко перебирают каждую мелкую деталь, а холодная вода вмиг окрашивается в серый, смывая всю грязь. Через некоторое время перед довольной мордой собаки лежит свежая каша. Чун Юнь отряхивает руки, грузно выдыхает и идет в дом, где его поджидает натирающий меч Син Цю. Янтарь глаз его непрестанно следует по клинку, вновь и вновь возвращаясь к рукояти. Почему-то монах хмурится, все тщательнее и тщательнее натирая расползающуюся по серебру черноту. Юноша подходит ближе, присаживается рядом и тихо спрашивает: — Что-то случилось? Син Цю на мгновенье замирает, а потом, придя в себя, откладывает Баньцзы в сторону, поворачиваясь к Чун Юню. — Нет, ничего такого критичного. Просто на Баньцзы слишком много чужой крови. Нужно провести ритуал очищения. — А что будет, если не провести? — взгляд юноши падает на расползающуюся черноту, а потом возвращается к монаху, который все мрачнеет и мрачнеет, а улыбка сползает с его лица. — В противном случае обладатель меча сойдет с ума. Ответом на фразу монаха — молчание, но тот его и не ждёт. — Но не стоит беспокойства. С мечом все будет хорошо. — Я больше за тебя беспокоюсь… — шепчет Чун Юнь, опустив взгляд в пол, — Не хотелось бы, чтобы что-то произошло. — Дурачок, — смеется Син Цю, трепет юношу по волосам, вставая с колен, — Я не оставлю тебя одного. Щеки юноши полыхают от таких теплых слов, а сердце быстро стучит в груди. Почему? Почему же монах единственный, кто так им дорожит? Неужели и он нужен кому-то в этом черством мире? Чун Юнь печально выдыхает и делает то, что когда-то сделал Син Цю — хватает его за подол ханьфу, шепча: — Прошу, останься. — Что-то хочешь? — удивленный взгляд монаха скользит по телу юноши, останавливаясь на сверкающих надеждой и чистотой глаза. — Можно, я сыграю для тебя? — голосок юного Бога слегка подрагивает, — Хочу показать, чему я научился за это утро. — Конечно, я могу послушать, — Син Цю тихо смеется, вновь присаживается рядом, положив руки на колени. Юноша же неловко улыбается, достает висевшую на поясе флейту и прикладывает её к нежным губам. В тот же миг по комнате разлетается успокаивающая мелодия, что затмевает все остальные земные звуки — пение птиц за окном и звучание ветра, бьющегося об стены дома, будто на миг замирает все живое в мире этом. А юноша все продолжает и продолжает наигрывать чудесную неизведанную песню, пока Син Цю его слушает. Слушает сердцем. Эти ноты покоряют его душу, покоряют его разум, заставляя позабыть обо всем, кроме сидящего перед ним. Забыть обо всем том мире снаружи, забыть о собственных страданиях и печалях и навсегда запечатлеть в сердце эту мелодию. Нравится. Нравится всё то, что делает этот юноша, нравится и сам юноша, чья неземная красота покоряет сердце с первого взгляда. Он не хочет отпускать его, не хочет оставлять, поэтому, как только Чун Юнь перестает играть, прижимается к нему всем телом, обнимая за плечи и склоняя голову на грудь. Сердце юноши от этого бьется быстрее так, что монах все чувствует, но только сильнее сжимает объятия, не желая разомкнуть руки, будто тот может уйти и скрыться от него навсегда. Чун Юнь же, оцепенев от такого неожиданного действия со стороны Син Цю, спустя лишь несколько секунд приходит в чувство и обнимает в ответ. Он не задается вопросом почему и зачем монах так поступил, просто чувствует тепло, а в душе у него разрастаются бутоны любви. Именно любви, да.