Осенний ноктюрн

Собранное много лет назад по кусочкам колено припухло и ныло, но привычный для уха лязг тросов УПМ заглушал боль. Не страшно — не в таком состоянии сражался. «Главное успеть, — мысленно говорил себе Леви. — И держать в уме, что трусливый жирный ублюдок знает свои слабые места и скорее выстрелит дротиком с транквилизатором, чем сойдётся в честном бою». Капитан был готов ко всему, даже к прячущимся на крышах стрелкам, но путь оказался чист. До самого порта ему противостоял лишь ледяной ветер. Жители Либерио — крошечные сонные муравьи, закутанные в тёплую одежду, — начали понемногу выходить из домов и течь по городским артериям-улицам. Нехотя зевала почти безлюдная центральная площадь, не в пример которой торговая бодро наводнялась продавцами и лавочниками. Леви выучил город наизусть и вопреки непростому прошлому полюбил его со всеми достоинствами и несовершенствами. Он мог уехать сотню раз, вернуться на родной Парадиз, но остался. Потому что сам выбрал Либерио. Потому что однажды город осмелился предложить чужеземцу в жёны своё прекрасное медноволосое дитя, позволил пустить на своей умытой кровью земле корни, — и в благодарность за это Леви ответил городу взаимностью. «Ну, вот и всё. — Капитан ласково окинул взором дома, деревья, речки, площади и мостовые. — Видимо, впредь больше не увидимся. — На миг он прикрыл раздражённые ветром глаза. — Спасибо за всё. И прощай». Не сбежит, так погибнет — в этом Леви не сомневался. Так и так прощаться. Когда показалась вереница портовых лавок, Леви спустился вниз и до причала шёл по земле. Людей было мало, с толпой не смешаться — пришлось незаметно шнырять меж крытых лавчонок, магазинчиков и служебных помещений. Машина Ланчетти припарковалась у откинутого трапа небольшого грузового судна, на которое люди Паоло волоком затаскивали упирающуюся Лив. Босая и растрёпанная, одетая в ночную сорочку — очевидно выдернутая из кровати. У трапа перетаптывалась такая же босая Эвелин, завернувшаяся в одеялко, и хныкала от испуга. Такая большая! И такая печальная. — Без дочери не пойду! — кричала Лив. — Хоть за борт бросай! Не пойду, не пойду! Паоло спустился по трапу и с размаху отвесил Лив звонкую пощёчину. Грубо схватил за подбородок и что-то процедил ей в лицо, выпучив глаза и раздув ноздри, после чего она затихла и еле слышно завыла. Лив затащили на корабль, а малышку, бросившуюся вслед за матерью, стал отпихивать один из охранников. Широко расставив в стороны руки, он неловко и натужно улыбался из-под роскошных чёрных усов, но затем устал церемониться с неугомонным кричащим ребёнком, что привлекал ненужное внимание, и пнул девочку в живот. Эвелин шмякнулась о каменную кладку, выронив потрёпанную игрушечную кошку в море, скрючилась и беспомощно заскулила. Стремительно приближающийся свист, звон клинка — и трап оросили брызги крови. Грохот падающего тела. Пришедший в себя охранник несколько мгновений молча смотрел на подрагивающий кровоточащий обрубок своей ноги, а затем заорал во всё горло. — Чего развалился там?! — гаркнул Паоло. — Бухой, что ли? — Сощурился, присмотрелся. — А?.. Бах! С мачты на палубу приземлился Леви, но нападать не стал, а укрылся за высоким деревянным ящиком с грузом — хотел оценить обстановку: понять, откуда начнут палить, и чем вообще вооружена охрана. — Стреляйте, идиоты, чего медлите! — проорал Паоло. Он пригнулся, опасаясь нападения сверху, и дёрнул за собой Лив на капитанский мостик. Над головой Леви носились пули, разносили в щепки палубу, но он хорошо затаился. Чуть прополз вперёд, кувырком преодолел расстояние от наставленных друг на друга ящиков до паровой трубы, а затем выпустил тросы и очутился позади Паоло. — Дьявольский выродок, — просипел из-за одышки Ланчетти и толкнул Лив в рубку. — В девку мелкую стреляйте! — приказал он своим людям и насмешливо уставился на Леви, подняв вверх руки. — Пока-пока, дочурка! — пропел издевательски. «Кусок дерьма!» Оскалившись, Леви выпустил тросы и взмыл ввысь, пересёк палубу на минимальной высоте, дабы отвлечь охрану на себя, а затем спорхнул на причал и ловко подхватил ревущую Иви одной рукой. Обомлев, она перестала плакать и молча глазела вниз, на стремительно отдаляющуюся землю. — Моя киса… — прогнусавила Иви и тщетно вытянула ручонки. — Киса утонула… — Купим тебе новую, бандитка. Наконец она подняла голову, чтобы разглядеть своего спасителя, и в изумлении открыла рот. Как будто… папа? А как будто и нет. На фотографиях в мамином альбоме у отца совсем не было щетины и дурацкого пучка на затылке. Но эти шрамы, эти пронзительные грозовые глаза и ворчливо-нежное «бандитка» она не спутала бы ни с чьими другими, ведь это было единственное, что сохранилось в хрупких детских воспоминаниях. — Папа? — робко произнесла Иви. Он взглянул на неё из-под навеса хмурых бровей. Иви съёжилась и виновато вжала голову в плечи. Но вдруг плотно сжатые тонкие губы дрогнули, и полосочка рта изогнулась полумесяцем — ну точно как у тех человечков, которых она рисовала в невообразимых количествах и передарила всем «маминым подругам»! Хмурые брови распрямились, глаза влажно заблестели. — Так точно, — ответил Леви дрогнувшим голосом. А сердце — напополам. В клочья, в бесформенные ошмётки. Выбив окно третьего этажа заводского здания, Леви с дочерью оказались в цеху. Рабочих ещё не было на месте, машины, залитые алыми лучами, не стучали, и в помещении звенела тишина. Поднявшись по железной лестнице в кабинет смотрителя, Леви усадил Эвелин на кожаный диван и всучил ей найденное на столе деревянное пресс-папье в форме теплохода. — Сможешь тихонько посидеть и поиграть с корабликом, пока я буду спасать маму от плохих дяденек? — спросил он, сев перед дочерью на корточки. — А ты точно вернёшься? — Иви смотрела на отца недоверчиво и жалобно. — Сделаю ради этого всё возможное, — ответил Леви. Он покачнулся, обвил худые плечики и крепко прижал бандитку к себе, потёрся щекой о гладкие чёрные кудряшки. Маленькие ладони юркнули ему под мышки, пальцы смяли грубую ткань плаща. Разве может быть что-то дороже этого объятия? На прощание Леви потрепал озорные кудри, чуть отливавшие медью на свету, вернулся в цех и вылетел через разбитое окно обратно на улицу. Когда капитан вернулся на причал, судно уже убрало трап и медленно, но дёрганно отплывало. «Тц! Дотянусь ли? Прилично успел отплыть, гнида». Но вариантов не было. И тут Леви увидел неподалеку торговца, выгружавшего из лодки ящики с овощами. Он мигом подлетел, сбил торговца с ног и под градом из ругательств и проклятий бросился к лодке. Отвязав канат, Леви сел на вёсла и принялся грести изо всех сил. «Быстрее, быстрее давай, — цедил он сквозь зубы, — чего такой нежный да вялый стал, будто старческий хер?» Эта сраная посудина вообще становится ближе? Казалось, ни разу. Капли пота ручейками стекали по вискам, спина взмокла, мышцы жгло от перенапряжения. Однако Леви больше беспокоила «дыхалка» — совсем ни к черту стала за время заточения: сказалась перенесённая без должного лечения пневмония. Только бы не выбиться из сил! Только бы успеть. Пора, дальше медлить нельзя. Судно с каждой секундой прибавляло ход, скоро его будет не догнать, даже если выблюешь лёгкие. Руки окаменели и дрожали от усталости, пальцы толком не чувствовали спусковые крючки. Вжик!.. Зацепился! Поддав газу, Леви стремительно приблизился к борту, больно ударился задом об ограждение, но таки приземлился на палубу. Его тотчас окружили, мгновенно. И все с огнестрельным. «Пространство маленькое, особо не разгуляешься, — рассудил капитан. — Есть возможность использовать УПМ, но от клинков проку мало. Не люблю пистолеты, но сейчас не до капризов. Я, конечно, быстр, но пуля быстрее». Выпустил трос, уцепился за мачту и взлетел, предварительно откинув в сторону плащ, дабы отвлечь нападавших. Сработало. Улучив момент, Леви подлетел к одному из охранников, отсёк кисть, что сжимала пистолет, и приземлился с ней за ящиками с грузом. Пока другие помогали орущему товарищу, Леви проверил магазин — всего два патрона. Издав разочарованное «Тц!», он утомлённо припал затылком к ящику, чтобы перевести дух. Капли пота струились по лицу и шее, стекали за шиворот, мысли бесполезно толкались в черепной коробке, глаза беспорядочно скользили по палубе в поисках хоть чего-то. Всё тщетно. Или нет? Взгляд уткнулся в неприметный сундучок, в который Леви упёрся носком сапога. «Ди-на-мит», — устало промямлил капитан и прикрыл веки. Стоп. Динамит? Леви тряхнул головой, аккуратно подтянул к себе сундучок: три шашки динамита, труха и опилки, деревянное дно всё в жирных пятнах: «Надо бы осторожнее, уже нитроглицерин проступил, — подумал капитан, медленно опустив крышку и поморщившись от сладковатого технического запаха. — Не факт, что рванёт, но попробовать стоит. Трёх шашек вполне достаточно, чтобы убрать этих мудаков и при этом не потопить судно». Вздохнув, Леви широко открыл рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки в ушах, с силой толкнул сундучок по палубе в толпу охранников и, когда тот остановился, нажал спусковой крючок пистолета. Вспышка, взрывная волна: Леви ощутил толчок воздуха в спину даже в укрытии, за грузом. Давящая тишина, будто в уши напихали ваты, а затем — омерзительный звенящий писк. Отряхнувшись от щепок и пыли, капитан поднялся на ноги. К горлу подкатила тошнота, сердце ошалело громыхало в груди, в висках пульсировало, но медлить было нельзя. Леви вышел из-за укрытия и двинулся вперёд, сквозь густой желтоватый дым, шедший из трюма через пробитую палубу. Вокруг пробоины лежали изуродованные тела с оторванными конечностями. Двое охранников ещё были живы: один хрипел, захлёбываясь собственной кровью, а второй, видимо напрочь оглушённый, рвано орал, пытаясь услышать собственный голос. Где-то за спиной, в кормовой части, раздался грохот. Леви обернулся на булькающий глухой шум, но из-за дыма ничего не увидел. К чёрту, нельзя терять ни секунды. «Главное сейчас — расправиться с ублюдком Паоло, о прочем побеспокоюсь потом». Когда Леви поднялся на капитанский мостик, то увидел, что в рубке выбило стёкла: рулевой и Лив лежали на полу, прикрыв головы и постанывая от оглушения, но крови нигде не было видно. Леви облегчённо выдохнул и потянулся за пистолетом, заткнутым за пояс. Что-то резко перекрыло воздух, горло сузилось, а голова сделалась свинцовой. Удавка! Леви попытался просунуть палец под верёвку, но не получалось. Ноги становились ватными, в глазах темнело, ещё немного — и приплыли. — Вот и всё, капитан, — голос Паоло звучал будто бы в бутылке, горячее слюнявое дыхание противно обдавало ухо. — Какая бесславная смерть, а? Иной ты не заслужил. По колену прилетел удар каблуком сапога, и Паоло дёрнулся от боли, однако хватку не ослабил. Но это было уже неважно: он отвлёкся и чуть покачнулся, потеряв равновесие. Леви обхватил запястья Паоло, резко согнул ноги в полуприседе, а затем так же резко разогнул и с неистовым сдавленным рычанием подался корпусом вперёд. Он упёрся задом в паоловский пах, и толстые ноги оторвались от пола, необъятный живот прижался к мускулистой спине капитана, после чего здоровенная туша, описав в воздухе полукруг, грохнулась о палубу. Верёвка обожгла кожу, оставила красный след, но наконец ослабла. Воздух ворвался в лёгкие, и Леви закашлялся в попытке отдышаться. Из окна рубки показалась красная макушка, усыпанная щепками и стеклянной крошкой. — Родной… — слабо произнесла Лив. — Ты цел, Леви? — Жить буду, — отозвался он. С размаху пнул под дых вставшего на четвереньки Паоло, и лишь после этого повернулся к жене. — Сама-то как? — Он невесомо приподнял её голову за подбородок и осмотрел лицо: всё в мелких ссадинах, из носа текла струйка крови — последствия взрывной волны. — Порядок, — отмахнулась Лив, вылезая из окна. — Где бандитка? — Спрятал её на заводе, что на берегу. С нижнего яруса донеслись шаги, сопровождаемые детским плачем и раздражённым мужским голосом. Леви обернулся и посмотрел вниз: крепкий высокий мужчина щеголеватого вида, во фраке и кожаных чёрных перчатках, держал за шкирку ревущую Эвелин и тащил за собой. — Господин Ланчетти! — крикнул он. — Господин Ланчетти, у меня мелкая шкурка! — Убей! — заорал подползший к металлическому ограждению Паоло. — Нет! — вскрикнула Лив и дёрнулась к лестнице, чтобы спуститься, но Леви схватил её за локоть и дёрнул обратно. — Пусти! — взмолилась она. — Он же убьёт её! Леви оттолкнул Лив, приподнял Паоло за ворот рубашки и приставил пистолет к его затылку. — Не вздумай, — громко отчеканил он, уставившись на паоловского головореза, — не то оставлю твоего работодателя без мозгов. Не то чтобы они у него раньше были… но ты меня понял. Щеголеватый наёмник замешкал. — Мама-а-а-а! — протяжно выла Иви. — Папа-а-а-а! — Я здесь, солнышко, — не глядя на дочь, произнёс Леви мягко, почти баюкая. — И мама здесь. Смотри на маму, хорошо? — Да стреляй же ты, идиот! — не унимался Паоло. — Хоть в сучку мелкую, хоть в этого элдийского выблядка! — Чихни, Лив, — прошептал Леви. — Что? — выйдя из оцепенения, спросила она. — Чихни, говорю, — процедил сквозь стиснутые зубы Леви, продолжая смотреть в упор на наёмника. Лив задрала голову, хватанула ртом побольше воздуха и, раскачавшись, изобразила звонкий чих. Наёмник неосознанно перевёл взгляд, и Леви мгновенно выстрелил тому в лоб. На подкосившихся ногах наёмник рухнул замертво. Иви продолжала стоять, вцепившись пальчонками в манжету его фрака и ревя. — Бесполезный дохлый недоумок! — гаркнул Паоло. — Всегда всё нужно делать самому… Он резко дёрнулся вниз, сбив Леви с ног, завалился на него всем своим весом и стал вновь душить — голыми руками. — Леви, стреляй! — крикнула Лив. Куда там, патрон ведь был последний. Леви извивался ужом, пытался достать клинок, но не выходило: ножны оказались пусты, а Паоло намертво вдавил его в пол. Толчок. Леви едва не выплюнул собственное сердце. В бок вонзилась острая боль. «Кажись, ребро треснуло», — подумал он. На лицо упали медные гроздья волос: Лив плюхнулась на спину Паоло и тоже принялась душить его, но шея оказалась слишком толстой и мощной. — Г-глаза… — сипел Леви. — Глаза, Лив… Бешено простонав, она впилась пальцами в зажмуренные глазные впадины Паоло, надавила на глазные яблоки. Хватка на горле ослабла, и Леви со всей силы ударил лбом в мясистый нос. Ещё. И ещё. Пока лицо не оросили кровавые брызги. — Бестия! — крикнул Паоло. — Мало я тебе, гадине, дырку рвал… Очухавшись от ударов, он остервенело сбросил Лив со спины, нанёс Леви ответный удар лбом по носу и ударил кулаком под рёбра. Промычав, Аккерман скрючился от невыносимой боли, подтянув колени к животу. Озверевший Паоло подполз к Лив, схватил её, брыкающуюся, за волосы и поволок вниз по лестнице. — Леви! Леви! — вопила она. — Неужели мы застряли в чистилище? — хрипло бормотал Паоло, отхаркивая сгустки кровавой слюны: белый пиджак его был иссечён алыми нитями и перепачкан грязью, повреждённое глазное яблоко правого глаза тоже было кроваво-белым. — Неужели нам суждено вечно повторять этот сюжет? — Он остановился у края борта и впечатал в него Лив. — Что мне с тобой сделать, м?! — проорал он. — За что ты меня мучаешь?! — Громыхнул кулаком рядом с ней. — Из-за тебя я стал этим… существом! Я всё променял на твою грязную дырку! А ты всё равно не хочешь быть моей, — зловеще понизил тон, — как так? Объясни, я не понимаю. Я столько раз тебе засадил, сколько этому ушлёпку и не снилось. Почему твоя поганая утроба приняла лишь дьявольское семя этого элдийского выродка, а моё — отвергла? Объясни, бестия, я хочу понять. Лив не ответила, лишь отвернулась и, зажмурившись, стала давиться слезами. Паоло обхватил лапищей её лицо, крепко припал к обветренным губам и сунул язык глубоко в рот. Словно хотел вынуть душу. Корчась от боли, на палубу спустился Леви: отломал от пробитого динамитом пола острую дощечку и, держась за больной бок, поковылял в сторону Паоло и Лив. — Знаешь, почему всё повторяется, кусок ты дерьма? — дрожащим, но ледяным голосом проговорил Аккерман. — Потому что несколько лет назад моя жена пожалела тебя и попросила не убивать. Ты всего-навсего очередной недобиток на моём пути. И теперь моя рука не дрогнет. Паоло посмотрел из-за плеча: Леви был от него в нескольких шагах. Усмехнувшись, он достал из внутреннего кармана нож-бабочку, разогнул взмахом руки — и полоснул себе поперёк шеи. Рубашку с пиджаком окатило рубиновым водопадом. Глаза Паоло закатились, ноги подогнулись: он грохнулся на палубу и, кряхтя, стал чуть подёргиваться в конвульсиях. Насилу затормозив перед падающим телом, Леви опустил руку, которой замахнулся, и смотрел на жалко дёргающееся тело полубезумно и яростно. — Что?.. Нет, нет, нет! — Капитан на заплетающихся ногах подошёл и навис над Паоло: схватил за грудки и отчаянно тряхнул. — А ну не вырубайся, — прошептал он, а затем наотмашь ударил Ланчетти по лицу. — Я сказал, не вырубайся! — Взобрался на полуживое тело и, оскалившись, принялся вонзать остриё доски в горло и грудь. — Это не ты, а я! — орал Леви. — Это я! Я тебя убил! — Он снова схватил Паоло за грудки, и руки его увязли в густом месиве из крови и ошмётков плоти. — Это я!.. я… — Взвыл, зарыдал, уронил голову на массивную грудь — ни единого сердечного стука. — Какая же ты мразь… Трясущаяся и бледная Лив съехала по борту, встала на коленки и тихонько подползла к Леви. Обвила тонкие руки вокруг его торса и попыталась стащить его с бездыханного трупа. — Я с ним не закончил! — завопил Леви не своим голосом. — Пусти! Подался вперёд и принялся наносить удары в раскуроченную глотку, по лицу, по черепу — куда попало и до куда мог дотянуться. — Это я! я! — Леви, остановись! — взвизгнула Лив. — Иви же смотрит… Кулак застыл в воздухе, а затем медленно разжался. Леви опустил руку и поднял голову: в полуметре от него стояла Эвелин и, открыв рот, беспомощно глядела ему прямо в глаза. «Проклятье…» Ярость отступила, рассудок прояснился, а в сердце медленно и скребясь вползал стыд. Леви утёр рукавом лицо, подполз к дочери на коленях и укрыл её в своих объятиях. — Прости, Эвелин, — прошептал он, и горячие слёзы хлынули в чёрную курчавую макушку, — прости меня… — Леви, — позвала его Лив, — кажется, сюда направляется береговая охрана. — Чёрт бы их побрал, — выругался капитан, подхватив на руки дочь. — Ну ещё бы: на судне взрыв и явно потасовка. — У тебя есть план? — Думаю, — насупившись, отозвался Леви. — Оставаться не вариант: охрана на катерах, а судно давно потеряло ход. Даже если возьмём в заложники рулевого, далеко не уйдём… — Солнышко, а плохой дядя тебя на катере сюда привёз? — спросила у дочери Лив. — Да, — закивала Иви. — Он в стороне кормы, — поддержал Леви, — идёмте скорее.

***

Либерио стоял на ушах: градоначальник убит «элдийским дьяволом». По крайней мере, именно такой фразой пестрели газетные заголовки. Полиция перевернула вверх дном бордель «Девушки мадам Розы» и дом Джеффри Рассела, на которого вышли из-за того, что из описания свидетелем подельника Леви Аккермана узнали отставного полковника Себастиана Рассела. Однако ни полиция, ни паоловские наёмники не смогли доказать причастность обоих Расселов к убийству Паоло: братья вовремя уничтожили все следы пребывания Леви в поместье. Улики же, связывавшие с делом Себастиана, были косвенными и не подкреплёнными фактами. Полковника отпустили из отделения поздним вечером, так и не предъявив обвинений. Аккерманы не спешили связаться с друзьями, ведь полиция и наёмники искали их по всему городу. Однако медлить тоже было нельзя: Леви понимал, что нужно убраться из Либерио, пока царит паника и неразбериха. Лишь под покровом глубокой ночи Аккерманы встретились с Себастианом в условленном месте — в уцелевшем подвале своего сгоревшего дома. Но полковник ждал не один: попрощаться собрались Габи с Фалько, Констанс с сыном Джеки и мадам Роза. — А чего сразу весь Либерио сюда не притащил? — привычно для всех проворчал Леви, оглядев собравшихся. Но когда на него набросились со слезами и объятиями Габи и Фалько, он и сам не смог сдержать тихих слёз. — Вот тут твои вещи, мартышка, — утирая нос платком, сказала Роза и передала Лив холщёвый мешок. — Тряпки твои собирать не стали, а то вдруг заметят потом. Да и куда они тебе там? Констанс единственное свитер тёплый положила, бельё с вязаными чулками, да сапоги свои из овчины. А пальтишко ты сейчас надень, холодно всё-таки. — Тут для мелкой, — вклинилась Констанс, передавая набитый рюкзак, — а то голожопую практически из кровати забрали. — Она тяжело вздохнула, дабы удержать непрошеные слёзы. — Ох, малышка… — Она ласково расчесала пальцами кудри Лив. — Надеюсь, свидимся ещё. Может, быстро уляжется, кто знает. — Я напишу, как осядем где-нибудь. — Лив не сдерживала слёз и крепко обняла подругу. — Спасибо, Консти. — Боже, я совсем забыла про мыло и про… — Леви сказал, на судне полковника есть все удобства: они давно всё подготовили к побегу. — Лив нежно утёрла слёзы Констанс тыльной стороной ладони. — Всё будет хорошо. Напоследок Леви забрал из тайника давно припрятанные на «чёрный день» сбережения, после чего Аккерманы вместе с полковником двинулись в заброшенную гавань. В четвёртом часу ночи корабль наконец отчалил. Лив не покидала палубу до тех пор, пока берег окончательно не скрылся в ночном тумане. Вернувшись в каюту, она проверила спящую Иви, а после бесшумно сняла сапоги и легла в кровать. Повернувшись на бок, она заметила, что глаза Леви поблёскивают. — Не спится? — тихо спросила она, а затем сощурилась и провела согнутым пальцем по его щеке. — Побрился, что ли? — И волосы подстриг, надоело ходить заросшим. Но так было нужно для прикрытия. Свернувшись клубочком, Лив положила голову на грудь мужа и беззвучно пускала горячие слёзы, пока трёхпалая ладонь утешающее шебуршила её затылок. Лив плакала каждую ночь. Днём же они с Леви почти ни о чём не говорили, обмениваясь дежурными фразами. Если и говорили, то на безопасные, ничего не значащие темы: какая нынче погода, обсуждали экипаж судна и ругали невкусную еду старого кока. Они не целовались, не обнимались и уж тем более не помышляли о близости. Словно всё, что составляло прошлую жизнь, теперь приносило исключительно боль и отторжение. Иногда, тайком друг от друга, оба боязливо задавались вопросом: «Любим ли мы всё ещё друг друга? Что если от «нас» больше ничего не осталось?» Оба боялись навредить неосторожным словом или действием, страдали от одиночества и тоски, которые никуда не делись, несмотря на воссоединение. «Неужели Паоло победил? — спрашивала себя Лив, стоя нагишом под душем и с брезгливостью глядя на себя. — Разве женщина я теперь? Разве осталась в этом грязном и осквернённом теле хоть частичка чистоты и достоинства? Муж меня такую больше никогда не захочет. А если и захочет, я попросту не смогу…» Спустя две недели корабль встал на дозаправку в порту южной страны, почти не пострадавшей от Дрожи земли. — Пойдёшь посмотреть город? — спросила Лив у мужа, надевая единственный свитер и тёплую юбку. — Боцман сказал, у него красивая старая архитектура и жители очень приветливые. А ещё тут до сих пор осень: деревья все пёстрые и солнышко светит. — Идите с бандиткой без меня, — бесцветно ответил Леви, фальшиво вздёрнув уголок губы якобы в улыбке, но вышло скверно, почти пугающе. — У меня ребро ещё не до конца зажило, да и колено ноет. — Хорошо, родной, — поникшим голосом отозвалась Лив, — я понимаю. Лив с малышкой Иви ушли, а Леви пожалел о своём отказе уже через несколько минут. Но отчего-то ему страшно было показаться на людях, страшно ступить на землю и вдохнуть полной грудью. Будто не заслужил счастья. «Из-за меня одного мои девочки прошли через ад. Разве смею я теперь наслаждаться жизнью? Разве смею прикасаться к Осени после всего, что она пережила по моей вине?» Слоняясь по судну без дела, Леви в конце концов утомился и в сумерках лёг спать. Он проснулся после полуночи: Иви тихо посапывала в своей кровати, но Лив не было в каюте. Испуганно подскочив, Леви бросился искать жену. Перепугал в столовой уснувших за бутылкой вина матросов и разозлил выходящего из гальюна для экипажа старого кока, которого едва не сбил с ног. Лив спала на диване в кают-компании, завернувшись в новенькую шаль и одетая в новые рубашку и юбку, купленные во время прогулки по городу. Лунный свет, поблёскивая, скользил по горящим медью курчавым волосам, нежно целовал острые скулы и угольные пушистые ресницы. Никто ей не навредит, не заберётся похотливыми ручонками под одежду, не посмеет нарушить мерное сонное дыхание. Леви припал затылком к двери и долго смотрел на жену, растворяясь в тишине и обволакивающей, приятной темноте. Проклятое жжение в носу. Да чего уж? Всё равно никто не поймает с поличным. Леви на цыпочках подошёл к дивану, сел перед Лив на колени и, молча обливаясь слезами, любовался родными чертами любимого лица. — Больше я никогда тебя не оставлю. Никогда и никому не дам в обиду. Прости меня за всё, Осень, — чуть слышно произнёс Леви. Тоненько простонав, Лив разомкнула веки и посмотрела мужу в глаза. Леви мгновенно утёр слёзы и стыдливо отпрянул. — Извини, я сейчас уйду, — заверил он, поднявшись на ноги и отряхнув пижамные штаны. — Ты спи, Осень, спи… Лив откинула руку и перехватила ладонь Леви. — Не уходи, — надломленно взмолилась она. Немного помедлив, Леви сел обратно. — Я противна тебе? — спросила Лив виновато, и её глаза заблестели, наполнившись слезами. — Издеваешься? — Леви насупился. — Ну, я же… попользованная, грязная… Леви сгрёб её в объятие, крепко прижал к себе, зарылся носом в пахнущие земляникой волосы и глубоко, до головокружения вдохнул их тёплый аромат. Он целовал её отрывисто, отчаянно и упоённо, извиняясь за чёрствость и холодность. — Чего несёшь, артистка? — рвано бормотал он. — Ты никогда не была и не будешь для меня грязной. У меня не было и не будет никого роднее тебя, глупая… Она всхлипнула, подалась ему навстречу, стиснула за плечи что есть мо́чи. — Ты займёшься со мной любовью? — проскулила Лив ему на ухо. Леви закивал. Осторожно взобрался на неё, поднял юбку и медленно, нежно ласкал между ног, пока пальцы не утонули в липкой влаге. Лив расстегнула пуговицы его штанов, крепко сжала член и хорошенько поводила горячей вспотевшей ладошкой вверх-вниз. Он вошёл в её тело, словно в храм — бережно, медленно, с благоговением. Темп наращивал неспешно, терпеливо, боясь навредить. Леви не понимал, достаточно ли возбуждён, ведь чёртовы слёзы продолжали скапливаться на подбородке. Плевать, сейчас экстаз не самоцель. Важнее — вновь срастись, залечить душевные раны, вернуться к самим себе прежним. Вспомнить, что они не жалкие мешки с костями, а любящие друг друга мужчина и женщина: страстные и нежные, достойные всех земных удовольствий. Вырваться из-под надгробия из стыда и боли. И жить дальше. Открыв на рассвете глаза, Леви долго пялился в потолок, на дрожащие ярко-рыжие рассветные лучи. В голове было тихо, умиротворяюще пусто и легко. Он перевёл взгляд в окно и приулыбнулся, увидев жёлто-красные осенние листья, стучащие по стеклу. Поцеловал Лив в висок, встал с кровати и наконец вышел наружу. Прохладный ветер приятно обдавал лоб и щёки, забирался под пижаму. Леви прошёлся вдоль пирса, а затем сел на край, свесив одну ногу и опустив локоть на колено второй. В груди растекалось тепло, даже непроходящая тяжесть отступила. Ветер трепал острые пряди, свистел в ушах. Кругом на километры — необъятный простор. Стук каблучков и шуршание ткани — так звучит приближение счастья. На плечи капитана опустилась приятная тяжесть шерстяного пледа, а воздух наполнился тонким ароматом земляники. Лив села рядышком и обхватила руку Леви, а он возьми да и положи голову ей на плечо — непринуждённо и уязвимо. Поёрзал щекой, потёрся носом о шею, а после крепко обнял за талию. — Что будем делать дальше, мой капитан? — поинтересовалась Лив. — Путешествовать, — ответил Леви. — Не против? — Мне главное, что с тобой. Остальное — мелочи. — Она с тревогой посмотрела на мужа. — Как думаешь, у нас всё наладится? Леви выпрямился, посмотрел жене в глаза и припал губами к её прохладному лбу. — Рано или поздно, Осень, — нежно ответил он и обнял её крепче.

***

864 год, два года спустя — Уверены, что готовы, госпожа Аккерман? — Хочу увидеть всё собственными глазами. — Тогда идите за мной. Микаса с трудом удерживалась от того, чтобы перейти с шага на бег. Что если всё неправда? А если и того хуже — ловушка? Всю дорогу до Марли она так нервничала, что даже не посмела вообразить, как это будет. И слов не заготовила. Да и что тут скажешь? Но сердце болезненно толкалось в стеснённой груди, ледяная ладонь неистово сжимала потрёпанную, мягкую ткань выцветшего шарфа. Его шарфа. Марлийский военный погремел связкой ключей и отворил громыхающую железную дверь. — Сюда. Шаг, два, три — ещё чуть-чуть, и она свалится на мокрый грязный пол, покрытый мхом и ржавчиной. Стыдобища. «Неужели здесь? Неужели как собаку?» — пронеслось в свинцовой голове, и под рёбра вонзилась мучительная жалость. Военный остановился у тёмной камеры и, посветив внутрь фонарём, громко произнёс: — Заключённый Эрен Йегер! К тебе посетитель.