Улыбка Бога

Но поцелуй долго не длится, и через некоторое время юноша отстраняется, а уши его заливаются алой краской, как и он сам. Он быстро подскакивает с места и уносится прочь, чтобы не видеть того, кого любит. Ему стыдно. Стыдно, что чувства его взяли над ним верх, что мысли были лишь о нем. Любовь? Что же это все-таки за чувство? Сможет ли он познать его? А сердце в груди колотится то ли от бега, то ли от собственных действий. Юноша закрывает глаза и бежит, сам не зная куда, не оборачивается на зов Син Цю, который вытягивает руку, пытаясь его остановить. Чун Юнь не хочет ничего слышать, сейчас он хочет куда-нибудь спрятаться, куда-нибудь убежать, боясь, что все его чувства будут отвергнуты. В принципе, как и всегда. А дождь все усиливается и усиливается, больно бьет по телу, затуманивает взор бесконечным потоком воды, стараясь сбить юного Бога с пути. Хотя тот уже давно сбился. Тропинка перед его глазами исчезает, а впереди лишь зеленеют травы и золотистые колосья. Где-то вдалеке журчит поток воды, смывая всю грязь с этой никому недоступной земли, и льется в неизведанные дали, где, возможно, его ждут более ясные дни. Лишь вода может быть там, где угодно только ей. Чун Юнь, смотря на всю эту бушующую природу, кажется, тоже хочет стать водой, превратиться в пустую прозрачную жидкость, чтобы не чувствовать всего этого. Почему он убегает? Почему он боится? Наверное, все связано с его детством, не иначе, ведь именно тогда Боги впервые отвернулись от него, а он остался совсем один. И именно потому ему сейчас так сложно довериться, открыть свои чувства кому-то ещё. Он крепко сжал челюсть, зажмурил глаза и закричал, упав на землю: — Почему же вы так строги ко мне, о Боги?! Ответь же Лэй-гун! Зачем ты даже здесь портишь мое счастье?! — на небе вновь сверкает молния, ударяя по земле, а гром сотрясает землю, но Чун Юнь непоколебимо продолжает кричать, — Вы собственными руками испортили жизнь другому и продолжаете портить! Так чего же? Чего в конечном итоге вы хотите?! Ни на Небесах, ни здесь. Неужели мне вообще нет места в мире?! Но в ответ гром лишь сильнее оглушает землю, гневаясь на весь этот неправильный, по его меркам, мир, пытаясь разрушить и нагнать юного Бога. А Чун Юнь еле сдерживает слезы злости, сжимает кулаки и скрипит зубами. — Не перекидывайте зло своё на неповинных людей! Пусть буду страдать я, но незачем трогать того, кто приютил меня! Хотите сделать мне больно, так делайте мне! Ни приплетайте в это других! Он был ни в чем не виноват, о Боги! — он кричит, пока голос его не превращается в хрип, а потом и вовсе исчезает. Дождь хлестает его по телу, а сам юноша превращается в мокрого, никому не нужного «человека». Он чувствует себя таким подавленным, таким уставшим, а из глаз его текут горючие слезы, которые невозможно остановить, сколько бы он не пытался. Больше всего в жизни он ненавидит, когда страдают дорогие ему люди. И пусть будет страдать он, пусть все грехи мира сыплются на него, он не хочет видеть того, что кто-то из-за него получает те же грехи. — Пожалуйста, — шепчет он, а глаза его опухли от слез, — Верните мне то счастье, что я теряю из-за вас! Ужасные и грешные Боги! Гром лишь оглушительно ревет, мечет, а небо извергает белоснежные молнии. Чун Юнь чувствует себя таким одиноким в этом мире, а единственный человек сейчас страдает из-за того, что взор божественный пал именно на него, на ни в чем неповинного существа. — Боги? — голос тихий, немного сиплый, слышится рядом с юношей, а над ним нависает красный зонт, что улетел раньше вместе с ветром. Чун Юнь резко оборачивается, поднимает взгляд наполненный отчаянием на стоящего рядом Син Цю, а потом, стыдясь, опускает его обратно, мнется, не решаясь сказать и слова. Монах же присаживается рядом, заслоняет его от мокрых капель дождя и оберегает, словно самое дорогое сокровище. Все его действия наполнены лаской, все его действия приносят Чун Юнь лишь больше смятения, отчего тот отстраняется, пытается вновь убежать и скрыться. Он не хочет, чтобы счастье его вмиг рухнуло. Но Син Цю ловко хватает юношу в объятия, не отпускает и прижимает к телу. Юный Бог чувствует, как двигается его грудная клетка, как бьется сердце в груди — тук-тук, тук-тук. Очень быстро. А Син Цю произносит: — В этот раз ты от меня не убежишь, и в этот раз я тебя не отпущу. Больше никогда. — Син Цю?.. — шепчет он и поднимает тяжелый взгляд на монаха, а тот растягивает губы в слабой и печальной улыбке, тихо произнося: — Останься со мной. Не убегай. Мне так тяжело смотреть на то, как ты мечешься. На то, как тебе плохо. И пусть дома больше нет, главное, что ты счастлив. Я хочу видеть твою улыбку, хочу видеть тебя рядом. Чун Юнь все ещё не понимает, что происходит, все ещё хочет отстраниться, боится, но теперь не пытается сбежать. Руки его дрожат, глаза покрывает темная пелена, а вишневого цвета губы, слегка приоткрываясь, хватают воздух. Он помнит, что обещал быть рядом. Навсегда. Так почему же сейчас так отчаянно убегает? Син Цю смотрит на него странно, а рука его тянется к щеке юноши, проводя по ней мягкими подушечками пальцев, оставляя мокрый след. Они холодные и слегка дрожат, но от этого прикосновения юному Богу становится лучше, будто все плохое отсеивается через большое ситечко. Он трется щекой о его ладонь, сглатывает застоявшийся в горле комок боли и печально улыбается. — Я… я… люблю тебя, — впервые в жизни он произносит эту фразу, впервые в жизни он говорит это искренне, а сам заливается новой порцией слез, — Люблю! Монах ласково усмехается с его слов и бережно притягивает к себе за макушку, запуская пальцы в волосы Чун Юня, и целует прямо в приоткрытые вишневые губки. Сначала он кончиком языка проходит по нижней губе, а потом оставляет нежный-горячий поцелуй, мягко касаясь припухшими губами. Он не заходит дальше, а терпеливо ждет ответа, отрываясь от юноши и смотря прямиком на его заплаканные и распухшие глаза, на мягкий румянец, выступающий на щеках. А Чун Юнь все ещё недопонимает, что происходит, поэтому смущаясь, продолжает смотреть на монаха, а тот лишь тихо смеется, наклоняется поближе к нему и дразняще шепчет на ухо: — И я тебя люблю, мой юный Бог. Син Цю взглядом проходится по тельцу Чун Юня, останавливается на лбу и мягким движением отодвигает прилипшую от воды челку, чтобы увидеть ту самую заветную звездочку. Юноша краснеет, словно помидор, все ещё приходя в себя после признания, и только потом чувствует, как горячие губы оставляют нежный след на той самой звездочке. Рука Чун Юня тянется к оставленному подарку, но Син Цю перехватывает её и прижимает к себе, потом к губам и целует, задерживаясь на две-три секунды. Янтарь глаз его неотрывно наблюдает за смущающимся юношей, игриво поблескивая. — Син Цю!.. Погоди!.. — шепчет юный Бог, а уши его заливаются краской, — Этот слишком смущающе!.. — А целовать меня и убегать потом не смущающе? Он все же отстраняет губы от тыльной стороны ладони юноши, ласково смотрит и произносит: — Мы всегда будем вместе? — Всегда, — твердо отвечает тот, искренне улыбаясь, хоть и печаль пожирает душу его. Теперь им был не страшен ни ливень, ни гром, ни молния, что разъяренно метала вокруг. Теперь в их новом мире только они, ну и собака, что прячется где-то под деревом, укрываясь от тяжелых капель дождя. Клятва вечности скрепила их любовь, клятва дала им надежду на совместное будущее. И теперь они навсегда вместе. Нав-сег-да.

爱

Спустя год… Говорят, что судьба складывается против воли человека, и лишь Богам под силу подчинить её себе. Говорят, что судьба — наш жизненный путь, по которому мы следуем против желания нашего. Говорят, что это лишь наша личная история. Но тогда почему люди другие на судьбу эту так влияют? А люди эти и являются нашей судьбой. Вот и простой ответ всем этим загадкам. Независимо от того, кто стучится к тебе в душу — пускай. Пусть человек тебе приносит страдание, пусть человек дарит тебе радость — неважно. Каждый их них по своему влияет на твою судьбу, но от каждого ты становишься сильнее. — Хотя с первым вариантом я бы поспорил, — задумчиво тянет Чун Юнь, когда Син Цю заканчивает читать и ложится рядом, целую юношу в лоб, где мерцала яркая звезда, — Если люди приносят в душу лишь бурю, то так и слабым стать можно и упасть на дно. Оттуда сложнее всего подняться. — Все зависит только от нас самих, — зевает монах, лащится к юноше, обнимая его за талию, — Мы можем опуститься и подняться. Стать сильнее или умереть. Все только зависит от человека. Главное — уметь её принимать. — Даже если она плоха? — А если она плоха — попытайся улучшить. Может она того и требует. Знать мы точно не можем, — Син Цю уже сонным голосом повторяет это, а Чун Юнь тем временем смотрит на него с такой любовью, что передать словами невозможно, и нежно шепчет: — Тогда я благодарю судьбу, что сквозь все невзгоды все же нашел тебя. Знакомый голос, словно пение райских птиц в лазурном небе, успокаивает монаха и тот засыпает. Рядом с ним лежит его любимый Бог, рядом с ним лежит его истинное счастье, о котором он и мечтать не смел раньше. А Чун Юнь, обворожительно улыбаясь, тоже засыпает. А завтра всё будет, как и вчера, хотя всё никогда не может быть, как раньше. Значит завтра будет лучше? Для них точно лучше, да. Для них теперь и на небе, и на земле вечное счастье. А главное, что Син Цю завтра увидит привычную и родную ему улыбку юного Бога. Всегда будет видеть.