Улыбка Бога

А день же пролетел незаметно, так незаметно, будто великий Бог мира моргнул глазом, оставив позади всю жизнь. Час сменялся следующим часом, а солнце ложилось на покой, освобождая место молодой красавице-луне, освещающей всю благодатную землю. Но и она не задержалась надолго в небе. Свинцовые тучи затмили её светлый лик, оставили где-то позади, и на землю спустилась непроглядная темнота. Надвигалась буря.

🌧

Сказать, что это полноценное и радостное утро — невозможно. Син Цю вновь будит жалобный скулеж Сюэ, вновь он чувствует, как её прохладный нос тычется в щеку, как шершавый язык проходит по нежной коже и оставляет мокрый след. Монах встает спозаранку, тянется и разминает затекшие мышцы спины и смотрит. Чун Юнь лежит рядом, спит, но его дыхание слишком томное, будто он видит страшные да пугающие душу кошмары. Син Цю медленно тянется к нему, поправляет пальцами растрепавшуюся челку, прикасаясь к маленькой звездочке на лбу, которая светится так ярко-ярко, словно солнце. Но солнца-то как раз и нет. Нет. Син Цю переводит взгляд в окно, где мрачнеют тучи, где завывает холодный ветер, а деревья, шелестя листьями, шатаются, чуть ли не заваливаются набекрень. Их слабые корни еле выдерживают такое напряжение и, кажется, ещё чуть-чуть и они вырвутся из земли. А на небе нет ни единого лучика света, ни единого проблеска. Только мрак. Монах встает с постели, одевается в ханьфу, которое уже потрепало время и, поглаживая Сюэ за ухом, выходит за дверь. Шаги его тихие, но скрипящие половицы все равно дают о себе знать — скрип-скрип, скрип-скрип. Собака выходит следом, поджимая хвост и сверкая наполненными голодом глазами. Ни духов, ни монстров она не чует. Холодный ветер развевает отливающие синевой волосы, подолы одежды и белоснежную шерсть Сюэ. Он беспощаден и безжалостен. На небосводе чернеют мрачные тучи и, кажется, вот-вот пойдет ливень и грянет гром. А колосья шелестят на ветру, качаются, как и пышущие неугасимой яркостью цветы. Ни птиц, ни насекомых, ни какого-либо шустренького зверька не видно возле. Все они попрятались по своим домикам. — Давно не было такой погоды, — шепчет Син Цю, недовольно хмурясь. Он скрещивает руки на груди и смотрит вдаль, туда, где по обыкновению должно всходить солнце, а птички распевать песнь о новой жизни. Но ни того, ни другого попросту нет. Что ж, придется смириться, ведь воспротивиться погоде он не может. Мелкий дождик начинает накрапывать украдкой, а капли его попадают на крышу, отдаются характерным звоном и исчезают. Он пока не сильный, но думается, что в скором времени этот слабый дождик перерастет в настоящую бурю. — Давно… — вновь шепчет Син Цю, вытягивая руку и ловя мокрые капли моросящего дождя. Он уходит прочь с того места, а Сюэ трусцой бежит за ним. Настроение у обоих слегка подпортилось: теперь на лице у монаха не было улыбки, а глаза собаки потухли, превратились в два простых зеленых камушка. Вдали прогремел еле слышный гром. Сверкнула молния. Син Цю присел на край кровати, уставившись в одну точку. На душе у него было неспокойно, будто погода эта привнесла смуту в его жизнь, стала им. Он чувствует себя уныло, подавлено, хочет закрыть глаза и проснуться вновь в счастливой и размеренной жизни, которая встречала его каждое утро. Но все в мире не вечно, все рано или поздно заканчивается. Остается только смириться и принять. Погода, словно наше состояние, — непостоянна. Мы также можем и грустить и веселиться, как и она — плакать, пока с неба идут крупные капли дождя, и смеяться, пока небо озаряет счастливое солнце. Только эмоций и чувств у нас куда больше, чем у природы. — Сюэ, — ласково шепчет Син Цю, чтобы не разбудить спящего рядом юношу, — Видимо сегодня мы без завтрака. Та тихо скулит в ответ и, поджав хвост, ложится возле ног монаха, прикрывая отливающие зеленцой глазенки. Собака бесспорно любила отведать хорошей пищи и искупаться в лучах утреннего солнца, но сегодня явно был не её день. Син Цю тоже прикрывает глаза, устало вздыхает, запрокинув голову назад. Всякие беспорядочные мысли лезут к нему, пытаются забраться в мозг и помешать подумать о своем, поэтому монах вновь открывает глаза и смотрит в одну точку. Молния сверкнула совсем рядом, а через несколько секунд небо переполошилось из-за раскатистого грома. Чун Юнь от такого вскакивает с кровати, и испуганно осматривается, а крылья носа его то быстро расширяются, то сужаются. — Син Цю? — наконец придя в себя, молвит он. Юный Бог еще не до конца проснулся, поэтому сейчас он сидит и сонно-сонно смотрит куда-то, сам не зная куда. — Все в порядке. Небольшая буря, — успокаивает тот испуганного юношу, — Жаль, что мы не сможем сегодня прогуляться с тобой под солнцем. — А, да… жаль, — Чун Юнь опускает взгляд, шарит руками по одеялу, не находя каких-либо слов, — Тогда… чем ты будешь заниматься сегодня? — Хотел бы заняться очищением Баньцзы, — задумчиво потянул Син Цю, потирая подбородок, — Ты можешь помочь мне, если хочешь. — А, чем? — Подержишь зонт, если дождь пойдет? — Син Цю взглядом показывает место предмета, а потом подсаживается поближе к юноше. — А, да… конечно! — слегка заикаясь, произносит тот, — Помогу, чем смогу. Сюэ у ног монаха отзывается сонным лаем, встаёт со своего места и проходится по комнате, махая белым и пушистым хвостом-калачиком. Она не против порезвиться под дождём, искупаться в падающих с неба каплях и подставить бока под прохладный ветерок, наслаждаясь непривычной для нее погодой. Она не любила ее, да. Но не брезговала. — Пойдешь с нами, малышка? — Син Цю любит звать ее так, хотя собака давно выросла с этого «имени», — Не боишься промокнуть? Сюэ в ответ радостно лает, ходит по кругу, а потом подходит к зонту, обнюхивает его и тычет мордочкой, просясь на улицу. Все же ее жажду свободы никак не затмить, и плохая погода тому не помеха. — Можешь одеваться и догонять меня, — голос Син Цю к юноше по обыкновению ласков, — Я буду ждать на пороге. Близ них гремит гром. Монах выходит на крыльцо, ожидая, пока Чун Юнь оденется и приведет себя в порядок. Мысли его все время возвращаются к погоде, а на душе у него было неспокойно. Что-то в ней есть такое… необычное, несвойственное миру этому. Он глубоко вздыхает, легко проводит нежными пальцами по ножнам, где покоится дорогой его сердцу меч, очерненный чужой кровью, и шепчет: — Как давно я не проводил этот ритуал. Главное не перепутать ничего. — Я готов!.. — сзади к нему подходит юноша, одетый в привычное голубое ханьфу, а волосы его завязаны в короткий хвост. Сквозь тонкие пряди челки проглядывает маленькая звездочка, — Куда нам следует идти? — За мной. Син Цю свистом подзывает Сюэ, гладит её по загривке и ласково произносит: — Беги вперед. Собака отзывается лаем, бежит по полю цветов, пока холодные ветер мечется и завывает, обдувает её с двух боков, развевая белоснежную шерсть. Колосья приклоняются к земле, шелестят, будто исполняя злобную песнь, стараюсь запугать идущих путников. Чун Юнь немного ежится от холода, кутается в одеяние, пряча руки в широкие рукава. С неба моросит прохладный дождь, но его капли пока что очень мелкие, и ими вряд ли можно напугать простых людей. Син Цю не хочет раскрывать зонт, поэтому тот бессмысленно болтается в его руках. Вторая же ладонь его покоится на ножнах. Он чувствует исходящую от меча энергию Инь, которая символизирует темноту и страх, поэтому на душе у него гуляет та же смутная темная энергия, что и в мече, не предвещая что-либо хорошее. Вскоре дождь усиливается. Тяжелые капли разбиваются о поверхность земли, делают небольшие лужи, в которых отражается темное небо со свинцовыми тучами и два светлых пятнашка в этом мраке. Два эти пятнышка — Син Цю и Чун Юнь, идущие под одним красным зонтом, сделанном из подручных материалов, которые монах нашел в этой местности. Он не промокает, но все же по размерам он очень мал, поэтому два «человека» очень тесно жмутся к друг другу, чувствуя исходящие тепло от тела. К удивлению, щеки обоих незаметно полыхают алым румянцем, сердце у них бьется, выпрыгивая из груди, а дыхание становится прерывистым. Но каждый из них молчит, не решается произнести и слова, пока близ них не раздается оглушительный раскат грома, который, казалось, всполашивает всю землю, содрогаясь в злобном припадке. Чун Юнь реагирует быстро: неожиданно ойкает и всем телом прижимается к монаху, прикрывая глаза подолом голубых ресниц. Он дрожит и боится, словно осиновый лист, который вот-вот сдует осенним ветром. А Син Цю, к его удивлению, обнимает его за плечи, сильнее прижимает к себе и успокаивает: — Все будет хорошо, не бойся. — Да… — голос юноши дрожит, как и он сам, а руки сжимаются в кулаки. — Осталось ещё чуть-чуть, — ласково шепчет Син Цю, продолжая идти вперед, — Скоро мы проведем ритуал очищения где-нибудь под сводами пещеры и вернемся домой. — Хорошо… И правда, в скором времени оба дошли до небольшого горного прохода, своды которого растворялись в темноте дня, уходя далеко в небо. А внутри пещеры, в которой они оказываются, по стенам разрастаются лианы, стекают капли дождя, приглушенно капая на землю. Чун Юнь недовольно поеживается, хмурится и с опаской смотрит по сторонам, а по спине проходят мурашки то ли от холода, что обитает в этом земном гроте, то ли от страха. Но, видимо, Син Цю был знаком с ней. Он идет прямо, подзывает свистом Сюэ, которая бегает возле входа и садится на гладкий камень, который стоял возле стены. Руки его достают Баньцзы из ножен, немного трясутся, а улыбка сползает с лица, когда он видит его целиком. Чернота расползлась практически на две трети меча, и неутомимый серебряный цвет его погас. Син Цю грузно выдыхает, а чувства клокочут в его груди, словно буря. Почему ему так страшно сейчас? Почему руки сами трясутся, даже если он знает, что ошибиться не может? Монах мотает головой, отгоняет от себя прочь скверные мысли и проводит кончиком пальца по лезвию. Чун Юнь за всем внимательно наблюдает, не произнося ни единого слова. Его беспокойные глазки бегают от меча к лицу монаха и вновь возвращаются к мечу. Движения Син Цю хорошо отточены: он пальцем вырисовывает на лезвии какие-то светящиеся символы, что-то шепчет, прикрыв глаза. А голос его хрипло дрожит, словно он и правда боится. Так почему же? Почему ему так страшно? Неужели сегодня что-то должно произойти? Неожиданно гром гремит настолько сильно, что, кажется, будто земля сотрясается вместе с ним, съеживается от страха, а молния яркими вспышками ударяет недалече от них. Чун Юнь вместе с этой землей съеживается, дрожит, но все же выбегает из пещеры, чтобы посмотреть, куда ударила молния. Но кроме хлещущего дождя, который усилился, пока они были в пещере, и безумного завывания ветра, он ничего не видит. Син Цю в это время заканчивает очищение, и пещера озаряется яркой вспышкой, что ещё больше пугает юношу, который уже не знает куда бы ему спрятаться от всего этого мира. Он сжимается в комок, присаживается на корточки, закрывая голову руками. А капли дождя хлестают ему по спине, пока над ним не возникает зонтик, который держит в руках Син Цю. Он пытается улыбнуться, но сейчас не то время, чтобы можно успокоить юношу простой улыбкой. Нужно идти домой. Вот только дома у них больше и не было. Они бежали что есть мочи, спасаясь от капель дождя, пока перед их глазами не вспыхивает яркое пламя, которое даже дождь был не в силах потушить. Оно вздымается к небу, озаряя пространство вокруг яркой желтизной. Молния, видимо, ударила прямо по обветшалому дому Син Цю, превращая его в обгоревшие и потемневшие угольки. Монах падает на колени, а по щекам его скатываются хрустальные слезы, ведь дома… дома у него было все, а здесь совсем ничего, кроме любимого юноши, собаки и меча. Но то место для него было и остается родным и сейчас… сейчас его попросту нет. Нет и все. Будто все его воспоминание из головы тотчас вырывает огромная рука и уносит прочь из мира сего. Сюэ грустно воет и садится рядом, смотрит на горящие здание. Сердце в груди монаха бешено стучит, а противный комок подступает к горлу. Он не может остановить эти слезы, что текут у него по щекам, лишь может вытереть и навсегда забыть о том. Но сейчас… сейчас, почему он не хочет этого делать? Почему же он хочет вдоволь выпустить чувства, что глубоко съедали его заживо? Син Цю стучит кулаком по земле, прикусывает нижнюю губу и со слезами на глазах смотрит на горящее здание, которое раньше ему было родное. Да, он может отстроить новое, начать все заново, но он не хочет. В том здании была копилка его первых воспоминаний о мире этом, и он дорожил ей. Сильно. Чун Юнь же не знает, как поступить ему в такой ситуации, поэтому он садится рядом с монахом и крепко-крепко прижимает его к себе, перекрикивает ветер и успокаивает, как тот когда-то: — Все будет хорошо! Мы вместе построим новый дом и будем жить там втроем! Но мысли того были сосредоточены лишь на полыхающем огне. Он не слышит крики юноши, лишь чувствует горячее прикосновение его рук, нежные объятия. Ему, вроде как, становится от них легче и вот он уже различает знакомый запах рядом — сладкий-сладкий. Чун Юнь чувствует, как тело Син Цю расслабляется, а потом тот с силой прижимается к нему, обнимает в ответ и кладёт голову на грудь. — Скажи же… почему я чувствую такую пустоту? Такой страх, что потерял что-то родное? — голос его дрожит, как и тело. А Сюэ жмется к обоим. Им всем уже не важно, что дождь хлестает их по телу, мочит волосы или шерсть. — Не переживай… Я с тобой. До конца, — Чун Юнь в душе мечется, не знает, как поступить и как спасти от пустоты внутри того, кто дорог ему, а единственное, что приходит на ум его, выглядит слишком неуместно в такой ситуации, да и успокоит ли это Син Цю? Он глубоко вздыхает, а в душе его, словно терновник, терзают сомнения. Он несколько секунд колеблется, а потом набирается храбрости и поднимает монаха за подбородок и целует. Прямо в губы. Тот от неожиданности замирает, перестает дышать, а потом, собравшись с мыслями, прикрывает глаза и не сопротивляется. Неужели Чун Юню он тоже нравится или это просто, чтобы успокоить? Он не знает наверняка, а сейчас знать и не хочет. В душе буря его успокаивается от этого сладкого чувства на губах, будто весь мир для него погружается в привычный райский уголок. Он чувствует пышущие глубоко внутри тепло, горячие дыхание на коже и страсть, идущую от такого скромного юноши. А тот закрыл глаза и покраснел как помидор. Целуется он конечно неумело, но и для Син Цю это был первый поцелуй. На секунду из мыслей его исчезают все тревоги, а сам он растворяется в блаженстве, приносимое несравнимым ни с чем новым чувством. На душе становится приятно. И замечательно. А самое главное, что рядом с ним любимый человек. Зачем же остальной мир ему?