Часть 9
10 августа 2024 г., 00:40
Ночь за стенами дома холодна и неприветлива. Но едва ли Субин предпочтет ей нахождение в одной из таких же холодных и неприветливых комнат. Рукава короткой футболки совсем не скрывают замерзшие руки, а ноги не защищает абсолютно ничего. Голую кожу жжет ледяным снегом, как тысячами мелких иголок, и стучат ритмично зубы.
В окне кухни горит теплый свет.
Субин стоит, наверное, шестой час, размышляя о чем угодно, кроме плохого поступка, который он совершил. Сначала он лил слезы, но быстро перестал, поняв, что никакого результата это не возымеет. Отец пустит его обратно только тогда, когда поймет, что он осознал свою ошибку. А когда это произойдет — известно одному ему.
Субин вообще не знает, почему сделал то, что сделал. Это был импульс, вспышка, внезапное ощущение того, что так будет правильно. Он увидел живое существо в беде и не смог пройти мимо. То, что любые не-люди были недостойны ступать на созданную Богом землю, он вспомнил сразу же после того, как спала пелена адреналина. Отец понял все по опущенному виновато взгляду.
Субин до сих пор не знает, было ли лучше пройти мимо.
Сейчас внутри у него — штиль. Но природа у этого штиля глубинно неправильная, предвещающая внезапные шторма в будущем. Перед глазами стоят продырявленные десятками мелких веточек прозрачные крылья и скорченное от боли лицо. Субин не знал и не понимал, каким образом в их глуши оказалась фея (слово, вычитанное тайком из книг в папиной комнате и запрещенное к произнесению вслух), но в момент, когда он проходил мимо нее с корзиной трав, думать об этом не приходилось. Подсознание говорило действовать.
Теперь оно говорит ему, что связь с не-людьми приводит только к страданиям.
У входной двери слышатся шаги, и через секунду та отворяется. Угрожающий силуэт отца подсвечивается теплой лампой за его головой, образуя своеобразный нимб, и холодным светом луны с улицы. Субин уже чувствует покалывание в области спины и ладоней, куда упадет жесткая кожа праведного ремня, но когда делает шаг в дом, его затапливает пустой темнотой.
Когда он открывает глаза, в лицо светит приглушенное тучами зимнее солнце. Во рту суше, чем в пустыне, а в области груди будто бы глубоко засело лезвие чьего-то ножа, который постоянно вертят. В обстановке узнается белоснежная больничная палата с видом на парк из усыпанных снегом деревьев. Шевелиться трудно, да и не то чтобы хочется, и Субин снова устало прикрывает веки. Он ни о чем не думает, не вспоминает, не просыпается и возвращается в покой неведения непонятно за какое количество времени.
Второе его пробуждение (по крайней мере, из тех, что он запомнил), происходит ночью. В палате темно, на улице — оранжево из-за отражающегося от снега света фонарей, а в груди все так же больно и до безобразия пусто. Субин начинает шевелить заледенелыми извилинами. Из покореженных отрывков собирает сцену крайнего раза, когда он видел Ёнджуна, и становится еще холоднее, еще непонятнее. Последнее, что запомнилось ему отчетливо, — оглушающий звон вылетевшей пули, а затем — почти неразборчивое «засыпай», неясно кем брошенное.
Субин заснул, но после пробуждения чувствует себя не отдохнувшим человеком, а вымученной железной банкой от энергетика, которую опустошили, разрезали напополам, накидали внутрь окурков, а затем смяли и выбросили. И вот он, вымученный и ничего толком не понимающий, лежит совсем один в незнакомой палате, в незнакомой больнице, по виду из окна не разбирая даже, в какой части города находится. Ему бы узнать, где Ёнджун, все ли с ним в порядке, где его друзья и почему никто из них не приходит его навестить, но сил хватает только на то, чтобы несколько минут побыть в сознании, а затем опять провалиться в температурный сон.
В третий раз Субин просыпается более осмысленным существом. Он вспоминает погоню, вспоминает непонятного незнакомца под именем Сонхун, вспоминает спустивший курок палец и багровое пятно на стене, и в груди начинает жечь в десятки раз сильнее, чем до этого. Субин садится на кровати, пытаясь управиться с задеревенелым телом, и тут же заходится кровавым кашлем, оставляющим цветные узоры на белой простыни. Дверь в палату отворяется.
— Ты очнулся!
Тэхён вихрем проносится по помещению, а за ним следом приходит и Кай. Первый становится рядом и беспокойно глядит на испачканную ткань постельного белья.
— Надо позвать доктора, да? — он обращает взгляд Каю.
— У него легкое прострелено. Нет ничего удивительного в том, что он кашляет кровью. Но позвать надо в любом случае.
Кай жмет на кнопку, располагающуюся на ручке его кровати, и отходит обратно, вздыхая.
— Ложись обратно, тебе надо отдыхать.
— С Ёнджуном все в порядке? — вместо того, чтобы послушаться, хрипит Субин. Свой собственный голос даже ему трудно узнать.
Его друзья переглядываются как-то слишком подозрительно, бросая непонятно что значащие взгляды, а затем Тэхён заговаривает:
— Все нормально. Он нам и позвонил, когда тебя ранили.
— Почему он не пришел?
Ответом Субину служит затянутая пауза. Его висящие на тончайшем волоске нервы начинают сдавать.
— Он организовал тебе место здесь, — объясняет Тэхён, — и сказал администратору пускать нас к тебе, но сам… почему-то не приходит. Я спрашивал, в чем дело, но так ничего и не услышал. Бомгю тоже не знает.
Субин опускает голову, нахмурившись, а через секунду снова заходится продолжительным кашлем. В этот раз ему хватает реакции, чтобы прикрыть рот рукой, и в крови оказывается только его ладонь. В тот же момент в палату заходит доктор — мужчина лет сорока с седеющими висками.
— Очнулись, — констатирует он. — Нам нужно провести осмотр, так что попрошу всех непричастных покинуть палату.
Тэхён, все еще стоящий рядом, осторожно кладет ладонь на плечо Субина и посылает ему поддерживающий взгляд, а затем они с Каем выполняют просьбу врача. Тот подходит ближе и что-то продолжительно Субину рассказывает, но в ушах у него — звенящая пустота, а в голове лишь один вопрос: где Ёнджун?
родную знакомую уже тусклую печаль, но буквально через секунду снова меняется на хмурую пустоту, а сам Ёнджун отворачивается к окну. — И я прошу прощения. Но я не в силах ничего поменять, как ты не понимаешь?
— Я понимаю только то, что ты ебаный трус, — выплевывает Субин. — Всю свою жизнь оправдываешься страхом перед папочкой. Когда он меня убьет, тоже скажешь, что ничего не мог сделать?
— Я трус? — усмехается тот, взглянув на него. — Это не мой отец контролирует всю мою жизнь даже из могилы.
— Да пошел ты… — шепчет Субин. — Ты просто невыносимый. Ты именно такой, каким я представлял тебя в самую первую нашу встречу: напыщенный, высокомерный, наглухо богатый. Жаль только, что за всей этой бравадой скрывается обычный ребёнок, прячущийся за штанину отца. Тебе ведь даже не жаль всех тех, кто из-за твоего отца попадет в настоящий ад. Тебе наплевать на остальной мир, да?
— А почему мне должно быть не наплевать на остальной мир, а? — Ёнджун поворачивается к нему полностью, напрягаясь всем телом. — Этот мир хоть как-то помог мне, когда я был в беде? Я был обычным, блядь, ребенком, но абсолютно каждому в этом городе, кто мог бы как-то повлиять на мою жизнь, было похуй.
— Им было не похуй, Ёнджун, они прикрывались той же самой беспомощностью перед твоим отцом, которой ты прикрываешься сейчас. И вместо того, чтобы научиться и поступить по-другому, ты наступаешь на те же грабли. Ты как дети, которых в детстве обижали, и поэтому те решили стать маньяками.
— Я рад, что ты настолько лестного обо мне мнения, — проговаривает тот неожиданно тихо.
Дождь за окном смолкает.
— А теперь уходи из моего дома.
— Лучше бы мы никогда не встречались, — Субин достает из кармана куртки ключи от «его» квартиры и бросает их на стол.
Он уносится прочь из комнаты Ёнджуна, не слыша за собой ни его голоса, ни шагов, и делает вывод, что ему действительно пора отсюда убираться. Грудь разрывает больнее, чем от пулевого ранения в легкое, и даже холодный воздух не в силах остудить огонь, который поглощает Субина целиком. На такое был способен только
Он закрывает глаза, пытаясь счетом до десяти успокоить дыхание, но ничего не выходит. Субин падает на землю у одной из стен лабиринта, чтобы задыхаться там выброшенным за борт мореплавателем, и с иронией думает о том, какие идиотские иллюзии питал по поводу Ёнджуна и его тихих вод.
В них водятся не черти — в них водится настоящий дьявол.
* * * * *
Дни в больнице тянутся медленнее, чем зима за окном: они расплываются тусклым солнцем по грязному снегу и каждой прошедшей секундой колят по открытой ране в груди. Температура тела постоянно держится выше тридцати семи: не критично, но заставляет голову перманентно гудеть, а пустующий желудок не получается наполнить из-за сидящей в глотке тошноты. Помимо того, Субин продолжает кашлять кровью и испытывать сильнейшую боль при малейшем движении левой верхней части тела. Он встает, только чтобы отлить или подышать свежим воздухом у приоткрытого окна. Курить ему, естественно, категорически запрещено, а в такой момент это единственное, что могло бы его спасти. Совокупность всех этих факторов, помноженная на количество раз, в которые Субин думает о Ёнджуне, составляет убийственное комбо. Он недоумевает, почему тот не пришел ни разу за всю ту неделю, что он был в сознании, почему хотя бы не передал через его друзей объяснение своему отсутствию, и начинает то ли злиться, то ли грустить, то ли мечтать о том, чтобы прямо в эту же секунду покинуть злосчастную палату и направиться к его дому. Может, чтобы потребовать оправдаться за свое поведение, а может, чтобы просто увидеть ставшие нужными глаза и прикоснуться к холодной, как снег, коже, не боясь, что она растает под воздействием его безграничного тепла. Мысли о том, что Субин убил Флер, добивают. Он прекрасно понимает, что сделал это не полностью сам, но безумная боль и безграничное чувство беспомощности от этого никуда не деваются. Тот факт, что он второй раз стреляет в невинного человека в ходе расследования, заставляет непрошенные выводы выплывать на поверхность. Может, ему вообще не место в полиции? Вместо того, чтобы раскрыть дело и предотвратить новые жертвы, он собственноручно создал еще одну и не поймал преступника. Кстати, о преступнике. Субин заснул, но Ёнджун-то, наверное, остался в сознании. Если его не усыпили, он должен знать, куда тот делся. Рука тянется к телефону, лежащему на прикроватной тумбе и заботливо заряженному его друзьями, но так его и не касается. Чувство обиды и гордости мешает просто взять и написать Ёнджуну, когда он так эгоистично себя ведет. Субин задумывался уже, что у того, возможно, образовались новые проблемы в виде проделок дяди или отца, или еще чего похуже (если это вообще возможно), но в таком случае тот мог хотя бы парой сообщений ввести его в курс дела, вместо того чтобы снова выстраивать стену молчания. Он вздыхает и поворачивается спиной к окну, прикрывая веки. Из-за отсутствия желания к какому-либо иному досугу, Субин целыми днями только и делает, что спит. Друзья принесли ему пару книг, чтобы он не умер со скуки, но настроение к ним прикоснуться так и не появилось, поэтому все свое время он проводил в горизонтальном положении. Благо, состояние его организма к этому и располагало. Через пару минут Субин засыпает с неприятными мыслями обо всем подряд, чтобы окунуться во сны, сотканные из этих неприятных мыслей.* * * * *
— Тебе что-нибудь принести? Воды? — Давай. Кай уходит на кухню, и Субин позволяет себе протяжно вздохнуть. Квартира друга ощущается роднее, чем та, что ожидает его в стенах красно-кирпичного муравейника, и, после преждевременной выписки из больницы спустя две недели нахождения там, Субин не долго совсем думает, прежде чем напроситься в гости. Кай соглашается без заминки, потому что, наверное, видит, как непросто Субину приходится мириться с компанией самого себя. Тэхёна он решает таким не нагружать, потому что тот уже с головой нырнул в отношения с Бомгю и мешать ему своим присутствием не хочется. — Держи, — друг возвращается со стаканом обещанной воды и терпеливо выжидает, пока Субин напьется. — Я посплю здесь, а ты ложись в моей комнате. — Ты не доверяешь мне свой диван? — хмурится он. — Он жестче, — объясняет Кай. — Тебе сейчас нужны максимально комфортные условия. Особенно учитывая то, что еще минимум неделю тебе стоило оставаться в больнице. Взгляд у него не осуждающий, а усталый, и Субин отворачивается. — Я понимаю, но я больше не могу там находиться. — Неудивительно, — усмехается невесело Кай. — Пойду постелю тебе. Субин снова хочет возразить, напомнив, что от сна на диване он совершенно точно не умрет, но под конец дня в нем совсем не остается на это сил. За окном — пудрового цвета ночь, и в голове невольно возникают фрагменты их с Ёнджуном прогулки в парке. Рука сама тянется к телефону, открывая диалог с нужным контактом. 23:11 тебе нужно прийти дать показания. жду в участке завтра в 10. Субин нажимает на кнопку отправки быстрее, чем успеет напридумать себе причины, почему этого делать не стоит, и отбрасывает телефон на диван. Даже если ответа не поступит, или он его разочарует, думать об этом надо завтра. Сейчас по расписанию у них с Каем разгрузка мозга под какую-то тупейшую комедию и попытка не вспоминать о конкретном дне и о конкретной персоне.* * * * *
Участок встречает Субина приветственными похлопываниями по плечу, отдающими острой болью в грудь, от коллег, наслышанных о происшествии в том переулке, и привычным холодом голых стен. Он поднимается на свой этаж, минуя кабинет Тэхёна, и направляется к Бёнхону. От него Субин узнает только то, что их преступник сбежал и что Ёнджун, прибывший в участок, был сам не свой. Если он действительно волновался о Субине, почему так сложно было дать об этом понять? Два часа длятся бесконечно долго. Субин успевает узнать, что ни на одной из ближайших к месту происшествия камер Сонхуна не засекли, будто он испарился в воздухе, попялиться в оставшееся без ответа сообщение, адресованное Ёнджуну, и возненавидеть себя за то, что назначил встречу на такое позднее время. Хотя тот и не ответил, Субин уверен, что он придет. По крайней мере, если он хоть чуть-чуть Ёнджуна по-настоящему знает. И, чтобы скоротать оставшиеся полтора часа как-то более-менее полезно, он идет пообщаться к Тэхёну. Но стоит опустить ногу на последнюю ступень пролета ко второму этажу, как тут же приходится замереть. Ёнджун, представляющий собой смесь непроглядно черного плаща и стекол очков и бледной кожи лица и рук, замирает тоже. — Ты рано, — Субин заговаривает первый. — Был неподалеку. — Охотно верю, — бросает саркастично он, обходит Ёнджуна стороной и движется на первый этаж, к комнате для допросов, слыша за собой шаги. Ему трудно дается не оборачиваться и не говорить с Ёнджуном о чем-то отвлеченном, например, о его состоянии, но еще внутри просыпается уснувшая гордость. Было бы славно, если бы тот сам спросил совсем недавно находящегося при смерти Субина о его самочувствии. Они заходят в комнату со столом и двумя стульями и садятся друг напротив друга. Субин бросает взгляд на черные очки и давит желание усмехнуться. Совсем не изменяет своим привычкам. Он достает диктофон, кладет на стол и жмет на кнопку. Допрос этот, конечно, чистой воды фикция. Ему к чертям собачьим не сдалось брать у Ёнджуна какие-то официальные показания, но это виделось единственным достойным предлогом для встречи, перед которым не действует слово «нет», и, как выяснилось, он оказался рабочим. — Сегодня, — Субин бросает взгляд на экран телефона, — двадцать шестое февраля. Допрос проводит детектив Чхве Субин. Итак, расскажи мне, что произошло после того, как я отключился. Ёнджун молчит пару секунд, а затем, прочистив горло, заговаривает: — Этот… вампир снял с меня чары и сбежал. — И все? — хмурится Субин. — Он говорил что-нибудь еще? — Я не… уверен. — Ты не уверен, — повторяет скептически Субин. — Почему так выходит? — Возможно потому, что на моих глазах мой… напарник застрелил себя в грудь, а потом упал в обморок, я не совсем запомнил, что мне сказал тот вампир. В голосе Ёнджуна отчетливо читается раздражение и издевка, но Субин не собирается потакать его эмоциям. — И тем не менее. Попытайся вспомнить, о чем у вас был диалог. — Я не говорил, что у нас был диалог. — Но он ведь был. Ёнджун замолкает, испепеляя его черным стекольным взглядом, и складывает руки на груди. — Он сказал что-то вроде того, что мы с ним… — он запинается на мгновение, возможно, пытаясь вспомнить точную формулировку, а затем продолжает: — Рождены быть одинаковыми. Но при этом он не такой… жалкий, как я. — Звучит как что-то личное, — произносит в замешательстве Субин. — Ты точно с ним не знаком? — Не знаю. Не думаю. — Так не думаешь или не знаешь? — Ты можешь это прекратить? Пожалуйста. — Это обычная процедура, Ёнджун. — Да, но… Он снова прерывается и опускает голову, а Субин, выждав пару секунд, вздыхает и жмет на кнопку диктофона. — Почему ты не хочешь говорить открыто? — вопрошает он. — Потому что я не уверен… ни в чем, — Ёнджун разводит руками. — Вообще ни в чем. — Окей, — кивает Субин. — Тогда ты свободен. Ёнджун поднимает голову, глядя на него так, будто не ожидал, что его так быстро отпустят, и ничего не предпринимает. Субин понимает, что он, наверное, не хочет уходить, но больше ничего не говорит, давая тому шанс проявить инициативу самому. — Покурим? — Если снимешь свои идиотские очки. — Окей. Они идут на задний двор, и Ёнджун закуривает, сразу же делая глубокую затяжку. Он стоит пару секунд, глядя прямо перед собой, а затем стягивает с себя очки и убирает их в карман плаща. Когда Субин бросает взгляд в его сторону, то вместо привычного Ёнджуна видит лишь тусклую его копию. Чернота его радужки разбавлена падающими с неба хлопьями снега, не тающими на коже, челюсти сжаты, а брови слегка нахмурены. — Ты не будешь? — спрашивает тот, не поворачиваясь. — У меня дыра в легком, — Субин оглядывает заснеженную парковку, чувствуя, как напрягается стоящий слева Ёнджун. — Я не знал. — Почему ты не знал? Ёнджун хочет что-то сказать, но сам себя останавливает, и продолжает курить. Субин начинает уставать от игры в молчанку, поэтому снова заговаривает первым: — Если тебе нечего добав… — Есть, — перебивает тот. — Я просто пытаюсь… подобрать слова. — Скажи как есть. Ёнджун размышляет еще десяток секунд, прежде чем произнести: — Я знаю, что должен был навестить тебя. Но я просто не смог себя заставить, потому что… — он глубоко вздыхает, опустив руку с сигаретой. — Моей единственной работой было тебя защитить, и я облажался даже в этом. Я знаю, что ты, наверное, скажешь, что в этом не было моей вины, но я так не считаю. Я мог бы подготовиться лучше. Мог бы больше тренироваться. Или хотя бы поинтересоваться, есть ли в нашем городе такие же, как я. Но я не сделал этого, поэтому после того, как тебя отвезли в больницу, я просто уехал. И чем дольше я тебя не навещал, тем сложнее было заставить себя пойти на контакт. Мне просто было… стыдно. Я поступил очень эгоистично. Субин молчит, недолго переваривая услышанное, а затем говорит: — Ты прав. Это было эгоистично. — Мне очень жаль. Прости меня. Субин хочет рассказать, как одиноко было ему в стенах больничной палаты, как страшно было оставаться наедине со своими мыслями, как он просыпался каждую ночь в холодном поту из-за увиденного кошмара об отце или об убитой им Флер, как не спасали ни Тэхён, ни Кай от терзающей душу тоски по Ёнджуну, как неохотно он продолжал бороться за жизнь, ощущая боль от каждого вдоха. Но еще Субин не хочет причинять такие мучения сожалеющему о своем поступке Ёнджуну, поэтому произносит: — Прощаю. Тот хмурится еще сильнее, кусая бледные непривычно губы, и ничего не отвечает. Субин вздыхает и тянется к чужой щеке, чтобы провести пальцами по ледяной коже и повернуть за подбородок к себе. Лицо Ёнджуна принимает не виданное прежде страдальческое выражение, а тлеющая сигарета падает в снег между носками их ботинок. — Все нормально, Ёнджун, — проговаривает мягко Субин. Он притягивает его к себе за плечо и сцепляет руки за спиной. Ёнджун обнимает в ответ крепко, прижимает Субина к себе и прячет лицо в изгибе его шеи. — Я скучал по тебе, — признается Субин. — Больше так не делай. Не пропадай и не вини себя в том, за что ты априори не можешь нести ответственность. Ёнджун ничего не отвечает, но сжимает его еще сильнее. — Полегче, — хрипит Субин. — Я еще не до конца выздоровел. — Извини, — тот ослабевает хватку. Он молчит пару мгновений, а после произносит: — Я тоже скучал. Субин ждал этих слов будто целую вечность. Он чувствует, знает, что небезразличен Ёнджуну, но думать — это одно, а слышать и видеть этому подтверждение — совершенно другое. Ёнджун в его объятиях — безгранично холодный, но еще — бесконечно натуральный. Ничего не скрывающий, мягкий и совершенно честный. Он не боится показать свою нужду в чужом присутствии, и Субин впервые за долгое время не боится тоже. Он не знает, долго ли это продлится, и подсознательно ожидает какой-то подставы от судьбы, но активно старается эти мысли прогонять. — Я понимаю, что ты не хочешь, — через пару минут Субин все-таки отстраняется, глядя на выжатого, как лимон, Ёнджуна, — но мне нужно узнать подробности вашего последнего разговора. — Я знаю, — кивает тот, отворачиваясь, и достает новую сигарету из пачки. — Просто там была такая обстановка… Ты умеешь быть плохим копом. — Я не был плохим копом, — возражает Субин. — Я просто задавал вопросы по теме, которая для тебя почему-то является чувствительной. Расскажи мне, почему так. — Можем, пожалуйста, не здесь поговорить?.. — Ёнджун делает затяжку и ежится, будто от холода. Субин тянется к свободной его ладони и, сжав ее в своей, хмурится в замешательстве. Она холодная, но не как обычно. Не как у безжизненного вампира, а как у замерзшего человека. Словно в самом ее центре прячется крохотная капля тепла. — Что с тобой? — вопрошает в замешательстве Субин. — Ты… теплый. — Все нормально. Скоро пройдет. — Из-за чего это? Ёнджун молчит, делая затяжку, а потом вздыхает. — Давно не ел. — Почему? В Субине просыпается беспокойство. Он и сам, наверное, понимает, отчего так вышло: Ёнджун корил себя за неспособность защитить его. Но Субин не думал, что все настолько серьезно. — Просто не было настроения, — пожимает плечами тот. — Это не повод морить себя голодом. Поешь. — Ладно. Поехали.* * * * *
Новая локация — трехэтажный пентхаус в центральном районе города с собственным бассейном, баром, огромным зимним садом, просторными помещениями, высоченными потолками и панорамными окнами с видом на заснеженный город. Обстановка не вычурная, но по-скучному минималистская. Разбавляют все это стерильное безобразие только сочно-зеленые цветки в горшках и огромные полотна, украшающие стены. — Это тоже твое? — интересуется Субин, проходя внутрь чего-то похожего на гостиную. — Ну да, — Ёнджун отбрасывает плащ на ближайший диван, оставаясь в черной рубашке и брюках, а затем движется к холодильнику. Внутри Субин замечает несколько рядов бутылей с бордового цвета субстанцией и воду. — У меня несколько любимых мест в Криарде. — И за что ты любишь это? — Вид красивый. Поспорить сложно: даже сейчас, с минимальной видимостью из-за снегопада, с высоты птичьего полета город кажется каким-то волшебным, ненастоящим, декорацией внутри снежного шара, и надолго приковывает к себе взгляд. Субин тоже снимает куртку, оставляя на спинке черного кожаного дивана, а после на него же и опускается. Ёнджун садится на точно такой же напротив, и разделяет их только маленький журнальный столик. Он делает глоток из бокала с предположительно кровью и откидывается назад, запрокидывая вверх голову. — Кружится, — объясняет Ёнджун. — Я полежу так, ладно? — Хорошо. Проходит несколько молчаливых минут, которые Субин коротает за разглядыванием пейзажа снаружи, и он уже начинает думать, что Ёнджун уснул, но тот возвращается в прежнее положение, делает еще пару глотков и обращает к нему свой взгляд. — Я не знаю, стоит ли мне этим делиться, но… Ты уже так близко, что этот шаг кажется логичным. — Делись, если считаешь нужным. — Что ж, — он вздыхает, опустив бокал на стол, и отворачивает голову к окну. — Думаю, ты помнишь, что у меня мягко говоря натянутые отношения с твоим начальником. Я погнался за ним и все такое… Это было из-за дела, которое он раскрывал. — Это я понял, — кивает Субин. — Что за дело? — Это сложнее, — усмехается Ёнджун. Он выдерживает еще одну паузу длиной в десяток секунд и снова заговаривает: — У меня был младший брат. Он был, так скажем, надеждой на второй удачный проект. После моего рождения отец решил, что у них выйдет сделать такого же, как я. Но не получилось, — Ёнджун тянется к краю своего дивана, туда, где лежит брошенный им плащ, и достает сигарету, чтобы закурить. — Доен был слабым, ему было плохо и от крови, и от обычной пищи, он постоянно болел. Отец не понимал, почему так вышло и как это исправить, и постоянно злился. Постоянно. Злился на мать, которая вообще-то не хотела быть с ним в браке. Которую по сути просто похитили, потому что она ему приглянулась, а у обычной человеческой семьи уже тогда не было против него никаких шансов. И однажды… Я так и не понял, что конкретно произошло, но видел только, что он их убил. Ёнджун замолкает, и между ними виснет продолжительная пауза, потому что Субин совершенно не понимает, что в таких случаях говорить, кроме очевидного «пиздец», и потому что ждет, что тот все-таки продолжит рассказывать прежде, чем молчание станет слишком долгим. — И, как ты уже, наверное, понял, то дело вел твой начальник, — Ёнджун разглядывает вид из панорамного окна, выпуская облака едкого дыма. — Он закрыл его, сославшись на отсутствие улик, потому что боялся моего отца. С одной стороны, мне все это понятно, но с другой… Ёнджун снова молчит, и во взгляде его читается что-то бесконечно холодное, перманентно болезненное. Сделав еще одну затяжку и стряхнув пепел в пепельницу на столе, он заговаривает: — С другой стороны, он был единственным, на кого я тогда рассчитывал. Я думал, что на такое очевидное преступление закрыть глаза не получится, и моего отца наконец привлекут к ответственности, — он задумывается о чем-то на пару секунд, а затем усмехается грустно: — Глупость. — Поэтому ты тогда поехал за ним, — понимает Субин. — Ты узнал его. Ёнджун согласно кивает. — Зачем? Хотел отомстить? Почему именно тогда, а не раньше? — Я давно смирился с тем, что правосудия мне не видать. По крайней мере, я так думал. Но когда я увидел его… Вся моя злость, вся ненависть к полиции вернулась в трехкратном размере, и я… — Ёнджун запинается, а затем глубоко вздыхает и закрывает лицо ладонью с сигаретой. — Клянусь, я готов был его убить. — Почему не убил? Ёнджун делает последнюю затяжку и бросает окурок в пепельницу. — В комнату зашел его сын. Я передумал. Субин понимающе кивает. — Несмотря на то, что отношение родителей было к нам совершенно разное, я очень любил своего брата, — продолжает Ёнджун. — Поэтому теперь дети — немного больная тема для меня. — Отношение родителей, а не только отца? — К сожалению, да. Папа испытывал ко мне больше симпатии, образно говоря, потому что мне удалось открыть в себе ту силу, которую он искал. А мама… Она не хотела рожать от него, поэтому Доен, больше похожий на человека, вызывал у нее те положительные эмоции, которые я не мог вызвать ни при каких условиях. Она держалась за него, потому что считала его такой же жертвой, как и саму себя. Говорила, что их двоих в этом доме только мучают. — На фотках вы выглядели счастливыми, — вспоминает Субин. То, что сейчас рассказывает ему Ёнджун, никак не клеится с увиденным. — Ну конечно. Потому что нас заставляли выглядеть счастливыми, — усмехается тот. — Эту традицию ввел отец. Может, чтобы сделать вид, что у нас нормальная семья. — Но то, что ты говорил про свою маму… Тогда, в вашем доме. Я подумал, у вас были хорошие отношения. — Они были сложные, — вздыхает Ёнджун. — Она всегда относилась ко мне холодно, но чем ближе к… инциденту, тем более злобной она становилась. Мне кажется, она начала сходить с ума. Кричала, что ненавидит меня, что я испортил ей жизнь, — он резко кривится, будто от удара, и опускает задумчиво взгляд. — Теперь я ее понимаю: жизнь пленницы с вампиром-тираном и нежеланным вампиром-ребенком. Трудно было бы остаться в здравом уме. Но… Тогда я был просто мальчиком. Мальчиком, который не понимал, почему он не достоин любви собственной матери. Помещение снова тонет в тишине, потому что Ёнджун молча пялится в одну точку за окном, а Субин совершенно не знает, как на все это реагировать. Внутри него — буря эмоций, но отчетливее всего выделяется жалость. Он знал, что в богатых семьях часто возникают проблемы с проявлением любви, но не знал, что в семье Ёнджуна они настолько серьезные. Помимо вечно контролирующего отца, у него была только не любящая его мать. И когда он остался один-на-один с тем, кто столько лет терроризировал и его, и его брата, и его мать, от него отвернулись и те, кто должен был защищать. Неудивительно, что Ёнджун испытывал такую сильную неприязнь к полиции. В его глазах они действительно бесполезны. Субин так и не находит слов, которые казались бы ему уместными, поэтому поднимается и, обойдя столик, садится по левую сторону от Ёнджуна. Тот вымотан и задумчив, с пустым взглядом, обращенным в никуда, и пальцами, беспокойно теребящими штанину. Субин осторожно опускает руку на чужую ладонь и сжимает в своей. И, может, ему кажется, но в ней будто все еще осталось то призрачное тепло, которое он чувствовал ранее. — Почему не ешь? Ёнджун вздыхает, нахмурившись, и молчаливо о чем-то размышляет. Где-то через минуту он все-таки заговаривает: — Не знаю, как это работает, но, когда я не пью кровь, мои эмоции будто просыпаются. Я снова чувствую то, о чем забываю, пока веду жизнь вампира. Иногда эта практика полезна, чтобы почувствовать себя… живым. Субин моментально понимает, о чем тот говорит — он сразу заметил, что Ёнджун сегодня ведет себя не как обычно: на лице меньше безразличия, в интонации меньше холода и больше взволнованности, больше жизни в обычно спокойных руках. — Что происходит, когда ты пьешь кровь? — Меня не так сильно волнуют определенные вещи. Например, отношения с матерью. Или с отцом. Или с дядей. Я становлюсь жестче. — Заметно, — произносит Субин. — Окей, я понял ситуацию с твоей семьей. Как она связана с Сонхуном? — Не знаю, — Ёнджун вытаскивает свою ладонь из-под его руки и тянется к бокалу с кровью. Сделав короткий глоток, он продолжает: — Ты сам сказал, что это похоже на что-то личное. — Думаешь, Сонхун — это… — Не знаю, — перебивает тот. — И в мыслях бредово звучит. У них разные имена, и Доен всегда был слабым, даже для человеческого ребенка. Вероятность того, что он тогда выжил, едва ли выше нуля. Но эта фраза… «Рождены быть одинаковыми». — Понятно. Что было потом? Куда он делся? — Он просто ушел, — Ёнджун допивает остатки содержимого бокала. — Я бы мог погнаться за ним, но во-первых, он может меня контролировать, так что это ни к чему бы не привело, а во-вторых, ты лежал истекал кровью. Я расставил приоритеты. — Ясно, — вздыхает протяжно Субин и, после короткого молчания, сообщает: — У меня были мысли насчет его мотивов, но теперь я запутался окончательно. — Я тоже. — Есть идеи по поводу того, куда он мог пойти? — У нас нет никакой ментальной связи, если ты на это намекаешь, — бросает Ёнджун, и в его тоне мгновенно появляется что-то до боли знакомое. Субин кладет ладонь на чужую руку. Холодная. — Ты чего? — хмурится тот непонятливо. — Ничего. — Окей. Приедешь сегодня после работы? Всю эту неделю видеться не получится. Субин чувствует, как тянет неприятно в груди, но лицом ничего не показывает. — Почему? — К нам приезжают родственники. Я обязан присутствовать дома. — Кровные родственники или?.. — По-разному. — И почему мне нельзя прийти к тебе? Потому что я не нравлюсь твоему отцу? — Субин приподнимает скептически бровь. — Поэтому, — Ёнджун поворачивается к нему. Взгляд его ничего не выражает. — И потому что обстановка там будет мягко говоря недружелюбная. Единственный родственник, который не вызывает во мне желание повеситься, это моя тетя. — Твой дядя тоже там будет? — Будет. Субин напрягается, ощущая, как летит в бездну все его хорошее настроение, возникшее от встречи с Ёнджуном. Стоит только вспомнить кадры той сцены на вампирском балу, как тут же просыпается забытая ярость и желание поговорить с Винсентом на его языке — языке безжалостного насилия. Но у Субина едва ли хватит сил подобраться к нему настолько близко, чтобы как-то навредить. Да и не такими способами он привык решать проблемы. — Ты будешь в безопасности? — вопрошает он, сведя брови вместе. — Буду. — Уверен? — На девяносто процентов. — Так не пойдет, — качает головой Субин. — У меня нет возможности там не быть. Субин обессиленно вздыхает. Он и забыл уже, каково это — не иметь совершенно никаких шансов противостоять вторгающемуся в его жизнь злу. Он вспоминает маленького себя и думает, что Ёнджун, вероятно, очень хорош в том, чтобы закупоривать эмоции. И, наверное, вампирская его часть играет ему на пользу. — Тогда хотя бы не исчезай, — просит Субин. — Если у тебя что-то случится, не надо об этом молчать. — И что ты сделаешь? — усмехается Ёнджун, поворачивая к нему голову. — Приду к тебе домой и всех перестреляю. — Да? — Ёнджун поднимает одну бровь, и из-под улыбающихся губ торчат ярко-белые края его клыков. Субин внезапно осознает, что перед ним не Ёнджун-человек, чувствительный и волнительный, а Ёнджун-вампир, уверенный и невозмутимый. Его губы вспыхивают бордовым огнем на фоне черно-белой палитры, привлекая к себе внимание Субина, и он знает, что это не остается незамеченным. — Да, — он возвращает взгляд к чужим глазам. Субин и понять не успел, когда холодная ладонь очутилась на его бедре. Ёнджун, каким он привык его видеть, — вездесущ и беспрекословен, и ощущение его присутствия вместе с тяжелым еловым воздухом застревает в ноздрях, наваливается неподъемным грузом на слабое тело Субина и оставляет его совершенно обезоруженным. Наверное, он бы прямо сейчас встал перед ним на колени, если бы Ёнджун попросил. И его силы были бы совершенно не нужны. Однако тот сидит молча, пальцами сжимая его ногу, и чернеющим взглядом то ли пытается сожрать, то ли загипнотизировать, то ли передать телепатически какие-то послания. Субину вдруг — снова — становится так притягательно, что даже отталкивает. Он мечтает остаться с Ёнджуном здесь, мечтает дать ему забраться под свою кожу, чтобы он поселился там надоедливым паразитом и впитал в себя все, что Субин готов и пока что не готов ему отдать, чтобы вместе с телом он забрал и животный страх, чтобы стер из вымученного сознания сцены, которые поднимают по ночам и не дают заснуть еще двое суток. И этого всего — снова — становится слишком много. — Я пойду, — Субин резко поднимается, хватает куртку с дивана и, не поворачиваясь — потому что страшно показать стыд в глазах — удаляется к выходу. Ёнджун его не окликает и не догоняет, возможно, потому что все понимает. По крайней мере, на это отчаянно хочется надеяться. Что он понимает.* * * * *
— Я записал тебя на послезавтра. Субин рассеянно кивает, пялясь в пустующее окно диалога, а затем блокирует телефон и вздыхает. Ёнджун обещал не теряться, но уже сутки не отвечает на его сообщения. С момента их расставания прошло пять дней, но Субину кажется, будто они не виделись годами. Он ежедневно интересовался, как у того дела, и получал емкие, сдержанные ответы о том, что все нормально, и на этом общение заканчивалось. — Что-то случилось? — Тэхён поднимает голову из документов, в которые был погружен, и смотрит внимательно. Видяще. — Хотел бы я знать, — бормочет Субин, и чужой взгляд становится испытывающим. — Ёнджун не отвечает мне. Он сейчас не в самой лучшей обстановке, поэтому… «Я волнуюсь», — думает, но не озвучивает он. — Может, просто съездишь к нему? — предлагает Тэхён. — В этом же нет проблемы? Субин и сам не знает. Перспектива поцапаться с родственниками Ёнджуна его не пугает, но он опасается, что своими действиями подвергнет того гнету со стороны отца или дяди, или еще какого-то сумасшедшего домочадца. — Не уверен, — заключает в итоге он. — Но, наверное, так и придется сделать. — Вы… — Тэхён обводит рукой воздух, будто бы подбирая правильное слово, но так его и не находит, вцепившись вопросительным взглядом. — Не знаю, — признается Субин. — Просто… — друг отстукивает стопкой бумаг по столу и аккуратно складывает справа от себя, — я даже не заметил, когда вы перешли от… что бы это ни было в начале, к тому, что сейчас. Ты ничего не говорил. — Там все слишком неустойчиво и непонятно, чтобы сказать что-то конкретное, — объясняет Субин. — Это и идиоту понятно, — усмехается Тэхён устало. Рабочий день вымотал его не на шутку. — Но я больше не слышу от тебя слов про ненависть, значит, что-то все-таки поменялось. — Мы стали ближе, — говорит Субин, сам в себе переваривая смысл сказанного. — И я больше не хочу отдаляться. — Так не отдаляйся. Субин кивает, и теперь решение кажется ему очевидным. Он поднимается с места и, бросив прощальное «увидимся в пятницу», покидает кабинет. 18:37 привет. дай мне, пожалуйста, адрес дома Ёнджуна.* * * * *
Дорога до загородного дома долгая, и оттого еще более колюче-тревожная. У Субина — холодный ветер в воротнике из приоткрытого окна, беспокойно стучащие по рулю пальцы, у него бешеным ритмом заходится сердце, и он не знает, почему. Асфальт под колесами бело-черный, стелется бесконечной скользкой лентой вглубь острого елового леса, а небо густое, плотное, тяжело давит сверху и заставляет боль сдавливать нещадно виски. Субин хмуро закинул в себя две таблетки обезбола полчаса назад, но так и не помогло. С Ёнджуном ведь все в порядке? Должно быть в порядке. Возможно, он очень занят, или ему по какой-то причине запретили пользоваться телефоном. Надо потерпеть еще минут пятнадцать, и Субин все узнает сам. Огромный особняк вспыхивает светлячками окон за высокими прутьями железной ограды, и даже на расстоянии сотни с чем-то метров Субин ощущает его гнетущую ауру. Припарковаться приходится у забора, потому что ворота намертво заперты. Он берет с собой только самое важное — телефон и пистолет против вампиров, а затем начинает предпринимать попытки зацепиться за холодное железо так, чтобы преодолеть преграду, отделяющую его от жуткого дома. — Не думаю, что у тебя выйдет. Субин отшатывается от голоса, прошедшего горячей волной по телу, слева от себя и в слабом свете, доносящемся от особняка, пытается разглядеть незнакомку. Ее рот — красное месиво из губ, блестящего языка и белоснежных клыков, размазанная по щекам гранатовая кровь, а глаза — два светящихся янтаря. — Меня зовут Бланш, — девушка (вампирша, нетрудно догадаться) протягивает ему руку в длинной черной перчатке. — Субин, — под пальцами он ощущает бархат ткани и арктический холод. Бланш оглядывает его с головы до ног и, текучая в своей грациозности, заинтересованно обходит вокруг. Края ее платья цепляют снег, оставляя белые искры на темной ткани, а распущенные светлые локоны падают на открытую спину красивым каскадом. Запах свежих белых цветов пропитывает воздух между ними. — Не могу понять, — задумчиво произносит она. — Совсем. — Что конкретно? — Субин следит за ней настороженно, не до конца понимая, к чему такое взаимодействие может привести. — Кто ты такой, — поясняет она, наконец останавливаясь. Слишком близко. Субин чувствует исходящий от ее тела лед и пытается игнорировать бегущие по плечам мурашки. — Мне нужно попасть внутрь, — говорит он в надежде на что-то. Может, эта вампирша окажется достаточно странной, чтобы просто впустить его. — Это и дураку понятно, — расплывается она в знающей улыбке. — Но для чего? — Навестить друга, — Субин решает сказать правду. Какое оправдание сейчас спасет его от возможно летального исхода? — Ёнджуна, что ли? — она задумчиво сужает глаза. — Судя по возрасту, ты можешь быть только его другом. — Да, я пришел к Ёнджуну. — Интересно, — только произносит она и тут же разворачивается, чтобы махнуть рукой в сторону ворот. Словно по волшебству, те отворяются, и Субин тратит всего пару секунд, чтобы обмозговать происходящее, а затем сам послушной добычей ступает на территорию хищника. Он идет по пятам за молчаливой вампиршей и, только опустив взгляд на снежные следы перед собой, осознает, что на ней нет обуви. — Я покажу тебе всего один раз, как через него пройти. Субин поднимает голову и видит неподалеку непроглядно черную стену от одного края забора до другого. Только подойдя чуть ближе он понимает, что это. Лабиринт из еловых стен. — И зачем оно здесь? — хмурится он. — Не знаю. Но ужаса наводит, согласись? Субин соглашается, но молча. Они петляют пустынными коридорами лабиринта, и приходится поразиться, насколько вокруг тихо. Ни шелеста еловых ветвей, ни свиста зимнего ветра — даже шаги Бланш на снегу кажутся беззвучными, будто она не ходит, а летает, однако вот они — четкие отпечатки ступней на белом полотне земли, и Субин решает, что просто устал. Он достает телефон, на всякий случай записывая верную последовательность поворотов, и через пару минут они выходят на открытую площадку, являющуюся, наверное, центром этой странной головоломки в человеческую величину. Субин видит неказисто белый, будто вырезанная из журнала и наклеенная в неположенное место картинка, мрамор фонтана посередине. Внутри темнотой сгущается что-то непонятное. Только пройдя совсем близко, Субин понимает все по затопившему легкие запаху: кровь. Да, в духе готического хоррор-фильма. Всю оставшуюся дорогу Бланш молчалива. Если бы не ее фигура, выделяющаяся гибким силуэтом платья и блестящими в свете особняка золотом волосами, Субин бы подумал, что окончательно сошел с ума. Массивные двери отворяются перед вампиршей, и он ныряет следом в темное помещение. В лицо сразу же ударяет мертвецкий холод, а затем — ослепительная вспышка чистого, как хрусталь, света, и до ушей доносится: — Комната Ёнджуна — в правом крыле. Когда свет перестает быть таким ярким, и Субин смаргивает замешательство, рядом с ним уже никого нет. Бланш испарилась, ускользнула зимним сквозняком в форточку, оставив его наедине с залом, утопающем в полумраке, и оглушающей тишиной. Он проходит вглубь широкого помещения, минуя метры темного ламината, ряды громадных полотен в отливающих золотом рамах, десятки свечей в канделябрах и достигает двух лестниц, ведущих наверх, и три двери — слева, справа, посередине. Субин не дурак — он заворачивает направо, надавливая на дверную ручку, и оказывается в коридоре еще более неживом. Где-то бесконечно далеко горит светом один-единственный дверной проем, и Субин, как самоубийственный мотылек, берет курс прямо на него. Темнота давит со всех сторон, и редкие тени извиваются смертоносными гадами, и пробираться через холодный воздух почему-то становится так же тяжело, как через плотную воду на богом забытом дне лесного озера. Субин отчего-то чувствует себя утопленником, добровольно привязавшим к себе камень и в это самое озеро нырнувшим. Он видит, сколько остается еще идти, и боится, что передумает на полпути: слишком уж здесь все мертвое. Но в конце есть свет, и только надежда на то, что за дверью его будет ждать Ёнджун, согревает дрожащее то ли от холода, то ли от животного ужаса тело. Субин преодолевает метров пятьдесят, останавливаясь у луча теплого света, и не решается даже взяться за ручку. Вдруг там не Ёнджун? Бланш могла обмануть его, поиграть с ним, отправить к кому-то совершенно постороннему в качестве вечерней закуски. Он поворачивает голову, вглядываясь в густоту тьмы, и замечает едва заметные колебания воздуха, будто в ней кто-то копошится, но звуков никаких не слышит. Субин смотрит так долго, что начинает замечать, как капли света собираются в две блестящие точки — подобие глаз, взирающих на него с расстояния полутора метров. Он чувствует поднимающийся к горлу ужас, но не ничего не может предпринять. Его будто заморозили, приклеили декоративной фигуркой к полу, и все мышцы перестали быть мышцами, одеревенели, а в легких на пару секунд совсем кончился воздух. Два летающих отблеска приближаются, утягивая в гипнотическую трясину, но стоит им достигнуть полоски золотистого света, просачивающегося в щель между проемом и дверью, как они замирают, подобно Субину. Тот отцепляет, наконец, свои зрачки от чужих и, потянув за ручку, заходит в комнату. Дверь за спиной закрывает на автомате. Субин тратит несколько секунд на то, чтобы прийти в себя. Чтобы пустить воздух в изголодавшиеся легкие. И эти же несколько секунд он тратит на то, чтобы осмотреться: комната довольно темная, вопреки его ожиданиям, — источником света служат всего несколько ламп, стоящих по разным углам комнаты, и камин по правую стену. Остальной интерьер напоминает типичное логово вампирского аристократа: темно-красные бархатные диваны и кресла, огромная кровать с такого же цвета покрывалом, бордовые стены, шерстяные ковры и мебель из красного дуба. Все пропитано атмосферой эксклюзивности и привилегированности, и одна лишь сгорбленная над столом фигура в белой ночной рубашке ее не источает. Ёнджун источает сосредоточенность и вселенскую усталость. Он активно что-то выводит ручкой на листке, и даже разрезавший тишину хлопок запертой двери не заставляет его обернуться. Субин упирается взглядом в худую спину, в выглядывающее из-под легкой белой ткани плечо, в сжатые в напряжении губы, и чувствует невероятных масштабов облегчение. То, что Ёнджун жив и здоров, решает больше половины его проблем. — Привет, — негромко выдает он, боясь напугать. Фигура Ёнджуна натянутой струной подскакивает на стуле, а затем оборачивается. В глазах его — уголь, догорающий в камине, отблески ламп, а еще — непонимание и испуг. — Субин?.. — он хмурится, оглядывая его с ног до головы, и будто не может поверить собственным глазам. — Как ты… Что ты здесь делаешь? — Ты не отвечал мне, — Субин замолкает, только чтобы собраться с силами и произнести: — Я волновался. — Ты пришел, потому что волновался? — выражение лица Ёнджуна — по-прежнему ничем не разбавленное замешательство, хмурые брови и сжатые челюсти, а его голос — чистое недоверие. — Именно так. Ёнджун отворачивается, уставившись в свой лист, и начинает медленно собирать исписанные бумаги в одну стопку. Он складывает их в ящик и, посидев так еще пару секунд, встает, впиваясь чернотой глаз в Субина. — Как ты вошел? — Бланш. — Понятно. Субин чувствует, как холодный воздух ужаса и недружелюбия этого места искрится между ними сумасшедшим пожаром. Кончики пальцев покалывает от желания коснуться Ёнджуна, сжать его в своих руках, согреть все его мертвое всем своим живым. Нет, не так. Ёнджун не нуждается в том, чтобы его согревали. Он по природе — арктический лед. Он — айсберг, на который Субин когда-то неизбежно, даже получив тысячу предупреждений и путей избегания столкновения, наткнется. Он шагнет добровольно в эту катастрофу, чтобы замерзнуть в острых, как ножи, океанских водах, но не насмерть, а лишь чтобы привыкнуть к такой реальности. Его реальности. Он не знает, о чем Ёнджун думает, но в ответ видит такой же наполненный мыслями и выводами взгляд. Остается только надеяться, что выводы у них одинаковые. — Ехал сюда несколько часов, просто чтобы на меня посмотреть? — по-знакомому, по-естественному выгибает тот бровь. — Ты и правда как пубертатный старшеклассник. Показывает зубы. Ну конечно. Когда не хочешь, чтобы дорогой тебе человек оказался в опасной ситуации, но сам являешься источником этих опасных ситуаций, надо оттолкнуть. Но Субина не обманешь — он видел его настоящего. Его искреннее удивление, когда Субин вошел в эту дверь, его искреннюю нужду. Субин видит его ладонь, сжимающую край ночной рубашки. — Ты забавный, — он проходит дальше, надвигаясь на Ёнджуна беспощадным ледоколом, и останавливается совсем рядом, ловя дерзкий от страха взгляд. — Можешь позвать папу, чтобы он избавился от надоедливого простолюдина. — Не бойся, если ему будет нужно, он придет сам, — Ёнджун поджимает губы, словно от обиды, словно замечание про папу действительно его задело. Конечно, ведь он никогда бы не стал просить своего отца избавляться от Субина. Они оба это знают, и оттого за недовольством Ёнджуна еще интересней наблюдать. — Тогда я подожду его здесь, — Субин делает еще один шаг вперед, лицом вторгаясь в воздух, которым Ёнджун дышит, и тот слегка отшатывается, упираясь в стоящий позади стол. — С тобой. — Не та компания, о которой я мечтал, — бормочет Ёнджун, отводя раздраженно взгляд. Субин почти верит его актерской игре. Почти. — Точно, — усмехается он. — Ведь лучше отец, который убивает твоих родственников, и дядя, который тебя избивает и пытается изнасиловать. Взгляд Ёнджуна режет глубоко. В нем злость вперемешку с болью и огромных размеров обида. Он грозит своим льдом заморозить их двоих, эту комнату, этот особняк и всю планету целиком, превратив ее в темного мертвого гиганта, но Субин кладет теплую ладонь на вздымающуюся неспокойно грудь, огнем сдерживая холодный взрыв. — Не нравится, когда я играю по твоим правилам? — он склоняет голову вбок, совсем как Ёнджун обычно, и смотрит неотрывно. — Не нравится, когда ты ведешь себя как мудак, — выплевывает Ёнджун. — Я приехал сюда, чтобы увидеть тебя, — произносит Субин спокойно. — Потому что я за тебя переживаю. Потому что ты мне важен. Прекрати меня отталкивать. Ёнджун бьет по нему уже знакомым взглядом — ровно тем же, каким бил, когда впервые стоял в его кухне после вампирского бала — испуганный и забившийся в угол зверек. Он боится высовывать когти, но не боится предупреждающе шипеть. Его глаза — две черные дыры, самое притягательное и самое пугающее, что есть на свете, и Субин, как любой космический объект, сам того не ведая, оказывается в них затянут. Три секунды — столько проходит, прежде чем враждебность сменяется чем-то совершенно иным. Осознанием, возможно. Ёнджун дышит загнанно, цепляется руками за край стола, но взгляд упрямо не отводит. Субин больше не может сдерживаться. Он пересекает горизонт событий и падает. Но внутри его ждет не неизбежный конец, а другая вселенная. И Субин вторгается в нее, смещая планеты и спутники с орбит, нарушая порядок, принося смерть на цветущие раньше планеты и оживляя те, что миллиарды лет спали под тоннами кишащего бактериями льда. Он целует Ёнджуна жадно и бессовестно, как никогда до этого не целовал, забирается руками под воздушную ткань рубашки, пробегается теплыми пальцами по ребрам, как по струнам расстроенной гитары, и настраивает, настраивает, настраивает. Ёнджун под его руководством — самый красивый инструмент, и звуки, которые он рождает на свет, никто и никогда не будет в силах повторить. Он глотает редко искрящийся воздух, гортанно стонет в поцелуй, хватается за плечи Субина, то ли в попытке оттолкнуть, то ли стараясь притянуть еще ближе, и сгорает сверхновой в безгранично темном пространстве. Субин не знает, что на него нашло, почему у него так легко и так натурально получается то, что представить можно было только во снах, но останавливаться он не хочет. Он спускается ладонями к мягким бедрам, сжимает пальцы на ткани спальных штанов и носом ныряет в изгиб чужой шеи. Ёнджун — еловый ночной лес, он течет по ноздрям прямо в легкие, охлаждая и обновляя, меняя никотин на пахнущий дождем озон, он растекается плавучим воском по пергаменту, цепляется колючкой за одежду. Ёнджун податлив как никогда и как никогда открыт. Он откидывает голову с закатывающимися от удовольствия глазами и приоткрывает губы, лепестки пиона, в немом стоне. Субину сносит крышу, и непонятно, в каком смысле. Он берется за край чужой рубашки, стягивая через голову, и та находит пристанище где-то на шерстяном ковре. Субин тянет Ёнджуна на себя за бледную кисть и осторожно толкает на кровать. Тот становится чистым пятном на залитом кровью снегу и смотрит честно, просяще, безумно. Субин нависает сверху, все еще полностью одетый, и губами старается достать до всех мест, о которых думал по ночам в кровати или в душе, или когда тот появлялся в наряде, показывающем больше, чем обычно. Он периодически возвращается к холодным губам, сцеловывая сдавленные стоны, а затем опускается ниже, прокладывая себе дорогу до сжимающегося в напряжении живота. — Погоди, — глухим шепотом разносится по комнате, и Субин замирает. Ёнджун выбирается из-под него и указывает на край кровати. — Сядь сюда. Субин встречает его просьбу нахмуренными в замешательстве бровями, но не возражает. Если Ёнджун так хочет, пусть так и будет. Он принимает нужное положение, и тот, не теряя ни секунды, забирается сверху. Субин не успевает ничего сказать, потому что на его рот опускается чужой. Ёнджун жадный до него, как путник, заблудившийся в пустыне и неспособный никак оторваться от спасительной жидкости. Ладони Субина опускаются на его спину, пальцы сжимают бледную кожу, и он не понимает, как все это время мог считать неправильным что-то настолько правильное. Ёнджун отстраняется неожиданно и непрошенно, сползает с чужих бедер и опускается коленями на мягкую шерсть ковра. — Извини, но я очень давно хочу. Он кладет руки на скрытые джинсами ноги и ведет ими выше, заставляя Субина вспомнить о стояке, который он так искусно игнорировал все это время. Ёнджун сверкает огненным взглядом и белоснежными пальцами, вспорхнувшими к пряжке чужого ремня, а затем замирает, бросив сощуренный взгляд куда-то в сторону двери. Проходит пара секунд, прежде чем он откидывает голову назад, закатывая глаза, и протяжно вздыхает. Ёнджун дотягивается до рубашки, валяющейся на полу, и натягивает ее обратно. И все это — под непонятливый взгляд Субина. — Мы выбрали совершенно неподходящее место для таких вещей, — констатирует мрачно Ёнджун и поднимается на ноги. Он возвращается к своему письменному столу и усаживается на стул, доставая убранные в ящик бумаги. — Что происходит? — интересуется хмуро Субин. — Потерпи пару минут. И как только он заканчивает произносить эту фразу, дверь в комнату отворяется, впуская из ниоткуда взявшийся ветер и свеже-цветочную Бланш. Рот ее больше не испачкан кровью. — Добрейшего вечерка, — соловьем заливается она, заплывая в комнату, и становится рядом с Ёнджуном, кладя ладонь на его плечо. — Чем это ты тут занимаешься? — Работаю. В голосе Ёнджуна — откровенное недовольство, а по хаотичному движению его рук, бесцельно перебирающих бумаги, и идиоту станет понятно, что занимался он чем угодно, кроме работы. — Вижу-вижу, — снисходительно улыбается вампирша и переводит взгляд на Субина. — Я просто пришла напомнить, где вы находитесь, вот и все. Субин пытается найти в ясном янтаре ее глаз что-то враждебное, но не получается. Ее взгляд — открытый, будто бы даже добрый. Понимающий. — Спасибо, — сдержанно отвечает Ёнджун. — Ты как всегда вовремя. — Может, ты представишь нас более официально? — просит Бланш. — А то на улице получилось… сумбурно. Ёнджун поворачивается на стуле, вздохнув, и посылает виноватый взгляд Субину. — Тетя Бланш, это Субин, мой… — Друг, — улыбчиво заканчивает она за него. — Да, друг, — кивает Ёнджун устало. — Субин, это моя тетя. Я говорил тебе о ней. Субин, конечно, помнит, но тетю Ёнджуна он представлял не такой молодой. Возможно, недоверие отражается на его лице, потому что вампирша произносит: — Мне почти сто восемьдесят лет. Кстати. Твой друг очень неосторожен, — непонятно откуда она достает пистолет. Пистолет Субина. И когда она успела его стащить?.. Ёнджун вздыхает и забирает у нее оружие, а затем кладет в ящик стола позади себя. — В общем, надеюсь, вы будете благоразумны, потому что войти сюда могла отнюдь не только я, — Бланш одаривает Ёнджуна каким-то особым взглядом, значение которого понимают только они двое. — Будем, — кивает тот. — Тогда хорошего вам вечера, — мурлычет она и, осветив комнату мягкостью улыбки, исчезает, беззвучно прикрыв за собой дверь. Комнату накрывает неловкой пеленой молчания, и через пару секунд Субин стремится первым ее нарушить: — И что это было? — Забота, — емко выдает Ёнджун. — Понял, — кивает Субин. Остатки возбуждения неприятно покалывают в низу живота. — Тебе лучше уйти, — сообщает Ёнджун. — Долго твое присутствие терпеть не будут. Полностью игнорируя вышесказанное, Субин произносит: — Почему ты не отвечал мне? — У меня забрали телефон. Вещи, которые мы здесь обсуждаем, конфиденциальны. Ёнджун вздыхает и устало проводит рукой по лицу. — Тебе правда лучше поехать домой. Здесь не так безопасно, как могло показаться. Субину это место казалось наименее безопасным из тех, что он посещал, но он решает не озвучивать это вслух. Ему не хочется уходить, не хочется оставлять Ёнджуна одного, но он понимает, что прогоняют его не без веской причины. — Я провожу тебя, — Ёнджун поднимается с места, подходит к шкафу у двери и достает из него длинное темно-серое пальто, которое Субин никогда раньше не видел. Они покидают свет комнаты, и в темноте коридора Ёнджун служит ему путеводителем. Чужой силуэт спереди едва различим, а вскоре его границы растворяются в окружающем пространстве окончательно, и только звук босых шагов напоминает о том, что Субин не один. Он хочет потянуться к руке Ёнджуна, но отчего-то сейчас ему кажется, что это слишком по-детски. Они достигают входа, минуя пустующий молчаливый зал, и Субина обдает холодным ветром, пахнущим лесом. Вместе с ним прилетает и какой-то странный звук, отдаленно напоминающий собачий лай, а через несколько секунд по каменным ступеням особняка, скрипя когтями по асфальту, проносится черный пес. — Не знал, что у вас есть собака, — Субин провожает взглядом темное, как ночь, пятно, молнией мелькающее между деревьями и кустами. — Семейная зверушка, — сообщает Ёнджун, доставая из кармана пальто пачку сигарет с зажигалкой. — Он хороший. — Как зовут? — Зевс. Субин приподнимает брови, не отрывая взгляда от неугомонного существа. — Папа любит пафос, — поясняет Ёнджун. — Я заметил. Огромный вампирский дворец, наполненный загадочным полумраком, золотом роскоши и блеском огромных хрустальных люстр, сообщил ему об этом раньше Ёнджуна. — Ты придешь послезавтра? — вопрошает Субин, стоит им пересечь границу между двором особняка и еловым лабиринтом. Бомгю позвал их всех посидеть в баре в честь выхода первого полноценного альбома его популярной в узких кругах группы, и Субин не нашел причин для отказа. Он давно не проводил время с друзьями и с Ёнджуном, если это не касалось работы, тоже. — Приду. — Хорошо. Субин внезапно чувствует, будто уличный ветер унес с собой не только его собственное тепло, но и те крупицы, что были в Ёнджуне. Тот вдруг сделался поникшим и серым, словно мокрый снег, на котором он оставляет свои босые следы. В том, чтобы спрашивать, Субин не видит никакого смысла: его оставят без ответа. И это делает ситуацию еще плачевней. До машины они доходят в гробовом молчании, и там Ёнджун закуривает снова. Он сверлит хмурым взглядом припаркованный автомобиль и пускает белые клубы дыма со вкусом яблока в ночной воздух. Ветер забирается под полы его плаща и воротник белой рубашки, касается ласково волос и уносит с собой и сигаретный яд, и, кажется, его желание с кем-либо взаимодействовать. — Что-то не так, — все же замечает Субин. Последнее, чего ему хочется, это расставаться, когда Ёнджун в таком состоянии. — С чего ты взял? — не поворачиваясь, вопрошает тот, и в тоне его голоса — сдающее с потрохами безразличие. — Интуиция, — бросает Субин и подходит ближе, становясь напротив. — Будешь снова строить из себя неприступного или расскажешь мне, что случилось? Ёнджун молчит, опустив голову, а затем отдает ему свою сигарету. Субин глубоко затягивается впервые за эти несколько недель и чувствует холодное покалывание в легких, приносящее с собой долгожданное спокойствие или что-то наподобие. — Я хочу помочь. — В этом и проблема. Субин хмурится непонимающе и снова затягивается, потому что смертельно устал от ребусов, без которых никак не могут обойтись их отношения. — Было бы проще, если бы ты продолжал меня ненавидеть, — бормочет Ёнджун себе под нос. — Если хочешь, чтобы жизнь была простой, то у меня для тебя плохие новости, — усмехается невесело Субин. В ответ его встречает только молчание, поэтому, вздохнув, он выбрасывает остатки сигареты затухать в снегу и делает шаг вперед, оставляя между ними с десяток сантиметров. Субин кладет ладонь на чужую щеку и начинает осторожно поглаживать мягкую кожу большим пальцем. — Я не знаю, что мне делать, — говорит Ёнджун обессиленно, подняв на него взгляд исподлобья. Его голос — едва слышный шепот ветра, а его глаза — готовое разразиться ливнем небо. — Что делать с чем? — Со всем. — Ёнджун, я ничего не понимаю. — Я знаю, — тот опускает взгляд, пряча свое отчаяние за длинными ресницами, и хватается пальцами за борта его куртки. — Я знаю, — повторяет он, и лицо его искажается будто бы в попытке не расплакаться. — Так объясни же мне, — просит он настойчиво. — Я не могу, — шепчет Ёнджун, качая отрицательно головой. Субин притягивает его, крепко обнимая, и чувствует сжимающиеся на спине руки. Нетрудно догадаться, что его состояние как-то связано со всей этой семейной сходкой, однако какие тайны скрывают их собрания, вряд ли в скором времени удастся узнать. И, что еще очевиднее, Субин едва ли в силах повлиять на что-то, что касается вампирского клана Чхве, так что единственное, что ему сейчас доступно, это оказание поддержки Ёнджуну. Возможно, чуть позже он сам расскажет ему, в чем дело. Они стоят еще пару в минут в абсолютном молчании, и шум гуляющего между деревьев ветра вводит Субина в состояние убийственного умиротворения. Ему бы прямо сейчас улечься вместе с Ёнджуном в его кровать нечеловеческих размеров и проспать целые сутки. Однако реальные планы, к сожалению, воображаемым не соответствуют, и Ёнджун отстраняется. — Я напишу тебе послезавтра, когда мне отдадут телефон, — сообщает он, потухший. — Я буду ждать, — Субин медленно приближается к его лицу своим и отчего-то замирает на пару секунд у самых губ. Ёнджун целует его первым. Осторожно, мягко, чувственно. Он оставляет своими прикосновениями все невысказанные «спасибо», «я скучал» и «я не хочу, чтобы ты уходил». Субин все понимает без слов. Почти все.* * * * *
По дороге к клинике Субин успел передумать раз десять. Сначала дома, потом несколько раз в машине, а напоследок — у самых дверей. Но он сказал себе, что на первом сеансе ничего страшного произойти не должно, и пообещал собраться с силами на ближайший час. И, как оказалось, в целом он был прав: никакой трагедии не случилось. За то время, что длился сеанс, он успел познакомиться с психиаторкой — Ли Донын, женщиной лет сорока с внимательным взглядом и идеальной осанкой, не без труда рассказать о том, зачем, собственно, пришел и немного поведать о своем прошлом. Открыться незнакомому человеку было гораздо легче, чем он себе представлял, потому что доктор всем своим присутствием излучала только профессионализм и готовность помогать, но под конец, когда в ход пошло более подробное повествование, стало тяжеловато. Субин чувствовал, с каким трудом удается выдавливать из себя слова, комком застрявшие в горле, и мечтал, чтобы время поскорее вышло. И когда это наконец произошло, он вздохнул с облегчением, радуясь, что следующая их встреча будет только на следующей неделе. Это было еще вчера, а сегодня он сидит по левую сторону от Бомгю и Тэхёна, прибывших в бар в одно с ним время, и нервно трясет ногой в ожидании Ёнджуна. Хоть тот и писал ему утром, сообщая, что все в порядке, волноваться меньше Субин не стал. Ему бы только увидеть его воочию — он поймет истинное положение вещей. — Субин? Он поворачивается к друзьям, глядящим на него, и вопросительно хмурится. — Мы тебя уже несколько раз звали, — поясняет Тэхён. — Ты где витаешь? — Да так. — Я хотел пойти сделать заказ, — говорит Бомгю. — Что ты будешь? — То же, что и вы, — пожимает плечами Субин и поправляет ворот черной водолазки. Как же здесь душно. — Не уверен, что ты захочешь малиновую маргариту. Голос, кажется, принадлежал Бомгю, но Субин не может сказать с точностью, потому что всем его вниманием завладевает выплывшая из темноты входа фигура. Ёнджун выглядит хорошо. Для него это, конечно, норма, но Субина цепляет каждый раз по-новому. И каждый раз, когда такой Ёнджун смотрит на него в ответ, по нему будто проходятся катком, размазывают по стене, забирают весь воздух из легких и оставляют выброшенной на берег рыбой. Однако сейчас Ёнджун не смотрит. Он здоровается со всеми сразу, присаживается на диван напротив, потому что на этом уже не осталось места, и сразу же ныряет с головой в изучение здешнего меню. Будто его действительно интересует что-то из неподходящего ему алкоголя. — Ну и где Кай? — Тэхён негодующе лезет в телефон. — Он говорил, что задержится, — бормочет Субин, не сводя глаз с прибывшего. — Работа. — Сегодня суббота, какая еще работа? — возмущается друг. Субин не отвечает, потому что в подробности не вдавался, и ждет, когда же его присутствие наконец обозначат. Но этого не происходит ни когда Бомгю уходит им за выпивкой, ни когда тот возвращается, ни когда их бокалы пустеют на треть, ни когда приходят Уён с Саном и заваливаются по правую сторону от Ёнджуна. Он начинает думать, что сходит с ума. — Ёнджун. Субин понимает, что голос принадлежит ему, только когда замечает обращенные к нему взгляды всех за столом, включая самого Ёнджуна. Ну наконец-то. — Да? — говорит тот, смотря слегка нахмуренно. — Почему ты не пьешь? — Субин решает спасти сам себя, придумав вопрос в тему, и почти вздыхает от облегчения, когда глаза друзей от него отлипают. — Точно! — восклицает Уён. — Я же принес. Он достает из рюкзака Сана пол литровую бутылку, наполненную бордовым алкоголем, и подвигает ее Ёнджуну. — Я не буду хлебать из горла, — брезгливо морщится тот. — Боже, — закатывает глаза Уён. — Хорошо, будешь хлебать из моего бокала, когда я допью свой коктейль. И так табу на взаимное разглядывание между ними прекращает свое существование. Субин не понимает, что это было, но внутренне радуется тому, что ловит чужой взгляд на себе гораздо чаще, чем того ожидал. Первый час их посиделок проходит совсем незаметно. Они много болтают, слушают много забавных историй с работы в том числе от присоединившегося наконец Кая, много смеются и много пьют. Субин даже успевает забыть обо всех тревогах, что разъедали его до того, как они собрались здесь, и полностью расслабляется. Единственное, что могло бы сделать этот вечер лучше, — сокращение расстояния между ними с Ёнджуном. Да, с прошлой их встречи прошло всего два дня, но Субину все равно катастрофически мало просто смотреть. — Я курить, — поднявшийся из-за стола Ёнджун вырывает его из мыслей и, пройдя через Уёна, Сана и Кая, движется на выход из бара. Терпения хватает минуты на полторы. Затем Субин встает и, бросив не очень внятное «мне надо в туалет», отправляется вслед за Ёнджуном. Тот стоит у входа в бар и действительно курит, однако совсем не удивляется, заметив приближающегося. Субин встает рядом, молча протягивая ладонь, и Ёнджун отдает ему свою сигарету. Вишневая. — Что с тобой было? — вопрошает он, сделав затяжку и вернув сигарету обратно. — Я тебя чем-то обидел? — Ты о чем? — Ты знаешь, о чем. Ёнджун выдыхает терпкий сладковатый дым и молчит. С крыш капает вода недавно прошедшего дождя и своей негармоничной музыкой разбавляет повисшую тишину. — Снег так быстро исчез, — констатирует тот вместо ответа. И Ёнджун прав: весь февральский снег действительно растаял за один день, и на смену ему пришли серые дожди, однако это климатическое явление — меньшее из того, что сейчас волнует Субина. — Ёнджун, — с напором проговаривает он. — Это глупость, — вздыхает тот. — Говори уже. — Просто Уён и Бомгю… — Ёнджун замолкает, залипнув в стену напротив, и кусает нервно губу. — Они шутили насчет тебя. — В плане? — Субин хмурится. — В плане того, что неприязнь между нами имеет под собой противоположное чувство. И того, что мы в итоге начнем встречаться. — Мы не встречаемся, так что можешь выдохнуть. Никто из них действительно не обозначал текущий статус их отношений, поэтому он сам не до конца понимает, что между ними происходит. Ёнджун закатывает глаза. — Неважно, как ты это обзовешь, — говорит тот, отдавая сигарету. — Мы с тобой далеко не друзья. — Как? — Субин притворно возмущается. — Я думал, ты мой бро. — Заткнись. — Окей, они оказались правы, что в этом такого? — То, что я все время отнекивался, а они оказались правы, — проговаривает Ёнджун так, будто это самая очевидная вещь на свете. — Это нелепо, — качает головой Субин и, сделав затяжку, передает сигарету. — Как скажешь, — Ёнджун пожимает плечами и докуривает. Взгляд Субина примагничивается к обтягивающей его тело черной кофте с вырезами на талии и плечах, а пальцы покалывает желанием прикоснуться. Однако от той смелости, что взяла над ним контроль позавчера, почему-то не осталось и следа. — У тебя какой-то вопрос? — тот выгибает бровь, поворачивая к нему голову. — Нет, — Субин отводит глаза и принимается бесцельно рассматривать дома напротив. — Как прошла встреча с доктором? — Нормально. — Уже перестал меня бояться? Субин встречается с полунасмешливым взглядом и борется с желанием закатить глаза. — Нет, — говорит он, повернувшись. — Вообще-то даже наоборот. — Вот как, — Ёнджун вскидывает брови в притворном удивлении. — Ага. Мне сказали, что вампиры действительно опасны, и я прав в том, что боюсь. — Что ж, тебе попался хороший врач, — тот одобрительно кивает, тоже разворачиваясь, и делает один шаг ему навстречу. — Я и правда могу причинить тебе вред. И пистолет свой ты забыл у меня. Субин его совсем не забывал. Он специально оставил его там, хоть и не был уверен, что он хоть как-то спасет Ёнджуна в опасной ситуации. Ему на щеку падает одинокая капля. Кажется, сейчас пойдет дождь. — И что же ты сделаешь? В воздухе тяжело повисает предчувствие надвигающегося ливня, а еще — чужого желания. Ёнджун снова делает шаг вперед, оказавшись так близко, что у Субина возникает рефлекторное намерение отойти назад, но тот останавливает его, придерживая за талию. — Вариантов много, — вкрадчиво произносит он. — Могу сделать из тебя передвижную станцию для питания, могу приказать все, что захочу, могу убить, — он замолкает на пару секунд, взглядом путешествуя по чужому лицу, а затем снова заговаривает: — А могу соблазнить порядочного, ни о чем не подозревающего полицейского и опорочить его честь перед всем отделом. — Ты не посмеешь, — Субин почти шепчет. Воздуха в его легких на это едва ли хватает. — Я уже посмел. Субин вспоминает его холодные руки, не знающие о понятии пристойности, и молчаливо соглашается. Дождь ударяется холодными слезами о темный, еще не успевший высохнуть асфальт, и о голую кожу на плече Ёнджуна, и о его лежащие идеально волосы. — Если не зайдем внутрь, промокнем, — сообщает Субин очевидное. — Боишься растаять? — Ёнджун наклоняется еще ближе, словно неконтролируемый магнит, и ворует остатки воздуха у Субина. Для наполовину мертвого он слишком уж живой. — Я сказал, что пойду в туалет. — Предположим, ты поменял курс. Не согласиться трудно: если их отношения — это поездка, то пункт назначения, на который Субин рассчитывал изначально, теперь совершенно иной. И так происходит со всем, что касается Ёнджуна. Он забирает все его внимание себе, заставляет забыть о бьющих нещадно каплях разрастающегося ливня, о друзьях, что ждут его в баре, о нераскрытых делах, о своей убогой квартире, о своей никчемности, о своем одиночестве. Ёнджун бесцеремонно врывается в его личное пространство, касаясь мокрыми уже губами таких же мокрых, и прижимает к себе за талию. Его приятный и убийственно родной запах затопляет Субина с головой, а его цепкие пальцы норовят оставить синяки — настолько сильно он их сжимает. — Полегче, — шепчет Субин, кладя руки на его запястья. — Я никуда не убегаю. — Это пока что. Ёнджун жаден, нетерпелив и возбужден, но почему-то в тоне его голоса Субин улавливает что-то не то. Что-то не совсем подходящее их диалогу флиртующего характера. Что-то дождливое. Но у него такие мягкие губы, его прикосновения такие долгожданные, что Субин почти мгновенно забывает о своих переживаниях. Он ныряет с головой в океан под названием «Ёнджун» и не берет с собой ни кислородного баллона, ни маски, ни ласт, потому что знает, что тот не даст ему погрузиться на самое дно — разве что, немного подморозит, но в конце концов выбросит ласковой пеной волн на какой-то сонный берег, где его подберут неравнодушные. По крайней мере, сейчас Субину думается именно так. И пока дождь омывает их вечерней свежестью, пока их одежда промокает насквозь, пока змеиные сосульки волос начинают лезть в глаза и лицо, пока за дверью бара шумят весельем ни о чем не подозревающие друзья, он напивается соленой водой до беспамятства, до немого ощущения в губах, до дрожащих от холода ладоней, цепляющихся за чужую талию. Субин прижимает Ёнджуна к себе, намереваясь то ли поглотить его целиком, то ли слиться воедино, и чувствует, знает, что он в своих эмоциях не одинок. Он забирается пальцами в вырезы чужой кофты, сминает мягкие бока, гладит молочную кожу и хочет больше. Гораздо больше, чем может им дать укрытая непогодой улица. — Я хочу тебя, — Ёнджун слегка отстраняется, все еще находясь в удушающей близости, и смотрит с такой нуждой, что Субину невероятно трудно становится просто взять и отказать ему. — А как же Бомгю? — напоминает он. Вообще-то они сегодня собрались здесь, чтобы его поздравить. — Знаю. Просто хотел сообщить, — Ёнджун хмурится из-за попадающих в глаза капель. — Спасибо, что сообщил. Пойдем обратно. Они отлипают друг от друга тяжелее, чем припаянные детали, и движутся в бар, мыслями все еще оставаясь там, на залитой дождем улице. Салфетки из туалета помогают слабо: получается только немного высушить мокрые насквозь волосы, и на этом все. Субин готов умереть со стыда уже сейчас, а они еще даже не добрались до своего столика. — Ты же не простынешь? — хмурится Ёнджун, вытирая вьющиеся волосы. Во взгляде у него — мигающая лампочка над их головами, бирюзовая плитка стен и чистая, как хлорированная вода бассейна, забота. — Тут жарища. Субин избавляется от улик в виде кучи скомканных бумажных полотенец и, оставив короткий поцелуй на чужой щеке, выходит из уборной. Ёнджун следует его примеру несколькими секундами позже. — В туалете прорвало трубу, да? — оглядев прибывших, бормочет Уён. От остальных не слышно ничего, но взгляды их ощущаются так же явно, как и стотонный вес промокшей одежды. Субин совершенно не понимает, что сказать, поэтому опускает взгляд, но внезапно Уён толкает Сана, сидящего по левую сторону от него, и они подвигаются, освобождая им с Ёнджуном место на своем диване. Мысленно Субин благодарит его друга за такую проницательность. Теперь он может сидеть вплотную к Ёнджуну, соединяться плечами, ладонями, бедрами, иногда находить под столом чужую руку и поглаживать ее своей, а иногда, когда очень хочется, может класть свою теплую ладонь на его холодное бедро и трогать, трогать, трогать. Как можно незаметней, конечно. Когда мероприятие близится к концу, Ёнджун липнет к нему податливым от алкоголя безобразием и горячо шепчет заветное «поехали ко мне». И они едут, в прохладном салоне такси обмениваясь редкими поцелуями и негромкой беседой. Субин заходит в его южной манеры дом, как в свой, проделывая привычный маршрут до спальни, и там сам залезает в шкаф, выбирая для себя чистую и, что самое главное, сухую пижаму. — Я куплю нам квартиру поближе к твоей работе, — обещает заплетающимся языком пьяный Ёнджун и, прежде чем отправиться в ванную, оставляет на чужой щеке легкий поцелуй. Субин лежит, разглядывая безупречно чистый потолок, на мягкой, как пух, кровати, и шум воды из ванной действует на него лучше любого асмр-видео. Заснуть получается быстрее, чем когда-либо за прошедшие несколько недель.* * * * *
С каждым новым сеансом терапии Субину становится сложнее находиться рядом с Ёнджуном. Они с психиаторкой начинают с малого: знакомство, рассказ о взаимоотношениях с людьми, умение доверять, забота о себе, чувство безопасности. И эти этапы длиной в несколько недель он переживает не без скрежета, потому что вываливать все свои потаенные мысли наружу не так легко, но и сильных страданий они не приносят однозначно. Ёнджун почти все это время пропадает либо на работе, либо в особняке отца, потому что семейные дела никак не могут решиться. Проблемы начинаются тогда, когда Субин принимается раскапывать. Прямо с самого рождения и до момента расставания с отцовским домом, он рассказывает, разжевывает, описывает, возвращается к тому, что уже рассказал, и рассказывает заново, потому что каждый раз открывает либо новую деталь в воспоминаниях, либо новую эмоцию, и всегда неизменно покидает кабинет опустошенным, разбитым, истерзанным. И всегда хочет напиться, чтобы не так болело, но они с доктором договорились, что он не будет, поэтому Субин не решается нарушить соглашение. И несмотря на то, что Ёнджуна нет непосредственно рядом, Субин всегда посылает ему свою благодарность в виде сообщения, потому что тот платит за его лечение вместо Тэхёна и хотя бы этого заслуживает. Вообще он заслуживает гораздо больше, но Субин просто не может себя заставить с ним увидеться. С безопасностью собственной квартиры, лишенной каких-либо нечеловеческих существ, расставаться невероятно трудно. Поэтому он ходит на сеансы, как прилежный ученик выполняет все домашние задания, нередко сталкиваясь с палками в колеса от организма в виде бессонницы, тревожности, отсутствия какого-либо аппетита или абсолютно пустой головы во время общения со специалистом. Субин не может вспомнить некоторые моменты детства, как бы ни старался, и это вводит его в крайнюю степень отчаяния, потому что он верит, что и в этих отсутствующих фрагментах есть, что решать. Однако его изоляция от Ёнджуна не делает лучше никому, и об этом ему сообщает даже психиатр. Никакое количество времени не заставит его переживания и неприятные ассоциации просто исчезнуть — поможет лишь постоянная работа над собой и своим сознанием. Поэтому где-то в конце марта, когда солнце просыпается из полугодового запоя, Субин просыпается вместе с ним и заканчивает недельное молчание в их диалоге предложением о встрече, а затем оставшуюся часть дня нервно глядит на одну серую галочку рядом со своим сообщением. Возможно, он просто занят. Телефон жужжит уведомлением уже ночью, и Субин разлепляет усталые веки, чтобы измученным бессонницей сознанием обмозговать написанное. 00:12 Чхве Ёнджун: хорошо, давай встретимся 00:12 Чхве Ёнджун: заехать за тобой? Субин отказывается, но предлагает нейтральную территорию в виде ближайшего кафе, потому что встречаться у кого-либо дома кажется ему занятием слишком опасным для ментального здоровья обоих. И с мыслями о предстоящей встрече он проводит всю оставшуюся ночь, потому что бессонница не дает сомкнуть глаз до самого рассвета, а потом просто отправляется курить, пить кофе и читать книгу. Однако сигареты не успокаивают, кофе неприятно горчит дешевизной, а каждое предложение книги приходится перечитывать раза по два, просто чтобы вникнуть в суть. Субину сложно признать, но так на него действует волнительное ожидание встречи. Они с Ёнджуном нормально говорили недели полторы назад, тогда же, когда и виделись в последний раз, и хотя тот проявлял себя как максимально терпеливого… друга с привилегиями и ни разу не давил, Субин чувствовал себя безгранично виноватым. Мало того, что Ёнджун отваливал немалые суммы (по меркам Субина) на его лечение, так тот даже не мог поддерживать с ним адекватную связь из-за этого самого лечения. Субин тушит сигарету в остатках кофе и накидывает на себя не совсем глаженную темно-синюю футболку. Наверняка выглядит он как вымученный подготовкой к экзаменам студент медицинского. Ну или измученный отсутствием сна полицейский. Но в зеркало смотреться желания нет, поэтому Субин просто выходит из дома. В без пятнадцати девять утра. Когда встреча назначена на десять. Что он будет делать в кафе сорок минут — неясно, но оставаться дома сил просто нет. Ему и боязно от приближающейся встречи, и до безобразия сложно бездействовать. Субин выходит на улицу, ослепленный утренним солнцем, и не успевает даже повернуть в сторону своей машины, потому что замечает у подъезда знакомые номера знакомого автомобиля. От удивления он прирастает ступнями к асфальту, но Ёнджун замечает его довольно быстро, поэтому приходится оторвать ноги от земли и неуверенно направиться к нему. Снаружи солнечно, немного ветрено, но по-детски ярко и свежо, а внутри у Субина — отвратительно хмурые шторма. Его сердце носит по остроте беспокойных волн, как пошарпанную шлюпку, и все внутренности сжимает спазмом волнения. Он не хочет сталкиваться со стыдом из-за долгого отсутствия, из-за потраченной кучи денег, из-за невозможности выздороветь моментально, однако убежать от всего этого не получится: стыд этот сидит в нем самом. Он не приходит с появлением Ёнджуна — просто выползает на поверхность помятым уже подснежником. И Ёнджун, вопреки привычным о нем представлениям, сегодня тоже какой-то солнечный: он снимает свои очки, стоит Субину встать на расстоянии метра, щурит глаза с искрящимися от света ресницами и слепит белизной своей дорогущей оверсайз-рубашки. Из-под закатанных рукавов виднеются массивные серебряные часы. Выпендрежник. И вместо того, чтобы всю эту мирскую теплоту поддержать, вместо того, чтобы сохранить светлую гармонию, Субин выдает: — Ты слышал, что сталкерство уже лет как пять вышло из моды? И Ёнджун его поддерживает: — Тебе-то откуда знать, что в моде, а что нет? — он склоняет голову вбок и насмешливо кривит губы. — Для меня модно то, что я считаю модным. — Ну конечно, — бормочет Субин. — А еще у тебя, кажется, навигатор нерабочий. Кафе — на километр южнее. — Моя машина перестала правильно отображать карты, — он поджимает губы в притворной досаде. — Вот как. — Представляешь себе. Между ними виснет молчание, но неловкости в нем совсем нет. Субину хочется его нарушить, хочется прижать Ёнджуна к себе, показать, как сильно ему его не хватало, но отчасти тревожность, отчасти чувство вины не дают сделать этого. Ёнджун нарушает тишину первым: — Куда поедем? — Не знаю, — Субин пожимает плечами. Ему сейчас вообще глубоко плевать на локацию. — Хочешь есть? — Нет, — и Субин не врет: нормальный аппетит теперь — редкий для него гость. — Пить? Смотреть кино? Гулять? — Мне все равно, Ёнджун, — признается он. — Я просто хотел увидеть тебя, — Субин буквально тисками вытягивает из себя эти слова: длительная разлука разучила его откровенничать. Ёнджун молчит, и в тишине этой кроется что-то до боли знакомое, родное и болезненное, как потрепанный плюшевый заяц, что был у Субина в детстве. Ему вдруг думается, что он Ёнджуну неприятен. Но разве стал бы он тогда сюда приезжать? — Тогда поехали, — произносит тот и тянет на себя дверь водительского. Субин вздыхает, храбрясь, и залезает в автомобиль с другой стороны. Воздух в нем неизменно холодный.* * * * *
Местом назначения оказывается парк неподалеку, блистающий сочностью весенней зелени, шуршащий листьями вернувшихся к жизни деревьев, кричащий и шумящий возгласами детей и лаем собак. Субин чувствует себя дефектной деталью в этой складной картинке, неуместным темным пятном. — Ну, рассказывай, — Ёнджун, сидящий слева от него на скамье, закидывает ногу на ногу и следит за чем-то вдалеке. — Что конкретно? — Субин неуютно ежится. Все-таки для футболки еще не настолько тепло. — Что хочешь, — пожимает тот плечами, бросив на него взгляд. — Как у тебя дела. — Нормально. Субин бы скорее использовал слово «терпимо», но жаловаться Ёнджуну на свою жизнь кажется верхом наглости. — А поподробнее? — терпеливо произносит тот. Он задумывается, но на ум приходит сплошной негатив. Субин не знает, как обнадежить, и не хочет расстраивать, поэтому решает солгать: — Продвигается хорошо. Я делаю успехи. Взгляд у Ёнджуна внимательный и острый, будто скальпель патологоанатома, который режет грудную клетку Субина и беспардонно забирается внутрь, хватая его сердце голыми руками, рассматривая под лупой с каждого угла и делая какие-то выводы. Тот молчит пару секунд, о чем-то думая, а затем говорит: — Не то чтобы я не верю в тебя… Но твое сердце совершенно иного мнения. Субин раздраженно отворачивается. Очень неудобно не иметь возможности хоть иногда приврать. — Кажется, терапия тебе совсем не помогает, — добавляет Ёнджун через пару секунд, заставляя вопросительно на него взглянуть. — Я надеялся, что она пойдет тебе на пользу, но по-моему ты стал только сильнее загоняться. Не согласиться трудно. Слишком много неприятных мыслей повылезало наружу, когда Субин начал раскапывать, и слишком много неудобства перед Ёнджуном он стал за это ощущать. — Я от тебя ничего не требую, Субин, — продолжает тот, видимо, заметив чужой уход в размышления. — И не собирался требовать. Бери столько времени, сколько тебе нужно. В чем смысл мне начинать тебя поддерживать, если я буду на тебя давить? Ты можешь делиться со мной реальным положением дел, а не тем, который я по твоему мнению хотел бы видеть. — Мне одиноко, — признается Субин, собравшись с силами. — Мне стыдно, что я беру у тебя так много денег, что лечение продвигается так тяжело, что я от тебя отгородился. Я чувствую себя неблагодарным. Мне кажется, что мы отдалились, и я совсем не ощущаю, что понимаю тебя. Мне кажется, что ты устанешь ждать. Мне кажется, что ты уже начинаешь от этого уставать. Что начинаешь уставать от меня. Субину до безобразия больно. Собственные мысли, стоит их произнести вслух, будто бы обретают реальность, которой до этого не имели, и проходятся заржавевшим ножом по его голой плоти. Признание в своих страхах делает их такими же реальными, как и его отвратительное извращенное прошлое, от которого он так сильно старается убежать. Но как бы ни были отчаянны эти попытки, они никогда не будут удачными, потому что это он. Все его мысли, поступки, которых он не хотел бы совершать, зверства, которые совершали с ним, слова, которые ему говорили, и обещания, которые неизбежно нарушали, — все это он. И все это приклеено к нему намертво и никуда не денется. Субин может только научиться с этим жить. — Спасибо, что сказал правду, — Ёнджун серьезно заглядывает ему в глаза. Даже в свете солнца они — непроглядно черные. — Я тоже поделюсь своей: ты мне очень дорог. Ты всегда показывал, как я тебе неприятен, но сразу же после этого обо мне заботился. Да, возможно, я все еще нахожусь под слишком большим впечатлением от того дня, когда ты спас меня от дяди, но я ничего не могу с этим поделать. Никто никогда не решался сделать подобное. Никто. Поэтому я не могу просто забыть о тебе, как об очередном любовнике. Ты прицепился ко мне, как какой-то липкий гад, и я как будто бы тоже. И я не хочу отлипать. Я хочу тебе помочь. Хочу, чтобы ты перестал чувствовать дискомфорт рядом со мной. Понимаешь? Субин понимает. Искренне. И от этого становится еще душнее в его совсем не душной футболке, и еще сильнее растет желание из этого парка просто сбежать. Иначе весь этот откровенный праздник жизни превратится в его похороны. — Можешь не отвечать, — Ёнджун отворачивается. — И можешь не заставлять себя со мной видеться. Будто ты на учете каком-то стоишь, — бормочет он недовольно. Субин хочет сказать, что не заставляет себя, но это было бы неправдой. Он действительно заставил, но не потому что не хотел видеть Ёнджуна, а потому что ему просто-напросто было страшно. Но страхи надо перебарывать. Смотреть им в бледное лицо, ловить их темный взгляд, брать за холодные ладони и долго не отпускать. — Я очень скучал по тебе, — он говорит правду, и оттого на душе становится до ужаса свободно. — Поэтому хотел увидеться. Но никак не мог решиться. Ёнджун кивает, кажется, понимающе, и прикусывает нервно губу. — Я кое-что хочу сделать, — признается Субин неожиданно даже для самого себя. В чужом взгляде читается вопрос. — Но туда ехать несколько часов. — Поехали.* * * * *
К обеду жар солнца становится неистовым. Он припекает черную макушку Субина, слепит отражающимся от травы блеском, печет открытые участки кожи рук и раскаляет дорожный асфальт. Ну или так кажется только ему одному. До нужного места они добираются за два с лишним часа, и по дороге Субин успевает пожалеть о своем решении раз пятнадцать. Он сетует на себя за чрезвычайную поспешность, за переоценивание собственных сил, за желание побыстрее со всем покончить. Но крохотная его часть все же надеется, что так им с Ёнджуном будет легче, потому что тот тоже совсем не железный и постоянно терпеть чужую неприязнь, даже не зная, отчего она возникла, Субин уверен, отнюдь не просто. Ёнджун паркуется у небольшого одноэтажного здания и глушит двигатель. От одного взгляда на посеревшие от времени стены на коже Субина расползаются ядовитыми змеями мурашки. Он собирается с силами где-то с десяток секунд, прежде чем вылезти из автомобиля. Ёнджун следует его примеру. Субину в нос ударяет удушающий запах нагретой земли и заставляет потемнеть в глазах. Вокруг шумит живностью лес, высокая трава поляны, рядом с которой располагается дом, но в ушах у него глухо и стерильно, будто в немом фильме. Ёнджун, кажется, что-то говорит, но Субин не может расслышать. — Субин? — Я тут, — он приходит в себя, как по щелчку, и делает первый, самый сложный шаг в сторону дома своего детства. Коридор пахнет пылью и затхлостью. На обувной полке — одна пара маленьких сандалей, одна пара маленьких кроссовок и две пары большой мужской обуви, в углу лежит мяч с почти стершимся изображением персонажей из мультфильма, который Субин обожал в детстве, а на стенах висят полки с какой-то мелочью и несколько икон. Субин продвигается дальше, почти забывая, что находится здесь не один, и останавливается в начале длинного коридора. Справа и слева — проемы без дверей, а напротив него, в самом конце, — закрытая комната, в которую Субин никогда бы не хотел возвращаться. Страх, почти животный, проходится разрядом по позвоночнику, заставляя отвести взгляд от злополучной двери, и, чтобы от нее спастись, он заворачивает налево, в ближайшую комнату. Помещение оказывается его детской. — Почему нет дверей? — Ёнджун подает голос, следуя за ним. — Потому что все в доме должно было быть под его контролем. — Знакомо… Субин проходит внутрь комнаты, оставшейся в точности такой же, какой он ее оставил, когда уходил, и присаживается на кровать. Он тянется к прикроватной тумбе и в первом ящике нащупывает шершавый от пыли альбом. Внутри — детская белиберда: рисунки животных, пейзажей, самого Субина и его папы — где-то угловатого, черного, с опущенными вниз закорючками губ, а где-то — довольного и улыбающегося. Такое случалось редко, и в самом деле папа не улыбался — Субин просто приукрашивал. — Милый парень, — Ёнджун берет в руки сидящего на комоде плюшевого зайца и показывает ему. — Моя любимая игрушка, — бормочет он, чувствуя, как уносит бешеным ураганом все его самообладание и подступает к горлу намертво засевший ком. Субин поднимается, чувствуя, как нехорошо становится внутри, и движется дальше — на залитую солнцем кухню. Совсем как в детстве. Хотя приятных ассоциаций с приемом пищи у Субина никогда не было, эта комната все равно сохранилась в воспоминаниях как одна из наименее мрачных. — Довольно чисто для заброшенного дома, — замечает Ёнджун. И он прав — за исключением пыли, помещение выглядит довольно опрятно: все на своих местах, прозрачный тюль ровными волнами свисает с карниза, и даже стулья у стола выставлены будто по линейке. — Мой отец до дрожи ненавидел грязь, — поясняет Субин. — Если я забывал убрать за собой игрушки или тетради, или что-нибудь еще, мне дарили минус один прием пищи в день. — Ты серьезно?.. — черные брови беспокойно сводятся вместе, а в таких же черных глазах плещется недоверие вперемешку с жалостью. — Серьезно. Перед едой и после еды мы молились, а еще я должен был всегда укладываться в десять минут и ни за что не оставлять после себя ни одного кусочка. Иначе… Да, в целом, принцип ты понял. Ёнджун молчит, но его взгляд говорит за него все самое важное. — У него был какой-то пунктик на идиотские правила, — продолжает Субин, невесело усмехнувшись. — Десять минут на еду, пятнадцать минут на душ, домой — не позже семи вечера, выходить гулять — не раньше десяти утра, посещение туалета — каждые два с половиной часа. — Он даже это контролировал? — Он контролировал всю мою жизнь. Субин замолкает, впитывая в себя молчание теплой комнаты, и рвано выдыхает. Вот бы хватило сил дойти до самого главного. — Я думал, мой отец поехавший, — бормочет Ёнджун, разглядывая обстановку. — Твой отец тоже поехавший, — выдает мрачно Субин. Он бросает последний взгляд на простой интерьер и выходит в коридор. Темное дерево одной-единственной двери в самом его конце приковывает взгляд. Субину хочется выкарабкаться из собственной кожи: настолько тревожно и противно ему даже думать о том, чтобы ступать за порог той комнаты. Однако он сюда зачем-то пришел и зачем-то привез сюда Ёнджуна. Уходить ни с чем не хочется. Но Субин замирает, как вкопанный, прирастает мраморной статуей к полу и не может заставить себя никуда двинуться. — Давай уйдем, — предлагает Ёнджун. — Тебе очень плохо. Да, сердцебиение у него, наверное, далеко от нормального. — Я хочу закончить начатое, — возражает Субин, но голову отворачивает — лишь бы не сталкиваться с видом на эту проклятую дверь. — Хочешь, я зайду один? — Не знаю. Субин делает несколько шагов вперед, останавливаясь напротив комнаты, и не может заставить себя пойти дальше. Хотя все причины его кошмаров уже умерли, ему все равно до дрожи страшно открыть эту дверь — будто если он это сделает, там его будет поджидать все тот же монстр, что и десять лет назад. Он осторожно кладет ладонь на холодную, по-странному обжигающую ручку и сверлит глазами пол, а в носу стоит еще не слышный, но самый знакомый аромат книг, средства для чистки поверхностей и крови. Уши закладывает звоном, и все тело от макушки до пят будто окатывает холодной водой. Субин одергивает руку и отходит от двери. — Лучше ты сам. Он возвращается в свою детскую, опускаясь на кровать, и слышит удаляющиеся шаги. Субин не видит комнату, но знает точно, что Ёнджун в ней найдет: один комод с молитвенниками и священописаниями, висящие над окном крест и икона, стол с розгами и доску с гвоздями. О назначении всего этого он наверняка догадается сам. Проходит всего пара минут, когда Субин слышит приближение Ёнджуна, застывшего в дверном проеме с непонятным выражением лица. — Я что, нахожусь в каком-то несмешном анекдоте? — тихо бормочет тот, хмурясь, и проходит внутрь комнаты, опускаясь рядом с Субином. — Я даже не знаю, какой вопрос задать. — Можешь не задавать, — качает тот головой и проводит рукой по лицу. — Я сам расскажу. Ты, наверное, понял, но уточню, что мой отец был очень религиозным. Религиозным в довольно редком сейчас смысле: все нечеловеческое он считал адским. Все, кто отличался от нас расой, автоматически становились врагами. Если я задавал вопросы о не-людях, то получал розгами, если спрашивал, почему Бог создал всех равными, но не-люди плохие, то исход был тот же. И так со всем, что касалось… других существ. В наказаниях он был спец. Как-то раз я помог фее в лесу и потом шесть часов стоял на морозе ночью. И когда он лечил меня, то говорил, что это все последствия моей греховности. Ёнджун молчит пару секунд, уставившись в противоположную стену, а затем произносит: — Я не знаю, что сказать, Субин. Это все… полный пиздец. Как ты вообще еще не сбежал от меня? — Возможно, ты удивишься, но сейчас с головой у меня не такой бардак, как раньше. Отец умер, когда мне было тринадцать, и меня взяла к себе тетя. С горем пополам она научила меня… быть нормальным. Даже к психологу записала. Но я проходил года два от силы, потому что она тоже умерла, когда мне было двадцать, и я просто не смог вернуться к терапии. — Все это звучит, как сюжет какого-то ужастика, — говорит себе под нос Ёнджун. — Мне очень жаль, Субин. Правда. Субин кивает, не зная, что сказать, и чувствует себя брошенным в блендер овощем. — Теперь ясно, почему ты так не любишь церкви, — проговаривает задумчиво Ёнджун. — Я все не мог понять, что происходит с твоим сердцебиением там. — Да, место не самое приятное… Церкви Субин посещал всего несколько раз за жизнь, но каждое воспоминание об этом окрашено тревогой. Там он впервые видел кого-то, кроме себя и отца, хотя и разговаривать с кем-либо было строго запрещено, и там впервые понял, что родители могут показывать любовь к детям через тепло, а не через бесконечные упреки. Тогда он действительно думал, что миллион правил, контролирующих его жизнь, — это отцовская любовь. Ёнджун вдруг прячет вылезший из ворота рубашки крест. — А у тебя что за история? — проследив за его действиями, спрашивает Субин. — Мама была религиозной. Я хожу в ту церковь, которую она посещала, и иногда общаюсь с пастором. — Зачем? Субин искренне недоумевает. Ёнджун говорил, что его мать его ненавидела, но вместе с тем он сравнивает ее с лучом света и зачем-то носит напоминание о ней на шее. — Иногда она была ко мне добра, — Ёнджун опускает голову, пальцами играясь с нитками, торчащими из одеяла. — Кажется, вспоминала, что я тоже ее сын. И эти моменты были самыми лучшими, потому что я только и делал, что старался заслужить ее любовь. Сейчас у меня смешанные чувства по этому поводу, но я почему-то все равно ощущаю к ней тепло. Знаешь, если бы ее поставили в другие обстоятельства, я уверен, она бы меня любила. Субин понимающе кивает. Внутри у него душно и тягостно из-за собственных проблем и из-за проблем Ёнджуна. — Ты хочешь еще что-то сделать внутри? — тот подает голос. — Если нет, можем заняться делом. — Давай займемся делом. Субин покидает дом своего детства разбитым и опустошенным. В голове мелькают обрывочные фрагменты, отблески воспоминаний, некоторые из которых — теплые и солнечные, как сегодняшний день, но Субин хочет сжечь абсолютно все. Поэтому он достает заранее купленный озадаченным Ёнджуном керосин и с его помощью заливает почти каждый уголок дома горючей жидкостью. Он поджигает его сам, пока Ёнджун стоит неподалеку, и чувствует, как уродливо горит вместе с ним; как охватывают языки пламени его футболку, волосы на его голове и его дрожащие руки, как они проникают вместе с воздухом в дыхательные пути и дальше, в больные легкие, пожирая весь оставшийся кислород; как испаряется вся влага из его организма и он превращается в серый сухостой. Внезапно Субин ощущает ползущий по ладони мороз и, опустив взгляд, видит чужую ладонь. Ёнджун держит его крепко и совсем ничего не говорит — понимает на ментальном уровне. Понимает так, как может понять только тот, кто прошел через похожий ад. Он затопляет Субина спасительными водами своего непроглядно темного океана, успокаивает не выражающим ничего взглядом и совершенно не собирается никуда уходить. Субин еще никогда не доверялся ни одному монстру больше, чем какому-либо человеку. И он потухает. Так просто и так натурально, будто его облили ледяной водой в сорокаградусную жару. Он сжимает холодную руку в ответ и мечтает перемотать время вперед, чтобы покончить со всем этим и видеть перед собой только угли, когда-то являющиеся его прошлым. — Можем посидеть в машине, — предлагает тот. — Там прохладно. Проблема совсем не в погоде, но Субин все равно согласно кивает. — Как я могу помочь? — спрашивает Ёнджун, нарушая тишину, уже в салоне. — Будь со мной, — говорит Субин себе под нос и устало опускает голову на спинку сиденья. На его ладонь снова ложится чужая. — Хорошо. — Я не уверен, что ты хотел все это видеть, — произносит Субин через какое-то время. — Почему-то мне показалось, что так будет легче, но теперь… я не знаю. Ему кажется, что вся информация, которую он на Ёнджуна обрушил, ему совершенно ни к чему. В конце концов какая тому разница, что заставляет Субина его бояться? Ему должно быть важно, чтобы этого просто не происходило. Однако Ёнджун вздыхает и произносит: — Я вывалил на тебя свою травму, ты вывалил на меня свою, — залог хороших отношений. А если серьезно… Прекрати загоняться, а то я скоро начну рвать волосы на голове. И, поверь, быть лысым мне не идет. — И правда не идет, — тихо усмехается Субин, зачем-то представив в голове эту картину. — Возможно, для тебя это станет неожиданным откровением, но я хочу тебя узнавать, — добавляет тот. — Хочу решить твои проблемы. Ты не посторонний для меня человек. — А кто я? — Не знаю. Кем ты хочешь быть? — Космонавтом. — Идиотизм какой-то, — отворачивается Ёнджун, усмехнувшись. Субин бросает взгляд на горящий дом, а затем — на сидящего рядом Ёнджуна и думает о том, что, возможно, он все-таки сможет наконец выбрать будущее, а не прошлое.* * * * *
— Ты серьезно? Субин смотрит на восстановленный полицейский участок через дорогу и хмурится. — Абсолютно. Две минуты до работы. Когда Ёнджун сказал, что купил еще одну квартиру и что хочет ее показать, Субин ожидал увидеть какие-то двухэтажные апартаменты в центре, а не скромное по вампирским меркам жилище прямо напротив его участка. — И когда ты ее купил? — Субин окидывает взглядом кремовые поверхности и светлые стены, ничем пока не украшенные. — Месяца два назад. — Ты и правда ебучий сталкер. — А ты за руки держаться боишься. У кого тараканы хуже? И не поспоришь. Про сталкерство Субин, конечно, загнул, но, может, и нет, потому что прямо из окна гостиной отлично видно всех, кто выходит и заходит в здание через дорогу. — Это твои, — Ёнджун достает из ящика комода связку ключей и бросает ему. — Зачем? — Наверное, чтобы ты мог зайти сюда сам, а не ждать моего появления? — тот скептически сощуривает глаза. — Ну и потому что это твоя квартира. Странно будет не иметь от нее ключей. Субин отрывается от изучения интерьера и переводит на Ёнджуна озадаченный взгляд. Не может быть такого. — Ты… Зачем? — Просто, — пожимает тот плечами. — Я понимаю, что по твоим установкам любовь нужно заслуживать, но мне не нужны такие дорогущие подарки, чтобы любить тебя, Ёнджун. На этот раз взаимное молчание не прерывает никто. Субин не знает, стало ли это каким-то первым официальным признанием в любви и зачем он вообще это сказал, но знает, что бегство от чувств или игнорирование не заставит их исчезнуть. — Давай не будем превращать это во что-то неловкое, — просит он негромко, опустив взгляд. — Спасибо за ключи. — Она оформлена на тебя, — добавляет Ёнджун. — Если не нравится, можешь продать. Можем продать вместе. — Во-первых, она мне нравится, а во-вторых, каким образом ты оформил квартиру на меня без моего присутствия? — Ты серьезно задаешься этим вопросом? И правда. Субин забыл, что обязательные вещи в его мире — простая формальность в мире Ёнджуна. — Окей, — вздыхает он. — Спасибо? Субин понятия не имеет, как надо благодарить, когда вручают подарок, на который он сам бы мог накопить, только если бы в течение девяти лет откладывал каждую свою зарплату. — Пожалуйста? — Ёнджун подражает его тону. — Может, хотя бы поцелуешь меня в качестве благодарности? Субин не может выразить словами, как сильно и как долго он хотел прикоснуться к Ёнджуну, поэтому ничего даже не отвечает. Он оставляет ключи на подоконнике и за несколько шагов преодолевает расстояние между ними. — Я очень скучал, — шепчет Субин, опустив ладонь на чужую щеку. — Ну конечно, — усмехается Ёнджун. — Я бы тоже скучал по тому, кто дарит мне квартиры. — Ты придурок. — И я очень скучал, — Ёнджун кладет руки в область его талии. Субин заглядывает в черные, как пожарище его дома, глаза и чувствует себя перед ними совершенно беспомощным. Но не из-за страха, а из-за чего-то ослепительно светлого. Чего-то, с чем Субин никогда раньше не сталкивался. — Если ты сейчас же не поцелуешь меня, я сожгу и эту квартиру, — угрожающе шепчет Ёнджун. — Не надо, — произносит он и наклоняется ближе. В нос стекает запах елового леса, а на губы опускается зимний холод. Субину впервые за долгое время не хочется убегать.* * * * *
Если бы Субину давали монетку каждый раз, когда все хорошее в его жизни резко обрывалось каким-то трешем, то у него было бы уже дохуя монеток. Пальцы нервно сдавливают руль, а нога вжимается в педаль газа, и не пугает даже почти непроглядная пелена воды, шумно обрушившаяся с неба. Пока Субин не доедет, тревожность его не отпустит. Ёнджун стал игнорировать его на следующий же день после их последней встречи, и, стоило осознать, что именно это и происходит, — Субин захотел начать рвать на себе волосы. Он просто не понимает, почему каждый раз, когда между ними все стабилизируется, жизнь подкидывает еще с десяток гвоздей для машины, которая кое-как тащит их отношения, и ее и так дырявых насквозь шин. В тот вечер, когда они остались ночевать в новой квартире, все было безупречно, за исключением возникшей снова тревожности по поводу более близкого контакта, но Ёнджун на нее отреагировал так же, как и обычно, — никак. Он просто отшутился, и они продолжили прекрасно проводить время вместе, поэтому когда на следующий день тот просто исчез из дома, ничего не сказав, а затем трое суток не отвечал ни на сообщения, ни потом уже на звонки, Субин завелся не на шутку. Он не понимает, что чисто теоретически могло заставить его в который раз уйти во тьму, поэтому единственно правильным решением виделось посетить злосчастный особняк семьи Чхве. В этот раз ворота почему-то открываются перед его автомобилем, впуская внутрь, и сразу же возвращаются в прежнее положение. Субин не понимает и не хочет понимать, что их контролирует, поэтому вылетает из машины, хлопнув дверью, и по размокшей земле направляется к шумящему дождем лабиринту. В центре его застает жуткая довольно картина: фонтан с кровью, наполнившись водой, не в состоянии был больше сдерживать содержимое, и оно переливалось через края, оставляя бледно-красные подтеки на ослепительно снежном мраморе. Мрак. Субин достигает дверей особняка и дергает на себя ручку. Открыто. Он проносится внутрь, к знакомой уже двери, ведущей к нужному коридору, но тут весь запас его необъяснимой удачи оказывается исчерпан — она заперта. Субину хочется пнуть от досады проклятую деревяшку, но он оборачивается, оглядевшись, и решает остановить выбор на той, что располагается по центру. Двустворчатая дверь открывается не без труда, пуская его в массивный зал с громадными окнами по обе стороны, впускающими внутрь разбавленный серый свет. Странно. Судя по планировке здания, окон здесь не должно быть. Вокруг ни души, и Субин устремляется дальше, к двери в самом конце помещения, однако та тоже оказывается заперта. И стоит ему решить выпустить изо рта какое-нибудь смачное ругательство, по спине пробегает жуткий холодок. Рука прилипает к дверной ручке, а все тело деревенеет, совсем как в прошлый его визит, и мышцы блокируют сигналы, поступающие от мозга. — Для того, у кого так мало власти, ты слишком беспардонно разгуливаешь по моим владениям. Голос, доносящийся из-за спины, низкий, кроваво-бархатный, как бордовая обивка мебели, здесь присутствующей, и черный как смоль. Он разлетается по помещению, обходя любые преграды, эхом отражается от стен и обволакивает Субина с головы до пят. В нем — и столетняя сила, и убийственная мощь, и угрожающее высокомерие. Субину даже спрашивать не нужно, чтобы понять, на кого он напоролся. Хотя спросить он бы и не смог: ужас, сковавший все его тело, раздевает его догола, пускает холодные волны по коже, заставляет волосы встать дыбом и напрочь обезоруживает. — И я говорю не только об этом доме. Субин смекает, о чем речь, но не может даже никак отреагировать. Ни физически, ни морально. — Ладно, опустим излишний драматизм. Можешь уже поздороваться со мной. Спазмы вдруг отпускают его тело, и даже дышится гораздо легче, чем секунду назад. Субин отлепляет руку от дверной ручки и осторожно оборачивается. В центре помещения стоит, взирая двумя бездонными пропастями, вампир. Волосы у него полностью седые, кожа морщинистая, как у старика, а на пальцах красуются массивные перстни. Выражение его лица — странная смесь спокойствия, доброжелательности даже, и неприкрытого желания вгрызться Субину в глотку. — Невежливо молчать, когда к тебе обращаются, — добавляет он, помрачнев. — Чхве Субин. Меня зовут Чхве Субин. — Чхве Субин, — вампир смакует его имя на языке, сощуривает несильно глаза, совсем как Ёнджун часто, и произносит: — Причину твоего визита я понимаю, но, признаться честно, мне немного поднадоела твоя вседозволенность. — Я просто хочу увидеть его. — А хочет ли он тебя видеть? Субин молчит, опешив. Не может быть, чтобы не хотел. — Думаешь, у него не было причины прятаться от тебя? — вампир выгибает бровь. Совсем как Ёнджун. — Я пришел, чтобы ее узнать. — Думаешь, ты хочешь ее узнавать? Ему откровенно надоел всезнающий тон, с которым отец Ёнджуна говорит все реплики, но выбора как такового у него нет — либо общаться с хозяином дома, либо проваливать. — Хочу, — настаивает Субин. — Как скажешь, детектив Чхве Субин, — мужчина легко пожимает плечами. — Можешь пойти и спросить у него сам, но перед этим… Я хотел бы поделиться с тобой кое-чем. — И чем же? — он сводит брови вместе, чувствуя, как сложно становится держать себя в руках. Нахождение в одной комнате с отцом Ёнджуна — настоящая пытка, даже если он ничем ему прямо не угрожает. — Если всю жизнь тренировать собаку убивать, а затем отдать ее кому-то, кто будет внушать ей, что убивать — плохо, а бегать за мячом — хорошо, то, когда ты вернешься, чтобы дать ей команду убить, она так и сделает. Субин прекрасно понимает смысл сказанного и все нелепые отсылки к реальным личностям, но вслух даже не может ничего возразить. В горле у него застревает ком тревожности. — Как ты думаешь, тот паренек действительно сел за дело? — неожиданно произносит вампир. — Тот, который наркотиками торговал. Ответ Субин не находит даже глубоко-глубоко в себе. Страшное осознание настигает его сразу же. — Ты поверил, потому что ты тупой или потому что ты любишь? Субин снова не знает, что на это сказать, ведь и сам ловил себя на мысли о том, что очень быстро согласился с версией Ёнджуна о произошедшем. Да, он сделал проверку и вроде как не нашел никаких несостыковок, но по-настоящему докапываться до истины он не собирался, потому что он доверился Ёнджуну. И он закрыл глаза на то, что тот буквально умеет управлять чужой волей. — Поэтому я и говорю, что эмоции любого приведут в могилу. Они отвечают за все самое плохое, что происходит в мире. Делают все несовершенным. Как жаль, что мой бедный сынок так и не научился их блокировать. — Я ничего не понимаю, — Субин качает головой, вымученный. Ему кажется, что он вот-вот потеряет все свои силы и прямо тут рухнет в обморок. — Ты все понимаешь, — возражает мужчина. — Ты же как-то добрался до Винсента. Если бы не Ёнджун… может, ты бы его поймал. Это все неправда, думается Субину. Чистой воды ложь, чтобы подорвать их отношения и привязать Ёнджуна к себе. — Когда придешь к нему, спроси, что Ёнджун увидел в подвале Винсента. И почему он повел тебя совершенно в другую сторону. — Это все бред, — бросает он, начиная злиться. — Конечно бред, ведь ты мне не доверяешь. Но моей более молодой и более чувственной версии почему-то веришь. Поэтому иди и убедись сам. Вампир отходит чуть в сторону, указывая рукой на выход, и Субину требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, а затем направиться в ту сторону. Когда он выходит из зала и достигает нужной двери, та оказывается открыта. Субин несется к концу коридора, ощущая, как сжимается тьма стен вокруг него, как трудно проходит кислород через его забитые паникой легкие, как утопают его ноги в болоте бархатного ковра, устелающего холодный пол, как раскалывается голова от понимания происходящего. Он дергает за ручку той самой комнаты и сразу же оказывается окутан порывом уличного ветра. Ёнджун стоит лицом окну, хмуро выглядывая что-то в серости весеннего ливня, и никак даже не реагирует на чужое прибытие. Ветер треплет по-привычному его волосы и невесомую ткань белой рубашки. Субин закрывает за собой дверь и сверлит взглядом спину Ёнджуна. Огонек его тревожности уличным ураганом раздувается в самый настоящий яростный пожар. — Привет, — сухо здоровается Субин. Предчувствие трагедии ложится на него каплями бушующего дождя. Ёнджун продолжает находиться в своем неподвижно-непоколебимом состоянии и ничего не отвечает. Приходится пересечь комнату и встать ближе, чтобы хотя бы боковым зрением тот его заметил. — Я не буду находиться здесь вечность, — говорит он, захлебываясь собственными словами. Реакция Ёнджуна на его появление сообщает гораздо больше, чем его еще не высказанные слова, но Субин отчаянно пытается уверить себя, что сейчас его обнимут и во всем переубедят. — Мне нужно что-то говорить? Голос Ёнджуна — ледяная сухость пустыни, молчание сгоревшего леса. Злость, гнев, ненависть пришлись бы Субину по душе больше, чем это тупое безразличие. — Потрудись объясниться. Субин подражает его холоду, потому что ощущает, как уже становится бесконечно больно. Как ползет трещинами пресловутая шлюпка, как разламывает ее напополам свирепыми вихрями воды, до этого обещавшей лишь успокоение. Или, наверное, она всегда была опасной, но Субин собственноручно поломал все предупреждающие знаки и окунулся прямо с головой. — Что конкретно ты хочешь услышать? — Все с начала. — Хорошо, — вздыхает Ёнджун и тянется к подоконнику за начатой пачкой сигарет. Он достает из нее одну и закуривает, глубоко затягивается, а затем выпускает клубы дыма в уличный шум. — В начале все было так, как ты это знаешь. Все стало идти не так, когда я пошел к дяде, чтобы усыпить его и пробраться в подвал. Все получилось, я туда попал и… Ёнджун замолкает, сводя брови вместе и что-то высматривая вдали. — И? — То, что я увидел, не позволило бы ему выйти чистым из воды. Не позволило бы моему отцу выйти чистым. — Поэтому ты соврал и подставил своего бывшего, — заканчивает за него Субин. Как все банально и просто. Только идиот бы не догадался сразу. — И что же ты увидел? — Я… Ёнджун снова осекается, а затем делает затяжку. Взгляд у него совершенно отсутствующий, будто он все еще находится в воспоминаниях о том дне. — Я никуда не уйду без объяснения, — напоминает Субин. — Можешь мне в мессенджере написать, если сложно говорить. — В том подвале они проводили опыты на… на всех, кого можно себе представить. Эти лампы… в них не просто наркотик, а какое-то вещество, превращающее тебя в ебучего зверя. И там было… много трупов. Очень много трупов. Они пытались найти идеальную дозу, чтобы сделать себе… — Кого сделать? — Идеальных убийц. Среди вампиров, среди русалок, среди фей, среди всех. Субина будто окатывают ледяной водой. Он что, видит очень правдоподобный кошмар? — И зачем, скажи на милость, им идеальные убийцы? — нервы его висят на самом тонком, самом хрупком волоске. — Чтобы… — Ёнджун прерывается затяжкой. — Не знаю, захватить мир. Так это можно назвать. Молчание укрывает плотной пеленой все пространство между ними. У Субина раскалывается голова от непонимания происходящего и чужой отстраненности. — Ты надо мной, блядь, прикалываешься, — качает он головой. — Ты просто угараешь, да? — Я не прикалываюсь, Субин. Ты хотел услышать правду — я тебе ее дал. — И ты так спокойно говоришь о том, что твой отец хочет захватить весь мир? — он недоумевающе разводит руками. — Учитывая его замашки, когда-то этого стоило ожидать, — пожимает он плечами. — И ты не против? Не против того, что все будут порабощены? Не против того, что для всех жизнь превратится в кривую версию твоего детства? — Я не могу быть не против этого, — внезапно он все-таки поворачивается, одаривая Субина возмущенным взглядом. — Но что я могу сделать? — Не знаю, может, сказать мне правду обо всем до того, как твой отец найдет способ создать идеальных убийц? — Субин почти взрывается. Еще чуть-чуть, и он превратится в ураган, который сорвет с фундамента весь этот ебучий особняк, распотрошит его и унесет далеко, к какому-нибудь океану, чтобы его останки потонули на самом глубоком дне. — Думаешь, у тебя есть шанс остановить его? Или у твоего начальника? Или, может, у президента? Да пока вы бы собрались что-то сделать, он бы уже замел все следы. Не надо делать вид, что моя ложь — это главная проблема во всей этой ситуации. — Но это так и есть, Ёнджун, — произносит с нажимом Субин и в отчаянии прячет лицо в ладонях. — Даже если говорить не в масштабах всемирного уничтожения, ты все еще… — он осекается, задыхаясь, и не понимает, как взять себя в руки. — Ты все еще не видишь, что ты виноват передо мной? — Я знаю, что виноват перед тобой, — тот вдруг мягчает, и взгляд его принимает
