mange, prie, crains

Самообладания хватает минуты на четыре. Ёнджун видит, как скрывается спина Субина в стенах лабиринта и как он падает на землю, и не выдерживает. Он обувается, чтобы не запачкать ноги грязью, минует темный коридор и входной зал и стремится к выходу из дома. Отец, он знает, наблюдает за всем со стороны и определенно наслаждается. Наслаждается тем, что разрушает его жизнь. Ёнджун выбегает из дома, оставляя на краях своих молочно-шелковых пижамных штанов россыпь из отвратительной дождевой грязи, и добирается до лабиринта, останавливаясь у самой первой стены. Там — никакущий Субин, беспомощно хватающий воздух ртом и цепляющийся пальцами одной руки за ветки стены. Редкие капли дождя попадают на его лицо и волосы, и он хмурит свои темные брови, иногда зажмуривая глаза. — Эй, — Ёнджун опускается на корточки рядом и кладет ладонь на мокрую ткань куртки, скрывающей его спину. Ему кажется, что сейчас он не имеет права касаться его, но, может быть, так будет легче утихомирить эту бурю из эмоций. — Пойдем. Ёнджун приобнимает его за талию и помогает подняться, а затем выводит из лабиринта обратно к дому, прислушиваясь параллельно к хаотичным вдохам-выдохам. Они доходят до особняка, и там Ёнджун усаживает Субина на ближайший диванчик, опускаясь перед ним на корточки. У Субина вместо человеческого лица — безжизненное, по-вампирски бледное, у него испуганный взгляд, липнущие ко лбу мокрые волосы челки и дыхание подстреленного зверя, безуспешно пытающегося уйти от преследования. Ёнджун хочет закрыть уши или проткнуть себе перепонки от того, насколько громким гулом в них раздается шум чужого сердцебиения. У него в груди что-то с хрустом ломается: ему невыносимо мучительно смотреть на эту картину, но отворачиваться нельзя, потому что ответственность за это он несет сам. Он боится касаться, боится сделать больно, боится разрушить, и, хотя самое плохое уже было совершено, он не сторонник мнения о том, что мертвое убить нельзя. Всегда можно сделать еще хуже. За все свои отношения вместе взятые Ёнджун никогда не чувствовал столько страданий, сколько за те месяцы, что был влюблен в Субина. Наверное потому, что он никогда раньше не смотрел так часто самому себе в лицо. — Субин, — зовет Ёнджун осторожно и берет в свои ладони его дрожащие. — Все в порядке, успокойся. Его слова никак, очевидно, на того не действуют. И немудрено: такие потрясения и его ввели бы в состояние неконтролируемой истерики. — Субин, посмотри на меня. Он не реагирует, продолжая задыхаться, и Ёнджун легонько трясет его за плечи. — Субин. И тот наконец переводит на него темный взгляд, выгибая страдальчески брови. — Давай вместе со мной. Ёнджун делает глубокий вдох, и через несколько секунд тот повторяет за ним, судорожно вдыхая. Ёнджун выдыхает, и Субин выдыхает тоже, цепляясь за его взгляд и за его предплечья, и постепенно ритм его сердца начинает приходить в норму. Ёнджун отпускает его и уводит руки вниз, потому что все еще считает, что так свободно касаться Субина — больше не его привилегия. — Все нормально, — произносит он негромко, проводя напоследок по чужому колену. — Нихуя не нормально, — бросает мрачно Субин и устало залезает в карман куртки. Он закуривает, и Ёнджун его не останавливает, хотя знает, что отец ненавидит, когда мебель в его доме пропитывается запахом табака. Ёнджун даже себе не позволяет курить в закрытых помещениях. Но Субину сейчас определенно не до этих пустяков. — Я просто не понимаю, — бормочет обреченно тот. — Тебе вообще наплевать на всех, кроме себя? Ладно, ко мне ты не успел привязаться, но как же Бомгю? Уен? Тебе все равно, что с ними будет? Ёнджун не произносит вслух, что за то недолгое время, что они были вместе, он успел не привязаться, а намертво пришить себя к Субину, что начал врастать в него кожей к коже, мясом к мясу, кровью в кровь и что если начать отдирать, то только вместе с багровыми кусками своей плоти. — Мой отец отбитый, но у него есть некоторые принципы, — проговаривает глухо он, опустив взгляд, и встает с корточек. — Моих близких он трогать не будет. — По какой такой причине? — усмехается Субин криво, злобно даже, и совершенно на него не смотрит. Он разгневан, и он имеет полное право быть таковым, но Ёнджун так сильно нуждается в том, чтобы он взглянул на него нормально, что хочется встряхнуть его и заставить посмотреть на себя, как прежде. Посмотреть так, будто он его любит. — Не знаю, — врет Ёнджун, потому что не хочет нагружать ненужной правдой. Его отец держит его на привязи, как собаку: он разрешает ему иметь друзей и привязанности, чтобы задобрить, сделать работоспособным, чтобы породить что-то, за что он сможет цепляться и что можно будет у него отобрать. С помощью чувств он Ёнджуном и манипулирует. Пленники, которые обладают иллюзией свободы, — самые покладистые. — Не знаешь, но уверен, что не тронет? — Субин звучит недоверчиво и все так же отстраненно, словно их диалог ему к чертям не сдался. И тем не менее он все еще сидит здесь, значит, готов Ёнджуна выслушать. — Если я добровольно пойду на все то, о чем меня просят, то он позволит мне иметь то, что хочу. — Ты, наверное, настолько на другом социальном уровне по сравнению со мной, что даже не понимаешь, насколько ебануто звучит то, что ты говоришь. Ёнджун мрачнеет, отворачиваясь, и засматривается на каждую деталь интерьера, лишь бы не видеть разочарование на чужом лице. — Я не какая-то вещь, чтобы меня иметь, — продолжает жестко Субин. — Думаешь, я захочу остаться с тобой после всей этой хуйни? Или ты меня заставишь, если я не пойду на это добровольно? Ёнджун устало вздыхает. Он совершенно ясно видит, что Субин сейчас не в состоянии иметь спокойный диалог, что он безумно ранен и зол, что любое объяснение для него будет лишь поводом придраться, задеть побольнее, но он просто не может взять и отправить его домой. Даже такое взаимодействие с ним — лучше, чем его отсутствие, потому что Ёнджун неистово по нему изголодался. Он вгрызется, проглотит и переварит любые эмоции, которые тот готов ему показать. — Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать, — произносит он куда-то в угол комнаты, потому что на Субина смотреть убийственно сложно. — Тебя просто не будут трогать. — И как ты думаешь, насколько радостно мне или твоим друзьям будет жить в тирании твоего папаши? — Даже такая жизнь лучше, чем смерть, — бормочет Ёнджун. — Ну в этом мы с тобой определенно разных мнений, — бросает тот тусклый смешок. — И что конкретно ты должен для него делать? Чтобы заработать себе право иметь несколько игрушек. Ёнджун молчит, потому что ему чрезвычайно тяжело признаться. Он знает, что тогда Субин просто возненавидит его. — Это как-то связано с твоей силой, да? — к сожалению или к счастью, тот догадывается обо всем сам, лишая его необходимости объясняться. — Он создаст проклятую армию, а ты будешь ее генералом в блестящих погонах? Все это правда, за исключением погонов, но Ёнджун продолжает молчать: противный ком неприязни к себе застрял в горле. — То есть ты даже скинуть на него вину не можешь, — продолжает Субин. — Ты ведь сам будешь непосредственно во всем этом участвовать. Просто поразительно… Слова Субина бьют его сильнее, чем удары дяди в самые яростные его приступы, и он совершенно не собирается останавливаться. Ёнджун чувствует, каким спертым становится воздух. Еще немного давления со стороны Субина, и он сам впадет в истерику. — Прекрати, пожалуйста, — тихо произносит он. — Я уже понял, что ты злишься. — Прекратить? — Субин повышает тон и, судя по звукам, встает на ноги. — Ты еще и имеешь наглость жалеть себя? Если бы ты был хотя бы наполовину тем, кого из себя строишь, ты бы нашел в себе смелость сказать мне все еще в самом начале. Ёнджун начинает терять связь с реальностью. Он не может отразить ни один из чужих выпадов и даже не считает это нужным: в каком-то роде он заслужил быть ненавистным. И по этой же причине он не может рассказать, что отец угрожал ему смертью Субина, если тот не согласится участвовать в его плане. Не напрямую, но достаточно понятно, чтобы Ёнджун словил намек. — Я больше не могу находиться в этом дурдоме. Ёнджун слышит удаляющиеся к выходу шаги и тут же догоняет Субина, удерживая за руку. Тот дергается, как от огня, и спиной отходит в сторону двери. — Давай я отвезу тебя домой, — предлагает Ёнджун. Он знает, что Субин не согласится, знает, что он его ненавидит, но ему отчаянно не хочется расставаться с ним вот так. Так отчужденно и неправильно. — Думаешь, я хочу находиться с тобой в одной машине? — Я вызову тебе такси. Как ты поедешь в таком состоянии? — Я больше не позволю тебе потратить на меня ни копейки, — огрызается Субин и толкает дверь. Напоминанием о его присутствии служит лишь слабый запах его геля и его шампуня для волос с типично мужским ароматом. Ёнджун в нем задыхается.

* * * * *

Проходят всего сутки, прежде чем Субин перестает игнорировать его сообщения. В них Ёнджун сообщает ему, что отец собирается действовать буквально на днях и что если он хочет убраться подальше, то нужно заняться этим сейчас. Хотя и нужды в этом нет, потому что Ёнджун своим послушанием зарабатывает ему гарантию на безопасное существование, он уверен, что Субин не станет просто сидеть сложа руки и даже остаться в городе скорее всего не захочет. Наверняка он уже сообщил своему начальству обо всем, а оттуда информация пошла в инстанции повыше. И отец Ёнджуна однозначно это предвидел, поэтому не станет больше тянуть с наступлением. Все то время, что Ёнджун проводит в тишине своей комнаты, ему до безумия плохо. Он в отчаянии и совершенно не понимает, как ему разгребать все то дерьмо, которое он сам натворил и которое позволил натворить своему отцу. Он понимает, что Субин прав во всем, что пассивное наблюдение не лучше, чем активное участие, и все равно не видит исход, при котором решился бы пойти против отца. У него просто нет на это никаких сил. Полный гнева взгляд Субина и разочарованный излом его бровей раскаленным клеймом ложатся Ёнджуну в область груди, а от его колких фраз, гудящих в ушах безостановочно, тошнит еще сильнее. Он чувствует, будто вся тяжесть Вселенной свалилась разом на его плечи, загнала его в угол, что его сил больше недостаточно, чтобы сопротивляться этому давлению, и скоро он превратится в безмятежную, по-спокойному кровожадную черную дыру, уродующую все на своем пути. Звук уведомления кажется галлюцинацией. Телефон вскрикивает неуместной трелью, разрывая тонкие нити тишины, пронизывающие дождливый весенний воздух и привязавшие Ёнджуна к его багровому ложу, и заставляет вздрогнуть. Он тянется к лежащему рядом гаджету и щурится в попытках разобрать содержимое отправленного ему сообщения. 18: 45 Субин: Ёнджун, приедь, пожалуйста, мне очень нужна твоя помощь 18:45 Субин: прямо сейчас 18:45 Субин: умоляю Ёнджун моментально принимает сидячее положение, вчитываясь в пропитанные паникой буквы и в раздумьях хмурится. Поведение совсем не похоже на Субина: о помощи он никогда не молил. Может ли это быть какой-то ловушкой? С другой стороны, Субин, хоть и служитель порядка, все еще не посторонний ему человек. Даже несмотря на то, что статус их отношений никак конкретно обозначен не был, не пустыми ведь были слова, произнесенные в подаренной ему Ёнджуном квартире. Они не могли быть пустыми — в обратное он не поверит никогда. По этой причине Ёнджун ставит на паузу всепоглощающие страдания и наспех собирается, поменяв домашнюю одежду на уличную и прихватив с собой чужой пистолет от вампиров: мало ли, Субину придется защищаться. Он покидает особняк, зная, что у отца сейчас слишком много дел, чтобы волноваться о его отсутствии, и выбирает первый попавшийся автомобиль, на котором получится не по закону спешно направиться к Субину. Дождя нет, и дорога свободна, но отчего-то Ёнджуну все равно неимоверно трудно управляться с ведением транспорта. В воздухе стоит застывше предчувствие чего-то катастрофического, и это отнюдь не начало развязанной его отцом войны. Это что-то совершенно иное, по-животному древнее, сидящее в темной чаще вечернего леса и одновременно глубоко внутри него самого. То, к чему он боится подойти и от чего никуда не сможет скрыться. Ёнджун сжимает руки на руле и пытается успокоиться. В конце концов, даже если что-то произойдет, он всегда сможет вернуться к прежней жизни, в которой, благодаря отцу, у него есть деньги, власть и вседозволенность. Тот, хоть и со своими тараканами, всегда защитит Ёнджуна, как минимум потому что ему нужны будут его способности и потому что он ценит кровное родство выше любого другого. А там уж получится договориться о комфортной для себя жизни. Ёнджун подъезжает к дому Субина всего через полчаса, потому что все скоростные ограничения он игнорировал напрочь. Поездка в лифте гудит механическим холодом, и мигающая лампочка похожа на пытку, состоящую из ритмично капающей на макушку холодной воды. Капля за каплей он наполняется неукротимым каким-то волнением, и в дверь Субина становится стучать так же страшно, как в кабинет своего отца. Но он стучит, потому что не настолько наглый, чтобы до сих пор использовать им же сделанный дубликат ключей, и нервно ожидает чужого появления. Субин появляется холодным ветром. Он — колющая нос свежесть порошка, в котором выстирана белоснежная футболка, он — морской бриз, но не поддельный, как у ароматизатора, болтающегося на зеркале в его автомобиле, а самый настоящий, самый честный, пронизывающий до мозга костей. Но еще он — хрупкое пламя свечи, способное и потухнуть от слишком сильного сквозняка, и разразиться в убийственный пожар, пожирающий всю темноту, поселившуюся в холодных пещерах где-то в недрах Ёнджуна. А Ёнджун очень темный. Он не строит иллюзий по поводу своих внутренностей — он знает, что он прогнивший насквозь, что он унифицированный продукт своей отрасли, что никакие мнимо альтруистические порывы не смягчат шипов его колючей проволоки. Он такой, каким жизнь захотела его сделать, и, наверное, ничто не поменяет его нутро. Только под взглядом Субина ему кажется, что он сам себе врет. Под спокойным, под кусающимся иногда взглядом, но вместе с тем не осуждающим, под ярко пылающим бесконечной борьбой взглядом он чувствует себя живым. Не вампирским принцем, не богатым баловнем, не безразличным преступником — настоящим существом, умеющим ощущать, сочувствовать, помогать. Отдавать, а не забирать. — Чего встал? У Субина во взгляде холод, недовольство, а еще — тревога. Он слегка хмурит брови, напрягается и глушит все мысли Ёнджуна звуком своего беспокойного сердцебиения. Что-то определенно не так. — Можно войти? — выдает не совсем уверенно он. — Ты что, фильмов стереотипных насмотрелся? Приглашение нужно? — огрызается тот недружелюбно и показывает ему удаляющуюся вглубь коридора спину. — Я же сам тебя позвал. Ёнджун проходит внутрь, разуваясь, и следует за ним в освещенную только вечерней пасмурностью комнату. Субин докуривает начатую сигарету у приоткрытого окна и никакого диалога заводить не спешит. — Я думал, что-то ужасное случилось, — проговаривает Ёнджун, нахмурившись. Чужое поведение кажется ему слишком уж загадочным. И ему это не нравится, потому что обычно мотивы и поступки у Субина честнее некуда. — Так и есть, — емко выдает тот и продолжает молча цеплять взглядом затянутый тучами горизонт. — Поконкретнее можно? Ёнджун звучит отстраненно, но лишь оттого, что старательно сдерживает надвигающуюся лавиной панику. Он совершенно не понимает, чего от него хотят и почему Субин позвал его, раз ничего не случилось, и почему ведет себя так чуждо. — У нас на носу война вообще-то, Ёнджун, — он задерживает почти закончившийся сверток с табаком у лица, а затем вздыхает и тушит его о стоящую на подоконнике пепельницу. — Но тебе-то, наверное, это ничем ужасным не кажется. — Ты позвал меня, чтобы еще раз отчитать за произошедшее? — цокает Ёнджун, садясь на кровать, и начинает нервно играть с крестом на шее. — Я не отец тебе, чтобы отчитывать. А ты сюда зачем-то пришел, даже несмотря на то, что не поверил моим просьбам о помощи. Зачем? Ёнджун молчит, задумавшись. Он пришел, потому что Субин ему дорог. Потому что он испугался за него, потому что почувствовал нужду защитить, уберечь. — Твой отец был прав, когда сказал, что чувства все портят, да? Тревога обжигающей волной проходит по позвоночнику. Субин уже давно не разговаривал с ним так холодно, так отстраненно. Будто они откатились в период своих самых первых встреч. Наверное, Ёнджун собственноручно эту разницу и породил. — Ты звучишь так, будто угрожаешь мне, — подмечает он. — Позвал, чтобы твои друзья-полицейские меня арестовали? — Мне не нужен никто посторонний, чтобы заковать тебя в наручники, Ёнджун. Субин наконец поворачивается к нему полностью. Он — пламя свечи, и, кажется, оно готово пылающими шагами ступить в чужой лес, обглодать его до последней веточки. — Ты же добровольно ко мне идешь, — продолжает тот. «Ты тоже», ‎— думается Ёнджуну, но он ничего не произносит для собственного же блага. Любой неосторожно оброненный прутик сейчас только подпитает чужой пожар. — Да и разве не почувствовал бы ты, если бы я устроил тебе засаду? Не услышал бы сердцебиения? Ёнджун молчит, потому что ответ очевиден: он бы почувствовал. Но если дело не в засаде, для чего Субин притащил его сюда? — Я хотел попрощаться. Ёнджуна будто окатывают холодной водой. Он ошибочно принял холод Субина за его огонь, когда на самом деле он являлся тем, чем и казался. Ёнджун не знает, что сказать, и чувствует, как ускользают от него, заменяясь вакуумом, последние глотки воздуха; как горят больные сигаретами легкие, как звенят в ушах проходящие мимо него слова. — Я не смогу оставаться с тем, кто настолько погряз в своей пучине богатства, что закрывает глаза на порабощение целого мира. И неважно, способен ли в реальности твой отец этого добиться: тот факт, что ты не пошел ему наперекор, уже сказал мне все, что надо. — Понятно, — сглотнув сухую панику, произносит Ёнджун. Он достает из кармана своего плаща пистолет и протягивает его Субину, но тот вдруг оборачивается к окну, вздрогнув. Ёнджун слышит громкий звук, а после видит струящуюся в сером воздухе ленту черного дыма. Началось. Он подходит окну, сжимая в руке оружие против себя самого же, и хватается глазами за последствия взрыва. Словно сигнальный огонь, они оповещают его о том, что вскоре отец призовет его. Сначала — машины, потом — армия из лишенных рассудка существ. Как и планировалось. — Уезжай отсюда, — Ёнджун резко поворачивается к Субину. — Бери мою машину, своих друзей и уезжай туда, куда тебе надо. Если хочешь в другую страну, я дам тебе денег на самолет. Ты не хочешь участвовать в этом кошмаре, так уезжай же, — он перестает прятать волнение за мертвым льдом и борется с желанием собственноручно вытолкать Субина из квартиры. — Я не такой, как ты, — медленно проговаривает тот, пригвоздив безэмоциональные глаза к горящему не так далеко высокому зданию. — Я не буду убегать. — Прекрати строить из себя доблестного защитника и хоть раз побудь эгоистом, — просит Ёнджун почти отчаянно. — У моего отца огромная армия, у него тысячи единиц техники — он захватит этот город за считанные часы и пойдет дальше. Я обещаю, что если ты тут останешься, то тебя не тронут, но ты ведь не захочешь оставаться. — А ты? — приподнимает бровь Субин, не смотря на него. — Пойдешь у него на поводу и будешь истреблять всех по его приказу? — Я не знаю… — Ёнджун захлебывается словами и собственной беспомощностью. Отсутствие регулярного питания, им же и созданное, мешает мыслить трезво. Или, скорее, бесчувственно. — Я никуда не уйду, — повторяет твердо Субин, наконец повернувшись к нему. — И тебя не отпущу. Ты будешь гореть вместе со мной. Ёнджун сконфуженно хмурит брови. Что-то в чужом тоне порождает в нем желание отшатнуться. — Это, — указывает Субин на пистолет в его руке, — поможет хоть против кого-то из ваших? — Да, — Ёнджун неуверенно опускает взгляд на оружие. Он видит протянутую к нему руку и, слегка помедлив, отдает Субину пистолет. — Почему же ты всегда добровольно идешь на свою погибель? В чужих глазах ему видится все тот же холод, но вместе с ним — проблеск чего-то непонятного. Чего-то знакомого, чего-то почти теплого, чего-то присущего Субину. Когда Ёнджун понимает, что это сожаление, его охватывает жаром. Какой же он идиот. Субин пускает в него очередь из нескольких пуль раньше, чем Ёнджун успевает сделать второй шаг в сторону выхода. Он даже не знает, сколько зарядов успела словить его спина, но по ощущениям — целую сотню. Ноги подкашиваются от жгучей боли, пронзающей все внутренности, но он продолжает двигаться в сторону дверного проема, пока через шею не перекидывается чужая рука в удушающем захвате. Ёнджун начал задыхаться задолго до этого. Он отчаянно пытается вырваться, цепляя ногтями кожу на чужой руке, но чувствует, как стремительно покидают его тело остатки сил. Не стоило приходить сюда в таком состоянии — Ёнджун сам вырыл себе могилу. Субин прекращает его душить, когда кончаются попытки к сопротивлению. Ёнджун оседает вниз, потеряв возможность твердо стоять, и, будто под воздействием чудовищной силы гравитации, прилипает к холодному полу щекой. Субин садится напротив его лица и осторожно, будто даже с нежностью, убирает несколько прядей, лезущих в его глаза. — Зачем ты явился сюда? — он почти шепчет, убирая руку и откладывая пистолет. — Глупый вампир. Ты же знал, что не нужно. Ёнджун догадывался. Но так же, как и Субин до этого, он предпочел закрыть глаза на крики здравого смысла, потому что нужда в нем затмила все остальное. — Я не хотел стрелять тебе в спину, — продолжает тот, вздохнув. — Но не люблю оставаться в долгу. Ёнджун бы усмехнулся, если бы у него были силы. Однако даже способность держать веки открытыми вскоре его покидает. Весенний воздух наваливается на тело плотным одеялом, и пальто будто весит раз в сто больше. В ушах стоят обрывки чьих-то реплик, но смысла разобрать уже не получается. Ёнджуна поглощает тьма.

* * * * *

Пробуждение настигает остротой боли, засевшей в налитых тяжестью висках. Ёнджун хмурится, смаргивая сонливость в почти кромешной темноте, и пытается подвигать онемевшими конечностями. Слева от него — окно с неизвестного содержания пейзажем, справа — стоящие на прикроватной тумбе электронные часы, неоновой полосой вырисовывающие двадцать три пятнадцать. Где он вообще находится? Ёнджун с трудом принимает сидячее положение, и вместе с колючей вспышкой боли в спине загораются в сознании и воспоминания недавних событий. Хотя он не знает, насколько они недавние. По ощущениям прошло несколько дней — не меньше. Но белая рубашка и черные штаны те же, в которых он был в своих воспоминаниях. Он встает с кровати, голыми ступнями ощущая мягкость ковра, и движется на выход из комнаты. Коридор снаружи темный, но в самом низу лестницы, к нему примыкающей, теплится желтым свет. Ёнджун движется к нему, размышляя о том, сколько раз еще его прихлопнут надоедливой молью, что повелась на заманчивый огонек. Свечение приводит его на кухню, и там картина складывается интересная: за столом сидят Уён, Бомгю и Тэхён, перебрасывающиеся картами за партией «Дурака»‎ и время от времени — негромкими фразами. Первым его замечает Уён, и карта, что он хотел опустить на стол, зависает в воздухе вместе с его рукой. Другие, следуя его примеру, примагничиваются взглядами к Ёнджуну, и ему тут же хочется провалиться в самый низ, к земной коре, чтобы там сгореть не от стыда, а от вполне себе настоящего жара. — Проснулся, — выдает со вздохом Уён и откладывает свои карты, откидываясь на спинку стула. — Проходи, присаживайся. Чай хочешь? Ёнджун улавливает в чужом голосе нотки сарказма, и вкупе с его собственным осуждением своих поступков они превращаются в самый настоящий ненавистный огонь. Ему хочется сбежать от неприятных эмоций, ядовитыми змеями клубящихся в этой комнате. — Садись, Ёнджун, — голос Бомгю более спокойный. Тот хлопает по месту рядом с собой на угловом диване у стола и переводит на него внимательно-сочувственный взгляд. — Война не закончится от того, что ты будешь в дверном проходе стоять, — подмечает Тэхён напоследок. — Все, что можно было натворить, ты уже натворил, так что брось изображать статую. Ёнджун опускает глаза. Столкновение с чужими эмоциями, да еще и с такими приглушенными, — минимум, который он обязан на себя принять. Наверняка разочарования в его друзьях гораздо больше, чем они позволяют себе показать. Он не понимает даже, почему они до сих пор общаются с ним, как с близким. Ёнджун неуверенно проходит внутрь, опускаясь на место рядом с Бомгю, и не чувствует в себе сил даже поднять головы. На лице его — абсолютная отрешенность, но в сердце бьется подстреленной птицей жгучая боль. — Почему ты ничего нам не рассказал? — Уён сразу же припечатывает его к месту прямым вопросом. Ответ на него очень прост: Ёнджун боялся. Боялся того самого исхода, который настиг его сейчас: огорчение в глазах тех немногих личностей, кто ему дорог. Но и противостоять отцу боялся тоже. Поэтому пассивно ждал, уверяя себя, что способности свои улучшает лишь для пользы самому себе или расследованию, или их с Субином отношениям. Субин. Воспоминания о нем заржавевшим гвоздем застревают между ребрами, не давая сделать полноценный вдох. Тот, наверное, никогда его не простит. Но почему в таком случае Ёнджун сейчас не мерзнет в какой-нибудь тюремной камере, а сидит здесь, в теплой и светлой кухне, и ловит три пары чутко изучающих взглядов? — Ясно, — подытоживает невесело Уён. — Можешь сам рассказать, когда захочешь. Я спать, — он поднимается, ничего больше не говоря, и удаляется из комнаты. Ёнджун борется с желанием зацепиться за него и умолять простить. Умолять начать видеть в нем прежнего его, а не разочарование, им ставшее. — Если хочешь узнать, что к чему, можешь поговорить с Субином, — произносит Тэхён, собирая карты со стола в ровную стопку. — Он на улице. Так он тоже здесь. Где «здесь»‎ — Ёнджун еще не разобрался, но, видимо, у него есть все шансы этим заняться. Он слабо кивает и поднимается на ноги, проходя из кухни в темный коридор, а дальше — на темный двор трехэтажного дома. По бокам от него — похожие строения, отделенные забором, а спереди — чаща темной лесополосы, и Ёнджун смекает, что они в каком-то частном секторе. Это точно не дом Бомгю или Уёна, так что, вероятно, он принадлежит либо Тэхёну, либо кому-то еще, кого он не успел здесь увидеть. Субин, а точнее его темный силуэт, сидит на качелях по правую сторону и, судя по вспыхивающему периодически тусклому огоньку, курит. Ёнджун движется к нему на негнущихся почти ногах, пальцами цепляя гладкость травы, и останавливается где-то в метре, не находя в себе смелости даже сесть на соседние качели. — Привет? — выдает он хрипло, и тут же прочищает горло. Собственный голос кажется ему подделкой, криво воссозданной копией. Субин продолжает молчать, вытягивая вместе с сигаретным дымом и остатки его самообладания. — Расскажешь, что происходит? — просит неуверенно он. — Где мы? И почему здесь? — У тебя слишком много вопросов для того, кто сам особо не любит давать нормальных ответов, — подмечает отстраненно Субин. Тон его ранит больнее, чем выпущенные им же пули в спину. — Можешь сесть, — он указывает головой на качели. — Я не изверг какой-то и никаких ограничений тут не ввожу. Ёнджун колеблется пару секунд, а после все же опускается на качели слева от Субина и вперяет взгляд в тонкую, словно подозрительный прищур, полоску молочного месяца. Он отводит глаза: не хватало только, чтобы еще и небо призывало его к ответственности. — Мы у Тэхёна, — сообщает Субин спустя недолгую паузу, забитую до отказа мелодией сверчков и шуршащей на ветре листвы. — Потому что хотим скрыться от твоего папаши. Почему ты здесь — я не знаю. — Не знаешь? — хмурится Ёнджун, повернув к нему голову. — Это я тебя сюда привез, но не знаю, зачем, — добавляет тот. — Я думал, ты сдашь меня властям, — признается Ёнджун, болезненно кривясь. Не от физической боли, но от страха быть Субину ненавистным. Однако как сейчас может быть иначе, он не представляет. — Наверное, так и надо было сделать, — тот пожимает плечами, выпуская из себя облако сигаретного дыма. Яблочный. — Но я даже не допускал такой мысли. — Почему? — он сводит брови к переносице, ощущая, как сложно становится воздуху проходить через дыхательные пути, как застревает он горькими пилюлями неподходящего размера в пищеводе и собирается мучительно болезненным комком. — Не знаю, — вздыхает тот устало. — Мы с доктором определили, что я далеко не самый ментально здоровый человек — наверное, поэтому. — Почему ты не сдал меня? — повторяет Ёнджун чуть более требовательно. Он отчаянно желает услышать то, что хоть немного успокоит его терзаемое страданиями сердце. — Чего ты хочешь от меня, Ёнджун? — Субин наконец разрывает нить безразличия, между ними повисшую, и раздраженно к нему поворачивается. — Услышать, что я, идиот, все равно тебя люблю? Что не нашел в себе сил поступить так, как было бы полезнее всему миру сразу? Что не смог закрыть глаза на остатки того положительного, что к тебе ощущал? Получение этой информации делает тебя счастливым, довольным? Оно приносит тебе удовлетворение? Оно приносит Ёнджуну неимоверные страдания. Он знает, каково это — любить того, кто совершает ужасные вещи. Знает, насколько это трудно и насколько сильно сжирает изнутри. У него болит за Субина и за то, что ему приходится это переживать. Но еще оно приносит болезненную надежду. Если Субин сам признался, что все еще его любит, значит, не все потеряно. Может, ему удастся восстановить то подобие доверия, что между ними когда-то было. — Твое молчание говорит мне больше, чем ты думаешь, — Субин прерывает поток его мыслей своим твердым голосом. — Но не забывайся: я все еще тебя не понимаю. Даже несмотря на тепло, которое я ощущал, я больше не знаю, в кого влюбился. Ты тот, кого я видел перед собой, когда узнал о том, что твой отец развяжет войну? Та бесстрастная марионетка, говорящая, что она ни за что не ответственна и ни над чем не имеет контроль? Ты бессердечный богатей, который притворялся, что наша связь для него что-то значит? Или ты умеющий сострадать и помогать вампир, который выполняет свою роль кровопийцы — не в прямом смысле — только по привычке? Только потому, что ничего другого в своей жизни делать толком не научился. Ответ я дам тебе сам: я не знаю. И я не уверен, что ты знаешь сам. И до тех пор, пока ты не разберешься, не надейся на какие-то поблажки от меня. На какие-то чувства. С меня хватит всего этого цирка. Ты зашел слишком далеко в своем бездействии. Субин отбрасывает окурок в холод травы и стремительным шагом направляется в дом, оставляя Ёнджуна наедине с гнетущей мелодией ночи. Ответы на вопросы Субина он и правда не знает и не представляет, где взять столько моральных сил, чтобы их отыскать.

* * * * *

Вся следующая неделя превращается для Ёнджуна в сплошное серое «ничего»‎. Он лежит на кровати в той самой комнате, в которой очнулся неделю назад, и совершенно ничего не делает. Буквально. Его навещают и Уён, и Бомгю, оттаявшие и потеплевшие из-за сочувствия к другу, но Ёнджун наглухо закрывается ото всех за стеклянными стенами молчания. Он иногда слышит, понимает, что до него хотят донести, но совершенно не желает никак реагировать. Субин не заходит к нему вообще. И Ёнджун рад, что тот не проявляет жалости — даже ее он не достоин. Но, закопавшись в самоненависти, он чувствует, как медленно начинает сходить с ума. Как подкрадываются лестной песней мысли о том, чтобы однажды утром просто не проснуться, но потом этой же ненавистью Ёнджун себя и отрезвляет: он не заслужил такого простого ухода, когда весь мир в огромной опасности в том числе благодаря и ему. Тяжесть вины и беспомощности разрушает в Ёнджуне последние крупицы рассудка. Он ощущает, как полыхают ненавистным пламенем сердца всех, кто собрался в этом доме, — в том числе Кая и Сана, которых он даже в глаза не видел с момента своего пробуждения, но о которых услышал от других. И даже несмотря на то, что друзья не бросают его, Ёнджун знает, что в глубине души они отчаянно этого желают. Что сопротивляются порыву только из своей собственной порядочности, а не из-за веры в то, что Ёнджун заслуживает прощения. Неспособность самостоятельно принимать решения оказывается самым большим препятствием, встающим на его пути к какой-либо реабилитации. Ёнджун привык, что отец контролирует каждую мелочь его жизни; что он говорит, где тот будет учиться, где будет работать, до какого состояния ему можно обдолбаться или напиться и сколько человек покалечить. Он привык распоряжаться бесконечно большими суммами денег, как какой-то мелочью, и знать, что ни в чем никогда не позволит себе отказать, и потому видеть заблокированные счета в каждом из доступных банков кажется совершенно неправильным. Несмешной первоапрельской шуткой. Все это в совокупности оставляет на кровати вместо Ёнджуна его бесполезную оболочку. И он задумывается: был ли когда-то на свете Ёнджун? Кто такой этот Ёнджун? Убрали отца — и он стал никем. Пустым местом, мелким пятнышком на ковре, на которое даже лень обратить должное внимание и заботу о котором откладывают до востребования. Наверное, Субин был прав. Ёнджун — тряпичная кукла, не имеющая ни собственной воли, ни умения исправно функционировать. Он подражал эмоциям, которые видел в других, и оттого ощущал себя нормальным, пока не задумывался об этом дольше положенного. Теперь же он видит ясно, что никого из себя не представляет. Мысли о том, что его чувства к Субину и друзьям были стопроцентно настоящими, загораются так же быстро, как и угасают. Конечно, он, как и любое другое живое существо, падок на связи с другими — такова уж их природа. Однако это не делает его ни хорошим, ни менее искусственным. Тьма ночи подкрадывается к Ёнджуну холодом по голым, незащищенным теперь от температуры ступням, и кусает за кончик носа. Он жмурит глаза и пытается прогнать застрявшие в уголках глаз слезы. Какой же он никчемный.

* * * * *

Весточка от отца приходит позднее, чем Ёнджун ожидал, но потом он понимает, что причиной тому стала его абсолютная невозможность выйти из комнаты. Если бы он свободно перемещался по дому, то давно бы нашел послания на бумаге, которые исправно передавали вампирские прихвостни и которые скрывали от него друзья. Когда же отец понял, что письма не достигают адресата, то лист бумаги приклеили прямо к окну второго этажа спальни, в которой он разлагался живым трупом. В послании том было сказано, что у Ёнджуна есть несколько дней, чтобы добровольно явиться отцу и выполнить данное обещание, а иначе его друзей будет ждать не самая приятная участь. Только это заставило его подняться с кровати. Только это заставило накинуть на себя плащ, обуться и посреди кромешной темноты добраться до двери забора. Он не может подвергать такому риску тех, кто ему дорог. — И куда же ты собрался? Знакомый голос грубо режет спокойствие ночи. Субин крепко держит его за воротник плаща, будто провинившегося щенка, и тянет на себя, заставляя отойти от двери. — В жертвенных самоубийц подался? — из тона его сочится ядом издевка, но рука не отпускает ткань плаща, и Ёнджун не имеет возможности просто сбежать, как хотелось бы. — Я подвергаю вас всех опасности, находясь здесь, — бормочет слабо Ёнджун. Отсутствие крови в организме совершенно его истощило, сделав слабее даже среднестатистического человека. — Почему-то ты не рассуждал таким образом, когда умалчивал о планах своего отца, — усмехается Субин недобро. — Так и не начинай этот праведный бред сейчас. Иди в комнату и разлагайся дальше в жалости к себе. — Я не понимаю, — он хмурится, подняв на того взгляд. — Тебе не нравится, когда я бездействую, не нравится, когда хочу прекратить подвергать вас опасности. Что нужно, чтобы ты остался доволен? — Ты должен нести ответственность за свое дерьмо, Ёнджун, — грубо выплевывает Субин и отпускает его, отходя на шаг назад. — Не умирать молча, не игнорировать заботящихся о тебе друзей, не уходить, никого не предупредив, под покровом ночи, как какой-то преступник, а пытаться исправить ту хуйню, которую вытворил. Пытаться найти способ все прекратить. Помогать тем, кто рядом с тобой. Заслуживать их доверие заново. Вот, что нужно, чтобы я остался доволен. Субин заканчивает свою яростную тираду, повернувшись, чтобы уйти, но останавливается, бросив напоследок: — Если ты сейчас уедешь, я никогда больше не проявлю к тебе никакого тепла. И он исчезает в доме, хлопнув дверью, оставляя Ёнджуна потерянным и разбитым. Он не в силах вернуться внутрь, поэтому пересекает травянистый двор и усаживается на качели, надеясь, что холод ночи угомонит пожар в его груди. Но, похоже, он разжигает его только сильнее.

* * * * *

С рассветом опускается на Ёнджуна пастельным градиентом умиротворение. Тишина обволакивает перепонки, и все мысли затихают, а решение вдруг становится ясным, как день. Он встает с места и движется на выход, и в этот раз его никто не останавливает, потому что в четыре утра вряд ли кто-то додумается его караулить. Оно и к лучшему. Ёнджун садится в автомобиль, на котором до этого приехал к дому Субина, и достает стянутые под утро из-под его же подушки ключи. Он включает навигатор и понимает, что от города они не так уж и далеко: пара часов езды. Отец обосновался в правительственном здании в центре, а не в их особняке, так что дорога сокращается еще на час. Ёнджун заводит двигатель и несется вперед, не оглядываясь. Принятое им решение кажется ему единственно правильным. Почему — он не хочет себе объяснять. Дорога тиха и спокойна первые полчаса. Затем Ёнджун ловит в окне заднего вида надоедливо маячащий силуэт какой-то машины и, приглядевшись, едва ли не вылетает с дороги в кювет. Это однозначно автомобиль Субина. И за рулем тоже однозначно Субин. Ёнджун не может просто взять и остановиться, поэтому продолжает давить на газ, зная, что его транспорт способен брать гораздо большие скорости, но неожиданно на дорогу юркает коричневое пятно, медленно плывущее на другую ее сторону, и Ёнджуну приходится резко затормозить, оставляя полосы ревущих шин на асфальте. Ебучие олени. Ёнджун успевает только в раздражении ударить по рулю, когда перед носом его машины возникает фигура Субина. Взгляд его пронизывает насквозь ядовитым кинжалом, хотя через тонированные стекла тот даже не может Ёнджуна видеть. Он жестом показывает ему выйти, и, вздохнув, Ёнджун повинуется. Хоть сейчас понесет ответственность за свой поступок. — Я что, как-то неясно выразился? — Субин сразу же прибивает его к земле разгневанным взглядом. — Стоило мне заснуть на пару часов, как ты… — он устало проводит рукой по лицу. — Что нужно сделать, Ёнджун, чтобы ты перестал вести себя, как великий мученик? Что нужно, чтобы в тебе созрело что-то вроде здравого смысла? Что нужно, чтобы ты перестал бездумно жертвовать собой? — Я еду туда не потому, что хочу пожертвовать собой, а потому, что так сказал мне отец. Между ними повисает настолько осязаемая тишина, что Ёнджун начинает в ней тонуть. Он захлебывается собственными позорными мыслями, словами, которые не хотел произносить, но не смог удержать за зубами, и взглядом Субина, почерневшим настолько, насколько никогда не чернел взгляд Ёнджуна. Самое грустное, что он сказал правду. Ёнджун привык жить по указке отца. Он привык играть роль сына-бунтаря, который очевидно ненавидит своего папашу и не согласен ни с одним его решением, но по-настоящему не соглашаться с ним он никогда не пробовал. У него всегда было все, в чем он нуждался, и отец отмазывал от любых проблем. Ёнджун научился жить таким образом, чтобы никак кардинально не перечить замыслам главы семейства, и до недавнего времени никогда от своего курса не отклонялся. Назойливая переменная, которая сделала совершенно бесполезным решение этого выученного наизусть уравнения, — Субин. Чувства к нему заставили Ёнджуна немного вылезти из своей скорлупы, отчужденности от мира, но, как он теперь понял (или понимал всегда), отцу это было даже на руку. Потому что, узнав о новой привязанности, он вцепился в нее мертвой хваткой бледных когтей и острых клыков и тем самым обеспечил себе срабатывающий в любой ситуации рычаг давления. — Ты, блять, надо мной издеваешься… — бормочет Субин обреченно. — Хорошо, — он глядит на него уверенно. — Раз хочешь к отцу, я сам отвезу тебя к нему. — Чего?.. — Ёнджун несильно хмурится, опешив. — Тебя не переубедить. Но выглядишь ты, как ходячий труп, и я не хочу, чтобы от усталости ты врезался в какое-то дерево и умер самой дебильной смертью из возможных. Поэтому я отвезу тебя сам. Субин уверенно проходит к водительскому месту и, не обращая внимания на застывшего столбом Ёнджуна, забирается внутрь. Тому не остается ничего иного, кроме как нырнуть на пассажирское и стыдливо опустить взгляд. — Он находится не дома, если что, — бормочет Ёнджун почти сам себе. — Знаю, — фыркает Субин раздраженно. — Я читал его любовные послания. Ёнджун ничего не отвечает и отворачивается, прислонившись виском к холоду стекла. За ним плывет приглушенной зеленью лес и серость гладкого асфальта, и мягкая тишина в совокупности с отсутствием каких-либо сил в организме заставляют прикрыть вымученно глаза. Спать рядом с Субином даже в такой обстановке гораздо легче, чем в одиночку.

* * * * *

— Ёнджун. Под осторожным прикосновением он разлепляет веки и хмурится в попытках прийти в себя. Слева от него — Субин, а спереди, выглядывая из-за забора, растет колючими пиками его дом. — Я же говорил, что… — Я понял, — Субин перебивает его. — Но пока что нам нужно сюда. Тот вылезает из машины, обрывая последующие расспросы, и Ёнджуну приходится последовать за ним. Они движутся спящей тропой вглубь двора притихшего, будто вымершего особняка, и совершенно ничего друг другу не говорят. Ёнджун не находит в себе никакой воли ни к толковому сопротивлению, ни даже к выяснению происходящего, поэтому послушно проходит и выученный наизусть лабиринт с манящим кровавым фонтаном, и весь остальной двор, по дороге встречая носящегося туда-сюда Зевса. Он задерживается на пару мгновений, чтобы приласкать зверя, а затем движется дальше, к отворющимся перед ним входным дверям. — Где кабинет твоего отца? — бегло осмотрев помещение, в котором не так давно был, спрашивает Субин. — Зачем тебе его кабинет? — хмурится опасливо Ёнджун. В груди у него зарождается подобие тревожного ожидания. — Просто отведи меня туда, — отрезает тот тоном, не терпящим возражений, и Ёнджун подчиняется. Они проходят дальше, в дверь по центру и в темный коридор, а там — к массивной лестнице, ведущей на второй этаж. Ёнджун чувствует, будто идет на экзекуцию. Воспоминания о днях, когда он проделывал такие же пути, чтобы в итоге неизменно покинуть кабинет отца разорванным в клочья — не всегда только ментально — стоят перед глазами плотной пеленой. Субин, сам того не осознавая, предстает перед ним беспощадным палачом. Но, может, он все осознает. Может, этого он и хочет добиться. Ёнджун замирает у нужной двери не в силах двинуться дальше: без стука заходить непривычно. Но его спутник тоже ничего не предпринимает, поэтому он хватается за ручку, надавливая вниз, и тянет дверь на себя. В кабинете у отца как всегда стерильно чисто, до дрожи холодно и мертво. Ёнджун проходит внутрь, втягивая носом запах бумаги и ненавязчивого искусственного ароматизатора, и давит желание развернуться и сбежать. Присутствие Субина не позволяет. Тот, в свою очередь, заходит следом, прикрывая дверь, и молчаливо осматривается. Взгляд его среди неинтересного разнообразия дорогущей мебели ожидаемо приковывает огромный, в два раза превышающий его в высоту, холст, висящий прямо позади отцовского стола. — Понятно теперь, откуда в вашей семье такая привычка к самолюбованию, — бросает он. На картине изображен отец Ёнджуна, его брат и семья, состоящая из матери и двух сыновей. Огромные отцовские глаза взирают на него осуждающе, ругательно. Он почти по-настоящему слышит подкрадывающийся мурашками по плечам голос, несущий в себе только угрозу. «И с чего ты взял, что тебе можно без разрешения входить в мой кабинет?» Ёнджун мысленно как бы спихивает вину на Субина, хотя знает, что никто в самом деле за ними не наблюдает и что отец слишком занят другими делами, чтобы прямо сейчас фокусироваться на том, что происходит в особняке. Хотя вскоре ему, конечно, доложат. — Зачем мы здесь? — слабо вопрошает Ёнджун. Он совершенно не понимает замыслы Субина, и это заставляет организм автоматически готовиться к армагеддону. — Ты давно не ел, — вместо ответа проговаривает задумчиво тот и наконец отрывает глаза от портрета. — Рука подойдет? — и как бы демонстрируя суть сказанного, он приподнимает рукав своего тонкого черного свитера, обнажая кисть. Ёнджун никогда не видел в себе зверя, кидающегося на людей из-за жажды крови, но теперь вдруг ощущает необъяснимую тягу к нетронутому еще участку светлой кожи. Он в нерешительности и замешательстве поднимает глаза на Субина, но не находит в них никакого подвоха. — Почему?.. — Потому что ты умираешь? — Субин хмурится, выдавая очевидное. — Тогда… Прислонись к чему-то — так будет удобнее. — Окей, — бормочет Субин и проходит дальше, к отцовскому рабочему столу. От того, как непринужденно он присаживается на его край, у Ёнджуна внутри все сводит паникой. Видел бы его отец — размазал бы череп прямо по этому самому столу и не побоялся бы грязи. — Я не… — Подойди. Голос Субина стелется уродливой трещиной в его самообладании. Он непривычно властный, требовательный, непримиримый. Он действует на Ёнджуна, ему отчего-то кажется, как на самого Субина — его вампирские способности. И Ёнджун приближается неуверенно, осторожно, будто мышь, ожидающая, что механизм ловушки в любую секунду сработает, и ему переломает позвоночник, парализуя. Он встает по правую сторону от Субина, тоже разворачиваясь спиной к портрету, но отцовского стола не касаясь. — Приступай, — Субин в ожидании протягивает ему открытое запястье. — Я не уверен, что могу, — говорит Ёнджун надломлено. — Почему? — Не знаю… — он отводит взгляд, вперив его в ровные полосы темного ламината. — Это кажется неправильным. Я причинил тебе столько вреда. И как это повлияет на твое состояние? Ёнджун никогда не выбрасывает из головы то, что Субин все еще иногда до дрожи боится связи с монстрами. Связи с ним. Насколько приятные ощущения будут у него от клыков, пронзающих его плоть с одним лишь потребительским умыслом? — Ты никак не окупаешь этот вред, моря себя голодом, — Субин глядит на него неотрывно, и в тоне у него непреклонность. — Стань нормальным собой и начни решать проблемы. — Я не знаю, как их решить… — Ёнджун переходит почти на шепот, растворяющийся в свежо пахнущем воздухе. — По одной проблеме за раз, — продолжает тот. — Сейчас нам надо превратить тебя из погибающего мученика в того, кому голод не мешает мыслить здраво. Давай. Ёнджун сверлит взглядом его кисть пару мгновений, а затем негромко произносит: — Сначала будет больно. Может, даже очень больно. Надо перетерпеть. — Я в этом спец. Ёнджун игнорирует слова, больно ударившие под дых, и осторожно берется за чужую руку, поднося ее к своему лицу. Он вдыхает незаметно знакомый до боли воздух, клубящийся у мягкой кожи, и в нем одном уже готов утопиться. Ёнджун раскрывает рот, аккуратно, без нажима помещая клыки на теплую кисть, и чувствует, как бурлит под его зубами кипящей лавой жизнь. — У нас не целая вечность в запасе, — напоминает Субин. — Кусай. Ёнджун преодолевает тревогу и делает, как велено: впивается зубами в мягкость плоти, ощущая, как затопляет моментально привычным теплом ротовую полость. Субин дергается от боли, хватаясь свободной рукой за стол, и шипит сквозь зубы, но уже через пару секунд затихает. Однако Ёнджун слишком опьянен горячими волнами чужой крови, чтобы обращать внимание на то, что происходит с ее обладателем. Он теряет ощущение стойкости в ногах, расплывается яблочным дымом сигарет в воздухе, зависает под потолком и оседает тяжестью на самом себе же. Все волнения растворяются в кровавой реке, в которую его окунули с головой, и одна лишь мысль иногда выплывает на поверхность обглоданной костью. Субин. На вкус кровь у него отнюдь не восхитительная: при таком количестве выкуриваемых сигарет она и не может быть. Глотки оставляют после себя едко-горькое послевкусие, цепляющееся за корень языка и небо, однако Ёнджун все равно упивается этим больше похожим на яд спасением. Он чувствует, будто ему по венам пустили луч солнечного света, и если не высвободить куда-то возникшую в нем энергию, она разорвет его, превратив в кровавую мозаику из плоти и костей. Ёнджун сбавляет темп, уменьшая количество всасываемой жидкости, и жмурится, пытаясь прогнать головокружение. Он поднимает взгляд исподлобья на не подающего никаких знаков Субина и видит его запрокинутую назад голову, закрытые в беспамятстве веки и приоткрытые губы. Ёнджун отстраняется нехотя, когда чувствует, что пополнил примерно половину привычного запаса энергии, чтобы не сделать Субину слишком плохо, и молчаливо за ним наблюдает. — Теперь я понимаю, почему это используют, как наркоту, — говорит тот себе под нос, опустив голову и сбивчиво дыша. — Как ощущения? Ёнджун, естественно, знает, как. Как звезды, как самый качественный алкоголь, как прикосновения любимого, как что-то, что очень стыдно, но очень приятно совершить, как самое теплое воспоминание из детства и одновременно — как прыжок с парашютом без парашюта. — Как оргазм, но по-другому, — емко заключает Субин. Ну или так. — Ты в порядке? — Ёнджун слегка хмурит брови в волнении. Вид у Субина потерянный. — Голова немного кружится, — тот трет закрытые веки пальцами, а затем глубоко вздыхает. — Все нормально. А ты? Он выжигает его испытывающим взором, и, хотя Ёнджун уже не такой расплывчато-мягкий, ему все равно сложно твердо стоять под чужим напором. Он опускает глаза и произносит: — Лучше. Гораздо. Мысли о смерти и самопожертвовании как рукой смахнуло, и не хочется больше украшать неподвижным трупом постель занятой спальни, но огромных размеров боль никуда не ушла — лишь слегка притупилась. — Понимаешь теперь? — Субин осторожно касается уголка его губ, стирая, видимо, остатки крови. Наверное, речь он ведет о том, как Ёнджун себя вел. И теперь он действительно понимает. Будто проснулся утром после ночной истерики и осознал, насколько пустяковым был повод для слез. — Да, — Ёнджун кивает. От чужого прикосновения его начинает потряхивать. — Что с тобой? — Субин опускает руку, но палец не убирает, а перемещает его к ямке меж ключиц, выглядывающих из-за воротника не до конца застегнутой рубашки. — Ты давно меня не касался, — Ёнджун смотрит исподлобья, словно боязливый зверек, и чувствует, как перехватывает дыхание. — Твой поступок стриггерил мою травму, — проговаривает задумчиво Субин, — и мне было сложно… Не ассоциировать тебя с чем-то плохим. — Я понимаю, — кивает Ёнджун. По итогу он и оказался тем, кого Субин боялся в нем увидеть. — Было сложно, — повторяет он за ним. — А сейчас? — Сейчас я вроде как вспомнил, что ошибки совершают все, независимо от расы. Совершают, да, но ошибка — это забыть про день рождения лучшего друга или испортить рубашку, оставив на ней включенный утюг, а участие в порабощении целого мира — это преступление. Ёнджун не озвучивает свои мысли вслух, только чтобы не породить их зачатие в чужом сознании. Хотя Субин наверняка и сам это понимает. И все равно почему-то выбирает остаться рядом. — Ты вроде и поживее стал, но все равно будто расплачешься сейчас, — подмечает Субин. — Что тебя беспокоит? — Твои слова, — признается Ёнджун. — О том, что я не знаю, кто я. Это правда. И я совершенно не представляю, как узнать. — Прислушиваться к себе, а не к сидящей внутри тебя маленькой копии твоего отца. Спрашивать, чего хочешь ты. Хочешь захватить весь мир? Хочешь причинять другим страдания? Ёнджун не раздумывает: — Нет. — Начало хорошее. Потом сможешь и на более серьезные вопросы себе ответить. — Я не уверен в этом, — он опускает голову, отвлекаясь на гладящие его ключицы пальцы. — Я никогда не был никем, кем хотел быть сам. Я ничего из себя не представляю. И мой отец знает об этом, поэтому понимает, что, дай мне возможность, я приползу к нему сам. — Хватит заниматься этим идиотским самоуничижением, — цокает раздраженно Субин и убирает руку. — Твой отец знает, как много ты из себя представляешь, поэтому всеми способами и пытается доказать тебе, что это не так. Он видит, сколько в тебе силы, сколько умения чувствовать и понимать. Он видит, что ты сделан совершенно из другого теста, и его это бесит. Поэтому он ищет любые способы надавить на тебя, взять контроль над твоими способностями. Потому что он боится, что иначе он сам окажется под угрозой. Ёнджун молчит, не зная даже, что на такое можно ответить. Субин произнес такие слова, которые в свой адрес он никогда не получал и получить не надеялся. Все им сказанное кажется слишком лестным, чтобы быть правдой, но Субин вроде бы никогда не отличался любовью к приукрашиванию, если дело касалось Ёнджуна. — Вижу, что я тебя не убедил, — добавляет тот. — Но сейчас я обратного и не жду. Позже ты поймешь, о чем я говорю. Ёнджун снова не представляет, что сказать, поэтому встречает его слова молчанием. Он явно ощущает в чужом поведении что-то прежнее, что-то болезненно-заботливое, но и что-то новое, до этого невиданное. Что-то пылающее уничтожающим огнем. Субин все еще злится на него. И Ёнджун совсем не удивлен, однако он гадает, к чему его злость может привести. — Ну взбодрись же, — просит тот. — Конец света, конечно, почти наступил, но у нас есть шанс все прекратить. Ты не один. — Мне так сложно смотреть им всем в глаза, — говорит Ёнджун куда-то вниз. — Я не знаю, как искупить вину. — Я уже сказал тебе, как, — судя по голосу, Субин снова начинает выходить из себя. Ёнджун не помнит ни одного дня за все время их знакомства, когда он показывал бы так много гнева и недовольства. — Почему ты такой упрямый? Субин становится напротив почти вплотную, заставляя слегка отшатнуться назад и упереться все-таки в дерево отцовского стола. — Субин… — М? — Я не хочу… — Ёнджун почти задыхается от чужой близости и от тревоги, засевшей колючим клубком в солнечном сплетении. — Не хочу здесь ничего трогать. — Что же будет, если светильник сместится на три сантиметра влево? Мне отрежут голову? — Тебе отрежут голову не конкретно за это, но беспорядок в комнате разозлит его еще сильнее. — Пусть злится, — Субин отстраненно пожимает плечами. — Всем полезно иногда выпустить эмоции. — Прекрати, — Ёнджун беспомощно качает головой. — Он не тот, кого ты захочешь выводить из себя. — Честно сказать, — тот слегка отстраняется дотягиваясь руками до пуговицы на белоснежной рубашке и осторожно ее расстегивая, — в последнее время только этого я и хочу. Почему ему можно меня злить, а мне его — нет? — Потому что ты не убийца, Субин. Ты решаешь вопросы цивильно. А он… Он животное. — Я могу начать играть по его правилам, — Субин переходит к следующей пуговице, получая доступ к еще большему количеству голой кожи. — При всем уважении… У тебя недостаточно сил, чтобы играть по его правилам. — У меня есть ты, — Субин продолжает расстегивать его рубашку, и в Ёнджуне просыпается зараженное тревогой возбуждение. — Ты сильнее всех их вместе взятых. — Пока что нет, — возражает Ёнджун. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Субин. Ты верно подметил: мы с ним совершенно разные. Если для меня пиком криминала было сокрыть какое-то преступление, то для него нет никаких границ. Он бессердечный во всех смыслах этого слова. — И поэтому в итоге проиграет. Ёнджун хочет не согласиться снова, но захлебывается воздухом, потому что теплые пальцы, закончив разбираться с пуговицами, ложатся на кожу его груди. Субин медленно ведет ладонями в противоположные стороны, воздушно касаясь линий ребер, а затем сжимает в руках его талию. Ёнджуну безумно приятно, но еще безумно страшно. Из-за вторжения в отцовскую собственность и из-за неукротимого адского огня, не покидающего карих глаз напротив. — Ты ведь злишься на меня, да? — спрашивает Ёнджун напрямую. — Злюсь, — подтверждает Субин. — Мне очень трудно тебя понять. — Но при этом ты остаешься рядом. Почему? — Не знаю, — признается тот. — Я думал о том, чтобы просто уйти, не ввязываться больше в твои дела, — он замолкает на мгновение. — Но у меня не получилось, как видишь. Ты как ебаный магнит, понимаешь? Ёнджун определенно понимает. Он ощущал то же самое, когда в период чужого отсутствия сидел у окна только-только купленной им квартиры напротив участка Субина и искал взглядом прибывающую в одно и то же время фигуру. Вопреки шуткам, сталкерство не то чтобы его конек, но ему жизненно необходимо было знать, что с Субином все в порядке и что он просто избегает прямого контакта. Даже таких «встреч» было достаточно, чтобы угомонить зудящее тревогой сердце. Ёнджун кивает молча, и тот продолжает: — Я не отстану от тебя, пока ты не сможешь сам послать своего отца куда подальше. — На это понадобится очень много времени, Субин, — он пытается фокусироваться на их разговоре, но все внимание отвлекают на себя тонкие пальцы, от талии переходящие к пояснице и притягивающие Ёнджуна еще ближе. Будто есть куда. — Насколько я помню, вампиры бессмертные, и твой отец будет зависать тут, пока не устанет, — подмечает тот, наклоняясь ближе. — Так что можешь пробовать всю свою жизнь. Хотя я бы предпочел, чтобы он умер раньше тебя. — Мне кажется, только так я и смогу жить спокойно, — бормочет себе под нос Ёнджун. — Тогда убьем его. — Да что ты, — фыркает он. — Убьешь двухсотлетнего монстра, который превосходит тебя по всем физическим параметрам? — На этот случай есть оружие против вампиров, забыл? — Субин опускает тон, оказываясь на расстоянии нескольких сантиметров от его лица, и ворует воздух прямо из-под носа. Ёнджун отчего-то тушуется, хотя обычно он выступает инициатором, и винит во всем скудное питание. Когда он более человечный, ему трудно противостоять такой настойчивости. — У моего отца оружие гораздо сильнее твоего, — так же тихо произносит он и цепляется руками за чужие предплечья. Ему кажется, будто Субин собственноручно поместил его на край обрыва, и только ему одному решать, упадет он или останется ногами на земле. — Твой отец думает, что у него есть оружие сильнее моего, — говорит тот вкрадчиво, задевая своими губами его полутеплые, — но он не знает, что это оружие уже мое. Ёнджун в очередной раз ловит в радужке его глаз языки неконтролируемого пламени и не знает совсем, куда от них деться, потому что Субин — повсюду. Он пропитывает стерильность воздуха в отцовском кабинете своим гневом, разочарованием и болью; своей безграничной нуждой, желанием и бессилием перед тем, кого любит. Ёнджун не может сделать ни одного вдоха, свободного от его кричащих эмоций, и они проникают в него смертельным ядом, заражают уныло плетущиеся кровяные клетки, пожирают остатки самообладания. Субин жадно хватает воздух рядом с его губами, будто присваивая его себе, и так же жадно жмет пальцы на покрытой мурашками коже. Ёнджун не смеет сделать первый шаг и ждет, отчаянно надеясь, что его гнев не сильнее его желания. Надежды Ёнджуна редко сбываются, но сегодня, наверное, его счастливый день. Субин сокращает подобие сантиметра между их лицами и врезается в его губы своими, делясь, наконец, долгожданным жаром своей кожи, своей окрашенной болью нежностью. Он целует его так преданно и с такой безграничной нуждой, что Ёнджун чувствует, как начинает уродливо жечь в области груди. Рядом с Субином жжет постоянно. Иногда языки пламени кусают ласково, игриво даже, иногда они почти угасают, оставляя за собой лишь призрачное тепло, но сейчас Ёнджун чувствует жар космических масштабов. Однако он не отстраняется: не хочет и не может, и потому дает ему сжечь их обоих дотла своим бесконечно могущественным огнем. Одна лишь вещь заставляет его отвлечься: — Мой отец… — Может прийти сюда и понаблюдать, — перебивает его Субин. Ёнджун побольше него знает, что страхи его совершенно не беспочвенные, что ярость папы действительно и мокрого места от Субина не оставит, но тот факт, что его здесь нет и не будет в скором времени, заставляет закрыть на это глаза. Хотя бы ненадолго. Потому что Ёнджун тоже ждал слишком долго, чтобы позволить себе отступить. Субин требовательный. Он ни о чем не спрашивает — берет то, что необходимо, ведь знает, что ему разрешат в любом случае, и это окончательно отнимает возможность мыслить здраво. Потому что он спускается к чувствительной шее своими огненными губами, потому что оставляет на ней влажные следы, потому что блуждает ненасытными руками по всем доступным участкам голой кожи, царапая ногтями, сдавливая и присваивая себе. Прежний Субин — холодный и спокойный, как осеннее утро, превратился в уничтожающий все на своем пути ураган. Ёнджун теряется в своих собственных ощущениях, расползаясь неуместной чернильной кляксой на пыльном пергаменте, он расплывается размокшей глиной, неспособный контролировать собственное тело, и дает ему лепить из себя все, что пожелает терзаемая болью душа. Он беспомощно хватается за мягкую ткань свитера на крепкой груди и надеется — верит — что Субин не даст ему упасть. — Ты был прав, — горячо шепчет Субин, отрываясь от его шеи. — Было бы проще, если бы я тебя ненавидел. Ёнджуну от его шепота становится хуже, чем от неправильно рассчитанной дозы наркотика. — Извини, — так же тихо бросает он, глотая холодный воздух. — За что? — Субин кривит губы в мрачной усмешке. — За то, что позволяешь отцу превращать весь мир в руины? — За то, что не могу тебя отпустить. Я не хороший. Я никогда не был хорошим. Прости, но я тебя не отпущу, даже если ты будешь умолять. Я не знаю, смогу ли я спасти для тебя весь мир, Субин, но я определенно могу для тебя его разрушить. Субин молчит, впитывая его слова, и взглядом, состоящим из удивления и чего-то еще, что очень трудно идентифицировать, блуждает по лицу в нескольких сантиметрах от себя. — Ты ужасный, — заключает тот в итоге. Ёнджун соглашается молча. Всю последнюю неделю он только это себе в голову и вбивал. — И я ужасный тоже, — добавляет Субин. — Потому что меня заводит весь тот бред, который ты несешь. Он снова приближается, впиваясь в его губы подобно дремлющему тысячелетиями вампиру, бесцеремонно вторгается в рот мягкостью языка и опускает руки с талии на поясницу, а дальше — на скрытые черными штанами бедра. У Ёнджуна от одного такого жеста звезды начинают плясать под закрытыми веками. С того момента, как он сам для себя решил, что между ними с Субином происходит что-то важнее привычной интрижки, он перестал искать случайных контактов. Перестал зависать с полудрузьями-полузнакомыми, которые коротали полные наркоты и алкоголя ночи в его клубах и ресторанах, перестал отвечать на сообщения тех, кто после пары-тройки интимных встреч надеялся на продолжение, перестал искать внимания на танцполе, привлекая того, у кого мордашка и тело покрасивей, перестал гнаться за одноразовым удовольствием, всегда оставляющим после себя только глухую пустоту. Однако началось все не с осознанного решения. Ёнджун собственноручно оттолкнул Субина тогда, у его дома, использовав на нем свою силу, чтобы продолжать дело в одиночку, чтобы иметь возможность говорить со своим бывшим наедине и вбить ему в голову то, что он потом должен будет сказать на допросе. Но, несмотря на всю эту складную схему, чувствовал он себя все равно хуже, чем просто дерьмово. Ему было так больно смотреть в наполненные страхом глаза, так неприятно встречать последовавшее за этим игнорирование, и он решил уже, что Субин никогда больше не подпустит его к себе. Поэтому Ёнджун напился, закинулся чем-то приятным и нашел того, кто, как он признал для себя чуть позже, под расплывчатым взором очень уж напоминал ему депрессивного детектива. А со спины вообще различить было сложно. И он отдался процессу целиком и полностью впервые за столько месяцев бездумной тупой похоти, но лишь оттого, что представлял на месте безымянного человека Субина, который в тот самый момент, оказывается, направлялся к его дому. Субина, которого он иногда до дрожи ненавидел, но в котором нуждался не меньше, чем в регулярном питании кровью. Субина, который приехал к нему и буквально вернул к жизни. Субина, который так нагло и бесконтрольно пожирает его сейчас. Субина, который наконец позволяет ладоням сжать чужие ягодицы, заставляя Ёнджуна вспомнить, что встречается он все-таки не со старшеклассницей. Он помогает ему усесться на отцовский стол, притягивает за ноги к себе и вдавливает пальцы в мягкость бедер. Ёнджуну стыдно даже самому себе признаться, насколько давно ткань его штанов начала оттягиваться стояком, но прижимаясь теперь к такому же у Субина, он чувствует себя менее неправильным. Ёнджун балансирует на грани между желанием на все наплевать и распластаться на отцовском столе и тем, чтобы даже на него не дышать, потому что кара будет неизбежна. Субин не дает ему ни секунды передышки, утягивая в новый поцелуй, и трогает, трогает, трогает его бедра, его талию и его грудь, касается с нажимом ребер и выступающих позвонков, сжимает ткань расстегнутой рубашки на спине, притягивая еще ближе, заставляя в нем растаять. Ёнджуна кроет от ласки, от прикосновений его губ и его ладоней, от того, как долго у него не было никого, но больше — от того, как долго он мечтал получить все это от него. Он пытался сдерживаться каждый раз, когда видел, что Субин еще не готов к близости, что ему некомфортно, но внутри всегда оставался неприятный осадок незавершенности. Особенно неприятен он был тогда, когда Субин сам ворвался к нему в дом, не побоявшись ни его отца, ни Бланш, и показал наконец, что Ёнджун не одинок в своей безграничной нужде коснуться чужого тела по-новому. Но он знал, что заниматься этим в такое время и в таком месте — пик безрассудства. И то, что происходит сейчас, он может охарактеризовать почти так же. Но Ёнджуну так хорошо под чужими руками, ему так отчетливо дают понять, что в нем нуждаются, по нему скучают, что он любим. Все тревоги стекают с него кристально чистой водой, и голову заполняет мягкий, как вата, туман, среди которого он блуждает бездумно и в котором не может найти никого, кроме Субина. А в голове Субина что-то совершенно иное, потому что он тянется к штанам Ёнджуна и, не медля ни секунды, опускает руку на скрытый тканью член. Он проводит горячей ладонью по всей длине, сжимает где-то у основания, и Ёнджун давит в себе желание жалобно заскулить, потому что это вообще-то совсем не в его характере бесчувственного мафиозника. Он сжимает кулаки добела, закусывает покрасневшую губу и смиренно наблюдает за тем, как Субин освобождает пуговицу его штанов из петли, а затем тянется к поясу, чтобы стянуть вместе с бельем и откинуть куда-то на пол. Ёнджун бесчисленное количество раз раздевался перед своими любовниками: перед теми, кого долго хотел, и перед теми, кого знал всего пару часов, но только перед Субином он чувствует себя по-настоящему нагим. Он стыдливо прикрывается краями рубашки, про себя жалея, что дразнил его старшеклассницей, пока тот немного отстраняется и достает из заднего кармана джинс небольшой тюбик. Ёнджуну хватает пары секунд, чтобы понять, какое у него назначение, и озадаченным взглядом он, наверное, полностью отражает свои мысли. — Ты… готовился? — он взволнованно поднимает глаза к чужим. — Ты хотел сделать это здесь? — Она валялась в моем бардачке, — поясняет Субин. — Но как только ты поехал к отцу, да… Я захотел сделать это здесь. — Почему?.. — Ёнджун непонятливо хмурит брови и нервно прижимает друг к другу колени. — Потому что меня все это заебало. Потому что я устал. Потому что я очень по тебе соскучился. Потому что я сумасшедший. Выбирай, что хочешь. Ёнджун снова заражается чужим пламенем, чувствуя, как ползет жар от плеч к кончикам ушей, и едва ли выдерживает пытку бесконечно открытым взглядом. — Мне нравится третий вариант, — проговаривает он несмело. — И я тоже по тебе скучал. Он не может уложить в связное предложение, как невероятно трудно было находиться рядом с Субином, зная, что вскоре он вряд ли захочет когда-либо его видеть. Потому что узнает правду про отца, потому что узнает правду про трусливого Ёнджуна, потому что разочаруется навсегда и после отвергнет. Ёнджуну смертельно сильно хотелось вцепиться в него мертвой хваткой, посадить, может, в какую-то изолированную комнату и не выпускать до конца всего этого сумасшествия, привязать его к себе и не позволять уйти. Но, как и сказал до этого Субин, — он не вещь. Распоряжаться им Ёнджун не имеет права, и потому он ждал подходящего момента, чтобы вывалить неприятную правду, чтобы увидеть в чужих глазах недоверие и боль и в ту же секунду захотеть умереть самой мучительной смертью. — Мне кажется, что когда-то ты станешь моим концом, — тихо проговаривает тот, покачав головой. Ёнджун не хочет произносить вслух, что по поводу Субина у него такие же мысли. Что чувства к нему в итоге приведут к чему-то непоправимому. — Я не хочу становиться твоим концом. Я хочу тебя уберечь. — Ты уж постарайся. Субин легко надавливает на его плечо, заставляя лечь все-таки на стол, открывает тюбик, выдавливая себе на пальцы щедрое количество смазки и наклоняется, темно и по-голодному заглядывая в глаза. — Расслабишься для меня? Субин просит нежно, будто не срывался раза три только за последние сутки на непутевого Ёнджуна, и в благодарность за его терпение тот сразу же старается подчиниться: вздыхает глубоко, предпринимая попытку угомонить беспокойный сердечный ритм, и расслабляет нижнюю часть тела. У Субина в глазах — многолетний какой-то голод и его же самого разрушающая страсть. У Ёнджуна сводит болезненным узлом низ живота, и остатки тревоги заглушает желание ощутить на себе пламенные ладони и такие же губы, впитать его целиком, позволить ему не оставить от себя и пустого места. Субин просовывает в него один палец, отвлекая сладким, как долгожданная кровавая трапеза, поцелуем, и дает привыкнуть к ощущениям. Несмотря на активные ласки губами, переходящие с лица на шею, ключицы и грудь, пальцы Субина осторожны. Он проникает вторым, добавив еще смазки, только когда первый заходит максимально легко, и слегка отстраняется, чтобы взглянуть на Ёнджуна. — Ты не такой уж и плохой, когда молчишь, — замечает тот насмешливо. — Отъебись, — шепчет Ёнджун, закатив глаза, но отвернуться ему не дают, затягивая в новый поцелуй. И тогда же Субин нащупывает то, до чего не мог сразу добраться. Он ощутимо надавливает пальцами на простату и заставляет выдать какой-то беспомощный совершенно звук. Ёнджуну кажется, что он в каком-то слишком реалистичном сне. Будто не в нем двигаются медленно пальцы, будто не его мучают долгожданной лаской, будто не его голос покидает раскрытые губы в виде слабых стонов. Субин мягок, как бордовые шелковые простыни в его покоях, но взгляд его колется многолетней тоской. Он забирается куда-то глубоко внутрь Ёнджуна, разгрызает сердце пополам, оставляя биться бесполезными кусками плоти, а затем сам же и собирает его обратно, украшая по-нелепому кривыми стежками. Субин старается сделать приятно, но отчего-то у Ёнджуна возникает ощущение, что его пытают. Слишком неприкрыто чужое желание поглотить его целиком, слишком жадны влажные губы и слишком дерзки мягкие пальцы. Все это — слишком. Однако останавливаться Субин не собирается. Он медленно растягивает, добавляя еще один палец, и касается до безумия хорошо, как никогда правильно. Был бы Ёнджун верующим, он бы назвал их связь союзом, посланным небесами. Но он не верует, да и отношения их скорее походят на приключения в аду. Мучения пальцами кончаются на четвертом. Ёнджун приковывает взгляд к расстегивающим пуговицу джинс пальцам, к спускающемуся вниз белью, к красновато-фиолетовой плоти. Он знает, что будет больно. И знает, что хочет эту боль ощутить. Чтобы почувствовать себя, наконец, по-настоящему живым, чтобы дать утопить себя в ней, чтобы неприметным камнем лечь на мутное дно ледяного озера, а потом этой же болью и собраться заново, в другого Ёнджуна, очищенного и обновленного. Субин входит осторожно, но Ёнджуна от физических ощущений разрывает моментально. Он теряется где-то между страданием и нуждой попросить о большем, жмурит слезливо веки и хмурит брови. Теплые руки ложатся на его икры, сжимая, и такой же теплый голос вопрошает: — Нормально? Ёнджун кивает молчаливо, хотя все происходящее от нормального максимально далеко. Он терпит еще несколько минут размеренно медленных фрикций, пока тянущая боль не начинает отступать, и Субин разницу в реакции замечает мгновенно, меняя характер движений на более несдержанный. Ёнджун боится встречаться с его чернеющим взглядом, но, за него зацепившись, отвернуться уже не имеет сил: Субин гипнотизирует его тьмой зрачков, сосредоточенный и серьезный, и разрушает мучительно приятной пыткой. Мысли о том, что все это должно происходить не здесь, все еще не покидают затуманенную голову. И, будто уловив тревожную волну, Субин останавливается. Он вытаскивает член и молча указывает на пол. Ёнджун поднимается, слегка нахмурившись, и встает голыми ступнями на гладкость холодного ламината. Осторожные ладони разворачивают его лицом к столу, и тогда-то он все понимает. Отец выжигает в нем дыру презрительным взглядом. Субин же, он знает, смотрит с нуждой и нетерпением. Он надавливает на его спину, заставляя наклониться к столу и упереться об него руками, а затем приподнимает край рубашки, чтобы снова аккуратно войти. Ёнджуну так до одури хорошо, что изо рта получается выпускать лишь глухое мычание. Субин впивается пальцами в его кожу, ритмично насаживая на себя, и комната наполняется приглушенными стонами и звуками бьющейся друг о друга влажной кожи. Милосердие Субина исчерпывается довольно скоро. Движения его теряют любые остатки сдержанности, ладонь ложится на скрытое белоснежной рубашкой плечо, твердо сжимая и заставляя Ёнджуна сильнее прогнуться в спине, а толчки становятся безжалостнее. — Знал бы ты, как хорошо выглядишь сзади, — говорит тот, теряя остатки слов в сбившемся дыхании. — Как думаешь, твоему отцу нравится наблюдать? Ёнджун заламывает болезненно брови и поднимает взгляд на мертвое лицо с портрета. Ритм его сердца ускоряется, сливаясь в единую ужасающую мелодию с бешеным ритмом чужого сердца, и он глохнет в громкости этого звука, покрываясь холодным потом. — Ты очень тихий, — добавляет Субин. — Расскажи всему дому, как сильно тебе нравится. Ёнджун беспомощно стонет и опускает голову вниз, неспособный больше играть в гляделки с отцом, но в его волосы забирается требовательно рука. — Я не разрешал тебе отворачиваться. И Субин тянет его на себя, заставляя снова удариться о презрение в чужом взоре, ступающее за Ёнджуном по пятам всю его жизнь. Он чувствует нужду умолять закончить все это одним путем или другим, но Субин его мысли не читает, а даже если бы читал, не прислушался бы. Вместо этого он надавливает ему на спину ладонью, чтобы уложить голой грудью на гладкий стол и прижать щекой к бледной бумаге какого-то стопроцентно важного документа. У Ёнджуна кончается совершенно кислород, и он сжимает обессиленно пальцы, потому что зацепиться не за что, пока Субин уничтожает его своей разрушительной лаской. — Жаль, что его сейчас здесь нет, — добавляет тот. — Я хочу, чтобы он видел, как сильно ошибался, когда внушал тебе, что ты принадлежишь ему. Ёнджун жмурит веки, прогоняя стоящие в уголках глаз кристаллики слез, и задушено хватает ртом воздух. Ему хочется, чтобы все эти ощущения никогда не кончались, и почти весь страх давно уже заменился тягучим возбуждением вперемешку с безумным желанием никогда Субина не отпускать. Тот ускоряется, сжимая пальцы на его ягодицах, а потом на тазовых костях, и Ёнджун начинает улавливать редкие гортанные стоны. Тот выходит из него резко, и через пару секунд он ощущает заливающее кожу тепло. Догадаться о происхождении его нетрудно. — Черт, — доносится позади, а затем Субин вытирает его насухо, кажется, своей же футболкой. Ёнджун разгибается, разворачиваясь на плохо держащих ногах, чтобы заглянуть в блестящие по-живому глаза. Субин болезненно красивый. Его челка намокла и прилипла ко лбу, кожу щек и лба тронул закатный румянец, а из приоткрытых губ вырывается сбитое дыхание. — Я и правда пубертатный старшеклассник, — говорит он с нечитаемой интонацией и вытирает тыльной стороной ладони мокрый лоб. Ёнджун догадывается, что речь идет о том, насколько быстро он закончил. — Извини, — Субин приближается, укладывая руки ему на талию, и залезает губами в изгиб шеи. Он опаляет холод кожи своим шепотом: — Ты самый горячий мужчина, который когда-либо у меня был. Я не смог бы продержаться дольше. — Тогда приму длительность процесса за комплимент, — бормочет Ёнджун отвлеченно, потому что Субин не прекращает гладить горящую нуждой кожу его спины, бедер и ягодиц. — Ляг обратно. Ёнджун повинуется, согнув ноги в коленях и поместив пятки на стол. Он не настолько глуп, чтобы не догадываться о том, что должно его ждать. Субин проходится по нему жадным взглядом, а затем мягко оглаживает острые колени и слегка разводит его ноги в стороны. Из-за отсутствия какого-либо взаимодействия член его успел упасть, но один лишь вид спускающихся по его бедрам губ заставляет его снова затвердеть. Субин пытает его нежными касаниями рта к внутренней стороне бедер, а внешнюю нещадно мнет тонкими пальцами и затем, дойдя до паха, останавливается, чтобы ощутимо прикусить нежную кожу и собственным же поцелуем след и залечить. Члена Ёнджуна еще ни он, ни Субин значительно как-то не касались, но вид сосредоточенного лица, скрытого тьмой волос взгляда и порозовевших губ собирается ноющим комком в низу живота и рождает в нем желание молить о разрядке прямо сейчас. Субин ненасытен. Он покрывает оба бедра красными отметинами губ и языка и отстраняется, только чтобы по-голодному на Ёнджуна взглянуть. Ему думается, что, будь тот вампиром, а не человеком, давно бы оставил на приглянувшемся ему участке тела след от клыков в качестве опознавательного знака. Губы Субина находят его страдающий без внимания член слишком неожиданно. Ёнджун резко хватает воздух ртом, сжимая в руках ткань своей рубашки, и, оперевшись о стол локтями, внимательно следит за медленными, выученными многолетним опытом движениями чужого рта. Субин обводит языком набухшую головку, задевая уздечку, опускается ниже, к самому основанию, а затем резко насаживается на него, заглатывая всю длину. Ёнджуну хватает сил только на то, чтобы закинуть голову назад и зажмуриться, под чернотой век ловя всполохи красного, как вечерний лесной пожар, и зеленого, как вырвиглазно летняя трава. Субин будто перед выходом из дома посмотрел туториал по тому, как соблазнить именно Ёнджуна, потому что все его манипуляции задевают тот самый нужный комок нервов в мозгу, заставляя глухо стонать и в своем удовольствии забывать и то, где он находится, и то, при каких обстоятельствах, и даже свое собственное имя. Зато имя Субина выжжено теперь самыми отчетливыми и самыми неказистыми буквами где-то в Ёнджуне, под кожей и мышцами, на одном из ребер, как напоминание о том, что они связаны теперь надолго. Ёнджуну отчаянно хочется верить, что это надолго. Он выбирается из собственных мыслей, чтобы поймать своим измученным взглядом черноту чужого и тут же хочет залезть обратно в безопасность размышлений, потому что в Субине — только откровенность, только желание ублажить и, кажется, готовность в своем намерении пойти на все. Он добавляет руку, лаская скользкий от обильного количества слюны ствол, и ускоряет движения головой. Ёнджун ловит взгляд из-под темных ресниц желанно и отчаянно и тут же хочет его отвести, потому что стыдно. Стыдно, что Субин видит, в какое безобразие превращают его действия, стыдно за свои порой неожиданно громкие стоны, стыдно за ладонь, забирающуюся в копну черных волос и с силой их сжимающую. Ёнджун хочет написать не песню, а целый ебучий альбом о том, насколько приятно ему от чужих действий, пропитанных безгранично чувствами, чувствами, чувствами, и он знает, что заслужил бы им себе первое место в чартах самой сопливой попсы. — Я скоро кончу, — предупреждает он, потому что не может быть уверен, что Субин захочет глотать его сперму, и напрягает бедра, чувствуя, как собирается весь жар ощущений в одной крошечной точке, встречающейся постоянно с губами Субина и с его дьявольски умелым языком. Только почувствовав приближение оргазма, Ёнджун издает тихий, лишенный воздуха звук, сжимается всем телом, и чувствует, как поглощают все его тело волны адски приятного тепла. Он откидывается на спину, жмурясь, и сжимает изо всех сил ладонь с черными волосами, теряющимися между пальцев, а губами старается сдержать поток бессвязного восхваления, адресованного Субину. Субину, которого он нагло недооценил, потому что отстраняться тот не планировал вовсе: едва поток горячей жидкости покидает член Ёнджуна, тот тут же смиренно его сглатывает, все до последней капли, и заканчивает процесс парой рваных движений мокрой ладони. — Пиздец, — выдыхает Ёнджун. — Это правда, — Субин вытирает руку об свою настрадавшуюся футболку и опускает мягкие ладони на его сдвинувшиеся ноги. — Но… Все было нормально? Голос его окрашен искренней неуверенностью, и Ёнджун давит в себе желание истерично рассмеяться. — Нормально? — он вскидывает брови. — Ты идиот, Субин, — он садится, подвигаясь к краю стола, и притягивает его к себе за талию. — Я не помню ничего в своей сексуальной жизни, что стояло бы в моем личном рейтинге выше сегодняшних… событий. — Ты врешь, — хмурится тот. — Хочешь сказать, миллиарды твоих любовников в опыте уступают низкооплачиваемому полицейскому с суицидальными мыслями? — Ни один из моих любовников не имел меня в кабинете отца, — подмечает Ёнджун, и это становится точкой в их дискуссии. Он не произносит вслух то, что ни к одному из своих любовников Ёнджун не чувствовал и десятой части того, что ощущает по отношению к Субину; что никто из них никогда не заставлял его так часто и так маниакально заполнять голову мыслями о чужом благополучии; что никто не заставлял его дрожать от одного касания; что никто не давал возможность так часто задумываться о своей собственной природе; что никто не порождал в нем столько нужды заботиться. Созидать, а не разрушать. — Нам пора. — Дом Тэхёна уже обнаружили. Нам нужно другое укрытие, — Ёнджун все еще под впечатлением, неспособный собрать мысли в одну кучу, но одно ему всегда предельно ясно: отец найдет его в любом уголке мира. — Я понимаю. Мы уже подумали об этом, — Субин отстраняется и поднимает его вещи с пола. — В этот раз ему будет сложнее. — Думаешь? — Ёнджун скептически приподнимает бровь. — Знаю. Ёнджун одевается, задумчивый, и чувствует неприятный холодок, бегущий по спине. Он оборачивается, чтобы наткнуться на излучающий безжизненный лед взгляд отца. Глаза его — не масляные мазки. Они настоящие.