Аркаша и Мак

Сначала Мак читал и перечитывал. Про «как вы там» и про «скучаю», про «слушайся Аркашу» и про «я очень счастлива». Захлёбывался тоской и радостью, но читал снова и снова. А потом вспомнил осиротевшую машинку, положил письмо на стол. — Эх ты, расстроился, — вздохнул Аркаша. — Отстань, — попросил Мак. Он лёг на тахту, укрылся одеялом и пролежал так, пока Аркаша его не дёрнул ужинать. Есть совершенно не хотелось, но Мак всё же сел за стол и катал по тарелке консервированный горошек, размазывал пюрешку, крошил вилкой противную, залитую сыроватой тестяной панировкой мойву. — Ну что ты, Маковка? — спросил Аркаша. — Ты разве не рад, что мама написала? — Я же не маленький, — обиженно пробубнил Мак. — Ну, это смотря с чем сравнить. Вот если, к примеру, с древним баобабом… — Аркаша! Аркаша виновато пожал плечами и замолчал. — Там на конверте ни адреса, ни марки, — сказал Мак, с трудом прожевав хрустящий рыбий хвостик. — А мы ей ответ напишем до востребования, — не растерялся Аркаша. Мак бросил на него красноречивый взгляд и повторил: — Письмо без марки. — Ну, брат, ты всё разгадал, — развёл руками Аркаша. — Похоже, наша мама сама опустила конверт в ящик. — Она не наша, а моя! — воскликнул Мак и с силой воткнул вилку в слипшийся пучок мойвы. — Твоя, твоя, — покладисто кивнул Аркаша. Мак молча набил рот едой, давясь слезами. Мысли лезли друг на друга, версии путались. То казалось, что это Аркаша отбил письмо на забытой печатной машинке, то — что мама сама прокралась в дом, пока там никого не было, а потом оставила письмо в ящике. Маку в любом случае было больно, непонятно, какой из вариантов хуже. — Ну что, — бодро спросил Аркаша, вытирая отмытую Маком сковородку, — будем писать ответ? — Мне ещё уроки делать, — буркнул Мак. В тот вечер Аркаша больше о письме не упоминал, а ночью Мак, ворочаясь без сна, придумал ещё одну версию. Что, если мама не уехала? Что, если сказала Аркаше, что полюбила другого, а он разозлился? Мак перекатывал и перекатывал эту мысль, и она росла как снежный ком, давила и не давала дышать. Щёлкнула выключателем настенная лампа, и Аркаша вполголоса спросил: — По какому поводу рыдания? Мак помотал головой и закутался в одеяло. Ворчливо скрипнула раскладушка, а следом за ней и тахта. Мак перестал дышать, гадая, что сейчас будет. Если Аркаша действительно убил маму, зачем остался? Из чувства долга, как и говорил? Из чувства вины? Или чтобы как-то замести следы? И что он будет делать с надоедливым крестником, который рыдает по ночам и мешает жить? Аркаша молча сидел на тахте, и Мак наконец обернулся и выдохнул: — Ну что?! — Ничего, — откликнулся Аркаша. — Дай, думаю, рядом посижу, вдруг тебе так легче. — Не легче, — буркнул Мак и привстал. Аркаша посторонился, дал ему слезть с тахты и пройти к письменному столу и только тогда спросил: — Что затеваешь? — Ты же хотел, чтобы я написал маме, — зло ответил Мак. — Я напишу. Он вырвал из первой попавшейся тетрадки лист, размашисто, едва не процарапав пером бумагу, накалякал: «Напиши мне от руки». Свернул листок вдвое и сунул Аркаше: — И без конверта дойдёт, да? Аркаша цыкнул задумчиво, положил письмо на стол и придавил сверху пресс-папье. — Конверт и марку я завтра организую. А теперь спи, Морковка, тебе рано вставать. Утром Аркаша ушёл раньше Мака, разбудил его хлопком двери на сквозняке. Мак сел на тахте, стряхнул с себя невнятные ночные тревоги и огляделся. Письма на столе не было. Время потянулось тревожно и медленно, хотя Мак и понимал, что ответа ждать не стоит. Он исправно ходил в школу, Аркаша — по своим непонятным делам. Иногда Аркаша отправлял Мака в булочную или на рынок, иногда поручал вынести мусор, и Мак неизменно тихо крался назад, будто надеясь застать крёстного на месте преступления. А когда сам Аркаша отправлялся в прачечную или в магазин, Мак потихоньку выглядывал в окно, тоже ожидая непонятно чего. Но Аркаша ничего странного не делал. То есть вёл себя по-дурацки, как обычно: насвистывал, притаскивал какой-нибудь непонятный, но красивый хлам, обзывался то Макарошкой, то Морковкой, то даже Маковым Рулетом, то ещё как-нибудь по-кулинарному, но больше ничего такого не делал. Чтобы доказать очевидное, Мак заправил в мамину машинку лист бумаги и сделал карандашом крошечные отметки ровно там, где держатели прижимали его к валику каретки, но лист так и оставался нетронутым. Как-то раз Аркаша вернулся с двумя стаканчиками пломбира, один вручил Маку, во второй с наслаждением вгрызся сам. Пломбир был ледяной, от него сводило зубы, хотя погода стояла тёплая, а до ближайшего киоска с мороженым и обычным-то шагом минут десять, а уж если хромать, то все пятнадцать. Мак хотел было спросить, как Аркаше это удалось, но не успел. Аркаша, в два счёта запихав в рот стаканчик, поднял вверх палец, будто о чём-то вспомнив, похлопал себя по карманам и вынул конверт — на этот раз с маркой. В нём оказался обыкновенный нелинованный лист, на котором маминым почерком было выведено: «Что за глупости, Маковка, ты же знаешь, как я не люблю писать от руки!» Аркаша шкодливо прищурился и спросил: — Ну что, довольна твоя душенька? — Угу, — соврал Мак, разглядывая конверт. Конечно. Взрослые — они такие. Они бывают очень терпеливыми, когда врут. Не понравилось, что письмо напечатано на машинке, — на тебе, Мак, рукописное. Не понравилось, что конверт без адреса и без марки, — и это поправим. А марка-то не погашена!