Кровавый гость

Ветер обжигал мои щеки и норовил украсть шаль, а вечернее солнце, что практически зашло за горизонт, покрыло меня оранжево-желтым цветом и платье, в подобном освещении, заиграло более интересными красками. От волнения мои ладони начали потеть и я, пытаясь хоть как-то скрыть это, потирала их друг об друга, но это вызывало еще большую реакцию, поэтому я забросила это дело. Вдалеке послышался стук копыт и колес об камни, колесница ловко петляла меж деревьев и подпрыгивала на пригорках, первая лошадь проскакала мимо меня и остановилась под ударом хлыста, вторая сначала брыкалась, но также смиренно встала и из кареты вышел Он, все в том же костюме, как в первый вечер, что мы увидились. Видимо, он не любил фраки, но или, как еще объяснить то, что на нем даже не было пиджака. На самом деле, меня это очень привлекало, его стройная фигура из-за жилета виднелась больше, чем если бы она была под пиджаком. Он помахал мне рукой, приглашая к себе и я, подняв подол платья, подошла к карете, Воронцов протянул мне руку, я вложила туда свою ладонь, а он мягко поцеловал ее. Я уже поднялась и села на обитое шелковой тканью сидение, он же был напротив. — Каков ваш настрой, сударыня? — Воронцов, как обычно, вальяжно развалился и попытался раскинуть руки по бокам, да не вышло, поэтому скрестил на груди. — Ох, честно — волнительно до жути. Я никогда прежде не гуляла так поздно, — невольная улыбка пробежала по моим губам, когда я взглянула в теплые глаза графа напротив. — Не бойтесь, я буду рядом. И смогу защитить вас в случае чего, но надеюсь, этого случая не будет, — меня как молнией пробило — Воронцов аккуратно докоснулся моей руки и слегка сжал пальцы. Это продлилось буквально долю секунды, но я успела испытать весь спектр возможных мне эмоций и единственное, что выдало меня — румянец, проглядывающий сквозь слой пудры. Он явно все понял и быстро приподнял один уголок рта, отворачиваясь в окно. — Ехать мы будем недолго, думаю до набережной доберемся минут за десять. Я очень хочу показать Вам ту сторону города, что все боятся. Но тем она и прекраснее! Представьте: заходит солнце, только Вы, я и набережная, волны лижут берег и норовят подняться выше, чтобы коснуться мостовой, а мы будто управляем стихией и кричим: «нет!» и волна отправляется обратно, и так раз за разом! — Воронцов горел этим, все его эмоции, которых было безумно мало, выползали наружу, пытаясь обнародовать его душу, пускай выглядел он сурово, а его постоянно приспущенные веки показывали усталость и безинтерес, с мной он был мягок, заботлив и мечтателен.

***

— Я все так и не поинтересовалась. Вы человек науки или искусства? — мы шли по набережной и все оказалось так, как он рассказывал: волны, мы и, внедрившиеся в идиллию, чайки, что не менее украшали вечер. Я давно не чувствовала себя такой вдохновленной и счастливой. Мы разговаривали обо всем: литературе, увлечениях, похождениях Воронцова, моих детских шалостях и прочем. Я даже не заметила, как во время прогулки успела положить свою ладонь на предплечье графа и мы мирно шли рядом — плечо об плечо, а его теплая ладонь сжимала мою, которая хотела так же хотела остаться на предплечье, как левая, но ее перехватили и согрели. Все же начало холодать, но моя шаль прекрасно справлялась со своей задачей и рука графа помогала ей. — Ох, как бы сказать, сейчас, все-таки 1886 год, наука не столь идет вперед, как искусство, пускай, она пытается развиваться и проблески ее выбегают наружу, но мы — люди привыкшие созерцать, а не думать, поэтому ходим в галереи, рассматриваем экспонаты, да даже, по сути, наш сегодняшний поход тоже можно назвать искусством, ведь, природа — самое лучшее, для написания картин, получения вдохновения и подобного. Так что смело могу назвать себя человеком искусства, но именно созерцателем, творец из меня плох, к сожалению, — граф повернулся ко мне и мило улыбнулся после своего монолога, я же внимательно все слушала, то как он рассказывает можно было назвать тоже искусством. Искусством говорить и думать! Так красиво на мой вопрос ещё никто прежде не отвечал. Я всецело поглащена в Нем. — Знаете, как только мы встретились, тогда, месяц назад, когда вам мой брат еще оплеуху подарил, меня очень зачаравал ваш голос. Скажите, вы случаем не маг? Вы настолько отличаетесь от других мужчин (почему-то на этих словах граф поперхнулся), даже голосом. Он у вас мягкий, льется словно мед с ложки: медленно, но уверенно и одинаково ровно; нет этого глубочайшего баса, что приводит меня в ужас или скрипа. — То есть женский? Ну это так, чтобы проще определить. — Ох, не знаю оскорбит ли это вас, но, могу сказать, что да. Мне нравятся женские, как вы обозначили, голоса, а ваш, в сочетании с вашим образом и телосложением в такой гармонии и вызывает у меня только приятный отклик в сердце, — честно говоря, вопрос Графа застал меня врасплох, но я вовремя сориентировалась. Все-таки в прямолинейности ему не отказать. Воронцов же шел с довольной ухмылкой на лице, но почему-то резко его выражение лица сменилось на испуг и серьезность. Изначально я подумала, что что-то сделала не так, но он лишь крепче сжал мою руку и явно пытался найти во мне утешение. — Что-то случилось? — я тихо прошептала, скорее не потому, что тоже почувствовала Это, а потому, что меня пугало лицо Воронцова. — Кажется, маленькие неприятности… И в эту же секунду из-за угла вышли эти «маленькие неприятности». Один мешковатый, горбатый и с бородой до груди, а второй мелковатый, совсем молодой со странными усиками. Горбатый подошел к нам и своим скрепучим, мерзким голосом заговорил: — Интеллигенты, не думали, что ночью опасно гулять? Воры ходят, преступники, м? Я ж то, помочь могу вам, дам-с, сыночек? — он посмотрел на мелкого с усами. Граф чувствовал, что это не помощники и поэтому правой рукой завел меня себе за спину. — Конечно, поможем, как же-ж еще? Отправим на тот свет и даже домой идти не нужно будет, проводим в последний путь так сказать. Кошелечки выворачиваем, сумочки свои тоже, — Усатый сверкнул ножом в руке, он был весь побитый, явно с тупым с лезвием. Больше таким будет получить. А старик отодвинул полу-дырявое пальто и показал топорик не менее тупой, чем нож. Нагоняют страху и у них это выходит, я сама не заметила, как вся затряслась, как осиновый лист на ветру. А граф стоял неподвижно, крепко держа меня за руку и прикрывая собой. — Хлипковаты вы, нынче богачи совсем тощие пошли. Может за твою головешку нам денюжку дадут, м? — горбатый подошел в упор и выхватил у сына нож, подставив прям под живот Воронцова. Тут уже не до шуток, я четко услышала, как нож порвал ткань жилета. — А вы нас съесть хотите? Раз смотрите на худобу? Тогда вам не по адресу, поглядите, правда тощие совсем, мало ли тут полных. На сынка своего посмотрите, вот этот-то пузо отожрал. А с нас богатеньких что взять? Мы смотрим за собой, спортом занимаемся, знаете ли, а на в подворотнях грабим ночью. — Граф либо нарывался, либо пытался психически надавить, но ни то, ни другое не сработало и горбатый, что есть мочи воткнул лезвие ножа в живот Воронцова, тот видимо не ожидал, что с ним не продолжат диалог и не успел даже прикрыться или задержать руку, а преступник долго и упорно вонзал нож глубже, разрезая тупым острием органы. Я схватилась за плечи графа пытаясь удержать его, но тот, в силу своего высокого роста (мне показалось, что примерно 185 сантиметров) сложился пополам и с грохотом упал наземь, схватившись за живот. С уголка его рта текла струйка крови и только я хотела упасть на колени, дабы растрясти его и поднять, меня сразу толкнул усатый, я даже не могла понять, что он умер. Воронцов погиб. — Девку по кругу пустим, хватай ее. А паренек Ваш — все. Сдулся, так сказать. Так что не отпирайтесь, наши парни добрые — больно не будет.