mange, prie, crains

Сухость во рту переползает в мозг. Дрожат, кажется, пальцы, и сердце дрожит в еще более бешенном ритме в перерывах между болезненными спазмами. Дыхание встает плотным комком где-то в гортани, а из желудка тянется тошнота. Субин — багровая лента крови и кривая раскрытого рта. Он вплетается черной пряжей свитера в темные древесные прожилки ламината и застывает по-вампирски бледной восковой фигурой на полу. Ёнджун не успевает понять даже, куда конкретно его ранили, потому что за скоростью папы ему всегда было сложно угнаться. Мерно тикают настенные часы, достается из кармана дорогого пиджака белоснежный лоскут платка и, впитавший в себя кровь с морщинистой руки, оказывается небрежно отброшен на неподвижную спину Субина. Ёнджуна сейчас вырвет. — Развлекся? — голос у отца — бесцветность, нетронутый лист бумаги из начатой стопки, идеальная ровность черных букв на белом фоне его документов. Ёнджун замирает, парализованный, и не знает, как заставить себя сдвинуться с места. Проверить, что там с Субином. — Пора работать, — продолжает отец, возвращаясь к двери. — Если хочешь, устрою для него похороны. — Он не умер. Ёнджун слышит свой голос, вырывающийся наружу подстреленной птицей, но будто со стороны. Будто не он сейчас напряг голосовые связки, чтобы возразить бесполезно папе. — Дело времени. И он отрывает, наконец, тяжеленные ступни от пола, чтобы приблизиться к Субину, чтобы опуститься на пол рядом с ним и попытаться перевернуть лежащее на животе тело. Из груди сочится не аппетитной жижей впитывающая кабинетную прохладу горячая кровь. Рана глубокая — понятно сразу. И по ее виду, и по тому, как кривится запоздало Субин, изо рта выпуская скрип заржавевшего механизма. — Субин, — Ёнджун шепчет надломленно, боязливо сводит брови к переносице и прикладывает к ране дрожащие ладони. Будто это исправит ситуацию. — Если хочешь ему помочь, избавь от страданий. Реплика отца неприятным хрустом раздается над головой, пока он панически выискивает хоть какое-то доступное ему решение. Однако его нет. Нет ничего, что могло бы Субина спасти. Ёнджун теперь и шагу за порог дома не может ступить без разрешения. — Если не хочешь ты, сделаю я. Ёнджун беспомощно жмурится, глотая колючий воздух сквозь зубы, и медленно поворачивает голову в сторону отца. Тот делает несколько шагов в их сторону, и каждый отдается болезненным эхом в ушных перепонках. Глаза его трогает какой-то хищный прищур, бескровные губы сжимаются в тонкую строгую полоску, а рука медленно движется ввысь, будто у дирижера, готовящегося скомандовать оркестру завершить композицию. Ёнджун не может этого допустить. — Не надо. Отец замирает, подобно ему самому, и бесстрастное его выражение трогает едва заметный сконфуженный окрас. Слегка дрожат кончики седых бровей, из спокойного своего положения переходя в полухмурое. Ёнджун молчит, не веря глазам. Повисает в воздухе и немой вопрос отца, будто воткнувшегося на своем пути в стеклянную стену. Тишина холодной густотой наполняет уши, пока они сверлят друг друга взглядами. Чернота отцовских глаз даже сейчас наводит смертельный ужас, но еще страшнее — чужая неподвижность. Застывшая в пространстве фигура, ее скованные невидимыми цепями конечности. — Отойди. Не следуй за нами. В произнесенном — остатки сил Ёнджуна, последний его вздох перед мучительным удушьем. Он отворачивается к Субину и поднимает тряпичное тело на руки, мысленно молясь на звук вялого сердцебиения. Отец не перекрывает ему дорогу на выход: не может физически. Ёнджун переваривает свой шок по поводу данного факта весь путь до главных дверей. Он смог подчинить себе отца. Ёнджун не помнит, как приносит Субина к машине, не помнит, как заводит двигатель и с какой силой вдавливает педаль газа в пол; не помнит маршрут, которому следует, судорожно сжимая руками холодную ненатуральную кожу руля; не помнит, издает ли какие-то звуки Субин, лежащий на заднем сиденье и кровью пачкающий темную обивку; не помнит, как тыкает в номер из телефонной книжки и сколько гудков разделяет его и адресата. Он помнит, как Субин, неживой почти, валяется на такой же неживой стали хирургического стола, как ему вкалывают анестезию, как просят посчитать до десяти и как он замолкает после трех; помнит открытый занавес молочной кожи, скрывающий растерзанные органы, помнит искупанные в крови нежно-голубые перчатки и негромкие команды единственному находящемуся здесь помимо них человеку; помнит безмятежность родного лица и свой ужас, сковавший все от пальцев ног до самой макушки. Ёнджун помнит, как импульсом, кристально чистой искрой проходится по нему решение, казавшееся в данной ситуации единственно верным. Только чтобы их с Субином никак не смогли отследить. Они бы все равно пострадали — от рук отца. Это Ёнджун твердил себе, поднимая Субина с операционного стола, унося его тем же черным ходом, каким они пришли, единственным, где нет камеры, это вдалбливал не успевшему оправиться сознанию, пока пытался избавиться от стоящего в носу аппетитного запаха чужой крови. Он сделал это ради Субина.

* * * * *

Ёнджун смотрит в гладкость поверхности и хмурится. Напротив — его багровые пальцы, сжимающие сражающееся за жизнь тело, его сведенные вместе брови, его не понимающий ничего взгляд, белоснежность рубашки, уродливо разукрашенная коричневыми пятнами чужой крови. «Войди в него‎» Войти в зеркало. Они там с ума сошли от страха, что ли? Ёнджун глубоко вдыхает и осторожно делает шаг вперед, в свое собственное отражение. На удивление, нога не врезается в плотность поверхности, а погружается внутрь зеркала, словно в подтаявшее масло, и он проходит дальше, повернувшись боком, чтобы Субин вместился тоже. На той стороне — почти тот же лес, в котором Ёнджун был до этого, но… другой. Бледной краснотой горит полная луна в небе, растекшимся кровавым морем, а ночные деревья темнее и острее, чем снаружи. Листва на них редкая, спящая. Ёнджуна обдает пронзительным совсем холодом. Совершенно непривычно для такого, как он. «‎Не смотри в другие зеркала и не оборачивайся на шорохи» Ёнджуну не надо повторять два раза. Он стремительно движется вперед, из леса, к тусклым огонькам стоящего не так далеко большого частного дома. Край глаза цепляется за колючие отблески разбросанных по земле осколков, и шум листьев эхом следует по пятам. Ёнджун не знает, кто за ним охотится, но этот кто-то однозначно здесь не за тем, чтобы посидеть и поболтать за чашкой чая. Шепот сгнивших веток и редеющей травы стелется за ним мягким шлейфом, и Ёнджун чувствует, будто ступни начинают увязать в болоте сырой земли. Пахнет кладбищем. Пальцы сжимают ледяное тело Субина, и пересыхает совершенно рот, пока на лбу выступает нервная испарина. Ёнджун не понимает даже, чего конкретно боится, но ему кажется, что оно своими холодными неосязаемыми щупальцами уже забралось под белизну рубашки и под его черные штаны и влажными отпечатками бесформенных конечностей перебирается с икр на бедра, на напряженный живот, на неровно вздымающуюся грудь. — Ёнджун! Голос Тэхёна служит для него спасительным маяком. Ёнджун плетется к нему через ставшую резко высокой траву, убийственно крепко прижимая к себе Субина, и через десяток секунд чувствует теплые ладони на своих холодных. — Давай я помогу. Он не хочет отпускать Субина, когда он так уязвим. Не хочет никому его отдавать. Но Тэхёну верить можно, поэтому он расцепляет онемевшие пальцы, и друг Субина, взяв его за верхнюю часть тела, помогает донести того до дома. Обстановку Ёнджун различает плохо. Ясно только то, что весь фасад, стены и крыша почти сливаются с окружающей их тьмой, потому что выкрашены в цвет бездонной пропасти — черный. Внутри не так жутко, как снаружи: на стенах прихожей висят тепло-желтые фонари, на полу — бордовый ковер с вкраплениям золотой вышивки, видом напоминающий те, что лежат у него дома. Коридор узкий и длинный, кончается зияющей темнотой дверного проема, ведущего в другие части дома. Ёнджун отлепляет взгляд от пары цепких глаз, мелькнувших в густоте тени, и вместе с Тэхёном укладывает Субина на стоящий поблизости красно-бордовый диванчик. — Что с ним? — Тэхён встает над неподвижным телом друга и хмуро его осматривает. Взгляд его блестит обеспокоенностью, а руки растерянно зависают в воздухе, будто неспособные решить, что нужно проверить в первую очередь. Ёнджун вдруг понимает, как сложно ему дается разговаривать. Обезвоженность сковала все от гортани до кончика языка, и виски пульсируют невыносимо болью, а пальцы пробирает странной дрожью. — Отец… — он выдавливает из себя одно слово и тут же останавливается, прочищая горло. — Повредил ему легкое. Я отвез его к другу подлатать. — Опять легкое… — бормочет Тэхён, еще сильнее сводя брови вместе и в отвращении морща нос. — Знает куда бить, ублюдок. Давай отнесем его в спальню, а потом я попрошу Кая сделать… что-нибудь. Ёнджун молча кивает и снова берется за ноги Субина, помогая донести его до комнаты на втором этаже. Они оставляют его на двуспальной кровати, и, пока Тэхён снимает с друга обувь и накрывает одеялом, Ёнджун нервно мнется в дверном проеме. Все это — его вина. Все несчастья, свалившиеся на них за последние несколько недель, — результат его бездействия. Однако ему плевать на разрушение мира, на порабощение, на безжалостные пожары, глотающие целые города и на стоящие в ушах крики. Плевать на отца, сумасшедшего фанатика, плевать на всю их семейку, следующую у него на поводу. Плевать на угрозу истребления всего разумного, что есть в мире. Ему не плевать на Субина, истекающего из-за него кровью. У Ёнджуна кружится голова. — Пойдем. Он не замечает даже, что Тэхён закончил ухаживать за другом и нарисовался в полуметре от него, глядя устало и выжидающе. — Мы ничем сейчас не сможем ему помочь, — говорит он терпеливо. — Пойдем, — с нажимом. Ёнджун отдирает ступни от темного пола и, потупив расфокусированный взор, движется вслед за молчаливым Тэхёном на первый этаж. Темным, почти непроглядным коридором они добираются до просторной комнаты, залитой теплым свечением ламп и люстр. Что-то напоминающее гостиную. — Ёнджун! — первым его замечает, конечно, Бомгю, и все разговоры вмиг стихают. Тот поднимается с дивана, на котором сидел, зажатый с двух сторон Уёном и Саном, и торопливо шагает к нему. — Ты в порядке, — бормочет он на выдохе, бросаясь ему на шею. — Я так испугался. Где ты был? — Бомгю отстраняется, беспокойно заглядывая ему в глаза. У Бомгю глаза теплые. Как горячий шоколад, как свежеиспеченный хлеб, как пригретая солнцем земля. У него до боли родной взгляд с золотистыми вкраплениями нежности и темной окантовкой хорошо скрываемой обиды. Ёнджун знает, что тот злится; что не до конца его понимает, что чувствует беспомощность и страх; что хочет потрясти его, Ёнджуна, за плечи и выбить всю насаженную обществом тирана-отца дурь. Ёнджун знает, что он никогда не покажет ему свои «‎плохие‎» стороны. Знает, что Бомгю поддержит, утешит, примет в свои руки. Знает, что он никогда от него по-настоящему не отвернется, даже если весь мир будет кричать, что так лучше. Отчасти потому, что он сам такой же травмированный и брошенный, отчасти потому, что слишком верит в судьбу и невидимые нити. «‎Мы с тобой связаны», — сказал тот ему как-то в разгаре очередной пьянки, на огражденном тишью ночи балкончике. Клубные басы ревели где-то далеко, будто из другой Вселенной, а они были здесь совсем одни, подвыпившие и уставшие, и под дым сигарет обсуждали всякую всячину, которую трезвый язык произносить не спешит. «‎И что это значит?» «‎Что все в жизни не случайно» «‎Я не верю в эту дребедень» «‎Этой дребедени не нужна твоя вера» Ёнджун не стал менее скептичным после того разговора, а Бомгю — менее подвластным всяким важным посланиям от Вселенной, но они все еще были друг у друга. Ему кажется, что убежденность Бомгю в неслучайности настолько же сильна, как и его убежденность в том, что Ёнджун на самом деле не плохой. Что все его высокомерие, эгоцентризм и избалованность — лишь шелуха, скрывающая все светлое, что сидит внутри него. Однако Ёнджун этой сладкой сказке поддается редко. Он и сам не представляет, каков он настоящий. Его проявления тепла и доброты — попытка вписаться, быть похожим? Или проявления его чернильной натуры — фальшивый паттерн, который ему навязали и от которого так сложно избавиться? — Прости, — шепчет Ёнджун едва различимо в теплоту каштановых волос. От тревоги и холода у него стучат зубы. Пока они обнимаются, Тэхён уводит Кая наверх, и в комнате остаются только Сан и Уён. Взгляд последнего выжигает в Ёнджуне кривую дыру, стоит Бомгю отстраниться. Ёнджун встречает его глаза своими, но выдерживает секунды две. Он не успевает понять даже, какие эмоции переживает его друг, но точно знает, что Уён не такой ласковый и всепрощающий, как Бомгю. Знает, что он может показать зубы. — Так и будешь там мяться? — тот слегка хмурится и сжимает челюсти, выбросив вопрос в пустоту. Ёнджун ничего не отвечает — сглатывает и продвигается вглубь комнаты, чтобы аккуратно опуститься на диван по левую сторону от Уёна и упереть взор в темный пол. Друг выжидает пару коротких мгновений, прежде чем придвинуться почти вплотную, своими бедром, рукой и плечом касаясь его собственных. Затем чужая ладонь сжимает его ногу в привычном уже жесте. — Ты такой глупый, Ёнджун, — Уён качает головой. В его голосе — разочарование уставшей матери. — Хватит шугаться нас. Мы твои друзья. Ёнджун молчит, чувствуя, как собирается в глотке противный влажный ком. Ему так надоела вся эта человечность, так надоели эти пожирающие душу эмоции, от которых никуда совершенно нельзя деться. Он так хочет наглотаться крови и стать прежним собой. Собой, которому любая проблема кажется крошечной и неважной, которому не пришлось бы от разрушительности своих чувств мечтать о пуле в лоб. — Конечно, я не дам тебе творить, что захочешь, — тон Уёна становится тверже. — Но я не виню тебя ни в грехах твоего отца, ни в том, что сейчас происходит. Я хочу помочь тебе, Ёнджун. Ты должен тоже захотеть помочь себе. Не только на словах. Понимаешь, о чем я? Ёнджун ничего не отвечает и жмурит отчаянно глаза. Он прячет лицо в руках, сгибаясь в спине, и всем своим существом хочет просто исчезнуть. Возможно, он и понимает, о чем ведется речь, но отказаться от прежнего образа жизни кажется невероятно трудным. Он, естественно, не был бездушным роботом, для которого совершенно не существовало грусти и страданий, но кровь действовала, словно дорогущий и очень качественный наркотик: она позволяла ему всегда помнить, что он — вершина пищевой цепочки, что нет для него ничего невозможного. Или так его заставляли себя чувствовать отцовские деньги. Или совокупность и того, и другого, в любом случае Ёнджун не понимает, почему только в условиях отсутствия надлежащего питания он заражается таким количеством мыслей о самом себе, так чутко на все реагирует и так сложно приходит в себя. Он интересовался этим вопросом в прошлом, конечно, но ясного и четкого ответа не получил. Одни источники сообщали, что смесь вампирской расы и любой другой сама по себе противоестественна и что особь, получившаяся в ее результате, всегда будет находиться на пограничьи двух состояних и никогда не сможет жить спокойно. Другие опровергали первых, говоря, что смешения разных рас практикуются давным-давно, и каждый такой случай должен рассматриваться отдельно, потому что достаточного количества исследований для обобщения на эту тему просто-напросто нет. Ёнджун бросил попытки разобраться, потому что ему было вполне комфортно быть тем, кем ему диктовала быть судьба: вампиром. Не полувампиром и не человеком, а обычным вампиром. Со всеми стереотипными их чертами и пороками. Теперь же, однако, судьба бросила его в одиночестве. Она увидела огромное цунами, на него надвигающееся, и в качестве защиты оставила дождевик. Ёнджун чувствует теплую руку Уёна, ложащуюся на его дрожащую спину, и руку подсевшего рядом Бомгю. — Мы поможем тебе, Ёнджун, — проговаривает последний негромко. — Помоги нам помочь себе. Ёнджуна накрывает разрушительной волной.

* * * * *

— И что, все это ненастоящее? — Настоящее. Просто не такое настоящее, как сверху. — Ты говоришь «‎сверху‎», но мы никуда не спускались. — Так принято. Ёнджун хмуро вздыхает, осматриваясь. Дом, в котором они укрылись, окружен полями каких-то злаков, кукурузы, а дальше — непроглядно темными лесами. Вся растительность имеет странный оттенок, уходящий в сине-серый, а небо с ночного бордового днем меняется на приглушенно серое. Солнце светит неярко и совсем не греет. После их короткого разговора в гостиной Ёнджун примерно восемь часов просидел на полу у постели Субина, молчаливо охраняя его сон. Иногда он приподнимался на коленях и оглядывал спокойный профиль, не смея прикоснуться, иногда мечтал забраться к нему и прижаться крепко-крепко, будто приклеенный, чтобы наконец спокойно сомкнуть глаза. Потому что получается только с ним. Однако чувство вины все еще преобладает над всем остальным: Ёнджун просто не имеет права так поступать, пока Субин не очнется и не подтвердит, что не против. — Знаешь, что скажешь Субину? — он поворачивается к сидящему по правую сторону от него Тэхёну. Серость неба прячется в его задумчивом взгляде. — Правду, — коротко отвечает тот. Ёнджун кивает, отвернувшись. Он не чувствует в Тэхёне готовности откровенничать (по крайней мере, не с ним точно), поэтому не берется углубляться в тему. На самом деле положение у Тэхёна не завидное отнюдь. Рассказать другу пяти лет, что на самом деле ты не человек, а демон, наверное, невероятно сложно. Особенно учитывая то, какие у этого друга сложные отношения с этим. Однако когда Ёнджун сам услышал об этом сегодня утром, он удивился не слишком сильно. От Тэхёна всегда исходила какая-то странная аура, пахнущая сыростью и металлом. Чаще всего его запах терялся во множестве других, и Ёнджун не придавал ему никакого значения, а когда придавал, то не особо много. Ему было глубоко плевать, кого Тэхён из себя представляет, да и не то чтобы сейчас что-то изменилось. Единственное, о чем он волнуется, — реакция Субина. — Значит, у всех демонов есть… вот это? Никогда не слышал о таком, — Ёнджун неопределенно обводит пространство рукой, имея в виду место, в котором они находятся. — Совсем нет, — усмехается Тэхён отчего-то. — Но у нас есть. Не только у тебя папа важный. Ёнджун хмурится непонятливо. — Это вроде как привилегия для тех, кто в иерархии повыше, — объясняет тот. — Я не понимаю, как это возможно. Где мы? Почему вход находится в зеркале? — Не знаю, как объяснить тебе, — вздыхает Тэхён. — Это что-то вроде изнанки. Этот мир — часть нашего, но… на другой стороне. Как отражение. — Отражение, — вторит Ёнджун задумчиво. — Поэтому здесь была ночь, когда там — день? — Да. Ёнджун тоже вздыхает. Ему сложно уложить в голове существование какой-то изнаночной стороны, однако вот он, сидит и наслаждается ее странными выцветшими пейзажами, так что сомневаться не получается. — И что же находится в других зеркалах? — вопрошает он. — Другие… пространства. Обычно уровнем ниже. — Что значит «‎ниже‎»? — не понимает Ёнджун. — То, что ты видишь, — Тэхён показывает на окружение, — это почти идентичная копия того, что могло бы быть наверху, в обычном мире. Зеркала, которые здесь иногда встречаются, ведут вниз, туда, где обычным что-то сложно назвать. Там больше демонов и больше опасности. Я попросил отца переместиться сюда, чтобы не так сильно вас пугать. — Понятно, — хмурится Ёнджун, переваривая сказанное, а затем в задумчивости замолкает. — Как думаешь… — начинает он осторожно где-то через полминуты. — Он простит меня? — Не уверен, что должен ответить тебе, — признается Тэхён. — Я знаю ответ, но не хочу озвучивать его. — Почему? — Ёнджун сводит вместе брови. Под грудью тяжелым осадком ложится тревога. — Потому что тогда ты расслабишься. А я не хочу, чтобы ты расслаблялся, — Тэхён вдруг поворачивается и совершенно серьезно заглядывает ему в глаза. — Я забочусь о Субине. Забочусь по-настоящему. Я не позволю тебе разрушать его. Думай о том, каким ты хочешь видеть ваше будущее. Тэхён резко поднимается со скамьи и уходит в сторону дома, оставляя Ёнджуна мерзнущим и потерянным.

* * * * *

Ёнджун упирает взгляд в тарелку, полную еды, перед собой, и молча сглатывает. Мысли о пище вызывают в нем тошноту. — Какая-то проблема со здешней готовкой? — доносится до него голос. В нем слышится плохо скрываемая ухмылка. — Нет, — Ёнджун быстро качает головой и берется за приборы. Он отрезает крошечный кусок от мяса и осторожно, будто в нем может быть отрава, кладет его себе в рот. — Извините, я не подозревал, что скоро в нашем доме остановится вампирский принц. Так бы подготовился. — Пап, — голос Тэхёна разрезает воздух. — Я просто шучу, — будто в подтверждение своим словам мужчина кривит губы в улыбке. У Ёнджуна почти мурашки бегут по спине от осознания того, как сильно этот оскал напоминает попытки улыбаться его собственного отца. — Раз уж ты привел столько друзей, я имею право хотя бы поболтать с ними. — Пассивная агрессия — это не разговор, — бормочет Тэхён едва различимо. — Так что же, Ёнджун, твой отец действительно собрался захватить весь мир? — продолжает мистер Ким, засунув в рот кусок мяса. — Почему он не обговорил это со мной? Я бы подумал над предложением, — и он снова усмехается, будто в сложившейся ситуации действительно есть, над чем посмеяться. Ёнджун молча встречает его хищный взгляд. У отца Тэхёна идеально уложенные черные волосы без единого проблеска седины, такой же идеальный черного цвета костюм, массивные часы на запястье и непробиваемая стена презрения во взгляде. Он будто бы встретился с молодой версией своего отца. Лишь два огромных темных рога, торчащих из головы, выбиваются из списка схожестей. — Он действительно собрался захватить мир, — подтверждает наконец Ёнджун, выпав из своего задумчивого транса. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — Тэхён с едва скрываемым раздражением опускает приборы на стол. — Хорошо, — мистер Ким делает глоток вина из сверкающего чистотой бокала и поворачивается к своему сыну. — Давай поговорим о твоих успехах наверху. Ты же не потрудился за все эти годы хоть раз связаться с кем-то из нас. Как продвигается жизнь и работа бедного адвоката, трудящегося не за деньги, а во имя призвания? Да, все богатые отцы определенно чем-то друг на друга похожи. — Нормально, — сухо отвечает Тэхён. За столом повисает напряженное молчание. Уён, сидящий по левую сторону от Ёнджуна, весь напрягается, и стреляет в мужчину странными взглядами. Тот, кажется, хочет что-то добавить, однако тут в комнату заходит девушка, одеждой напоминающая прислугу, и, наклонившись к главе семейства, что-то тихо ему говорит. — Ваш друг очнулся, — тут же оповещает их мистер Ким. Ёнджун сначала замирает, напрягшись всем телом, а затем неуверенно поднимается из-за стола. — Если вы не против… — Я не против, — тот усмехается, даже не бросив взгляда в его сторону. Ёнджун разворачивается и, едва сдерживая эмоции, стремительным шагом направляется к комнате, в которой они оставили Субина. Он останавливается у самой двери, с замершей над ручкой ладонью, и примерно десять секунд пытается прийти в себя. Даже если Субин будет злиться на него, даже если не захочет больше видеть, Ёнджун это заслужил. Он должен найти в себе смелость с этим столкнуться. В комнате царит вечерняя прохлада, мягко ступающая через приоткрытое окно, и темная краснота, разбавленная лишь холодным светом лампы, стоящей на столе по правую стену. Субин сидит на кровати слева, глядя прямо перед собой, и поворачивает голову, когда слышит звук открывшейся двери. Ёнджун плохо видит его лицо в темноте, поэтому не может различить, какие эмоции тот испытывает, и просто проходит внутрь, закрыв за собой. — Привет, — отчего-то шепчет он, приблизившись к кровати. — Привет, — так же шепотом отвечает Субин. Ёнджун нервно мнет рукава свитера, который учтиво одолжил ему Тэхён (половина его гардероба оказалась потрачена на нужды незваных гостей), и не знает, что делать дальше. Ему безумно стыдно перед Субином, но еще он безумно сильно мечтает о том, чтобы приблизиться к нему и сгрести в удушающее объятие. Он так счастлив, что его рана оказалась не смертельной. — Иди сюда, — негромко проговаривает тот, похлопав по месту рядом с собой. Ёнджуну хочется расплакаться от облегчения. Он делает пару шагов вперед, опускаясь на кровать, и с более близкого расстояния может наконец хорошо разглядеть любимого. Даже в темноте он замечает бледность губ и усталость во взгляде, ему адресованном, однако это не единственное. Ёнджун видит в его глазах, будто в собственном отражении, нужду. — Я очень испугался за тебя, — выпаливает он рвано и тут же глотает холод воздуха. — Прости меня. ‎‎За то, что постоянно подвергаю тебя опасности. За то, что не могу перестать сбегать к своему отцу в мыслях и не только. За то, что я такой неправильный — Я сам отвез тебя туда, — напоминает Субин хрипло. — И сам настоял на том, чтобы… задержаться подольше. — Если бы я изначально не поехал туда, ничего бы не было… — бормочет Ёнджун обреченно. — Давай признаем, что мы оба глупостей наделали. Субин сам тянется к его руке своей теплой ладонью, и Ёнджун хватается за нее, изголодавшийся по ощущению родной кожи, а затем прижимает к себе, слыша следующий за этим смешок. — Ты расскажешь мне, что случилось? Я не понимаю, как… мы ушли от него. — Я… — Ёнджун запинается, впервые вспомнив о том факте, что он действительно смог подчинить себе отца, и нервно выдыхает. — Я сказал ему не трогать тебя. — У тебя получилось… приказать ему? — Субин хмурится почти недоверчиво. — Судя по всему, да, — он пожимает плечами. — Иначе нас бы тут сейчас не было. — Ты спас меня, — констатирует факт Субин. — И раз так… Ты сможешь спасти всех остальных. Тебе нужно сделать… что бы это ни было, еще раз. — Я не знаю, как это сделать, — вздыхает Ёнджун. — Я просто хотел уберечь тебя. Я даже не уверен в том, что смогу сделать это еще раз, если ты будешь в опасности. — Сможешь, — уверенно произносит тот. — Ты все можешь. Мы только что увидели этому подтверждение. Ёнджун грустно усмехается, опустив взгляд, и неуютно ежится. Все-таки на этой другой стороне гораздо холоднее, чем «‎сверху». — Идем ко мне, — Субин укладывается обратно на постель, приподнимая край одеяла, и выжидающе на него глядит. Ёнджун совсем не раздумывает, сбрасывая с ног обувь и опускаясь рядом, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Воздух между ними теплый от дыхания Субина, но из-за волнения кажется Ёнджуну совершенно раскаленным. Он плавится под его пристальным взглядом и под прикосновением неожиданно забравшейся под свитер ладони. Субин кладет руку ему на талию, перебираясь к пояснице, и придвигается ближе, мелькая губами в паре сантиметров от его собственных. — Я скучал по тебе, — признается тот снова шепотом. — Безумно скучал. И безумно злился. Ёнджун молчит, чувствуя подбирающийся к горлу ком. Когда же он перестанет быть таким эмоциональным? — Ты сводишь меня с ума, — добавляет Субин. — Прости, — выдавливает он тихо. — Хватит извиняться. Поцелуй меня. Если бы у Ёнджуна сейчас была земля под ногами, он определенно лишился бы ее. — Мне очень стыдно за все, — продолжает он. — Я не понимаю, чем заслужил твое прощение. — Я люблю тебя, Ёнджун, — Субин проговаривает это вымотано, но до боли тепло и заставляет сердце мучительно сжаться. — Тебе не надо заслуживать мое прощение. Но было бы неплохо, если бы ты начал меняться. А еще… — он замолкает на пару секунд, прежде чем продолжить: — Если ты сейчас не прекратишь болтать и не начнешь действовать, я могу передумать насчет своего решения. Ёнджун усмехается мягко и, притянув того за ворот чистой кофты, осторожно касается его губ. Тепло Субина мягкое, почти призрачное, подушечки его пальцев касаются чувствительной кожи спины в убийственно нежном жесте, и у Ёнджуна под ребрами что-то сжимается с отвратительно писклявым скрежетом. Он понимает, как призрачна и хрупка эта мимолетная гармония и как легко он может разрушить ее одним неверным движением, единственной кривой мыслью и потому даже неосознанно задерживает дыхание на пару секунд. Ёнджун тянется к руке, приклеенной к его пояснице, и нащупывает запястье. У Субина под кожей скрывается жизнь, ему недоступная: совершенно чистая, искристо желтая, настоящая. Никакие травмы и горести судьбы не поменяют того, что Субин живой по-правильному. Что все его ошибки, весь его опыт делает его самим собой. Опыт Ёнджуна, по его собственному мнению, не делает из него никого. Он фальшивый, как и все, чем Ёнджун существует, он показывает только его картонность и отсутствие какой-либо индивидуальности. Ёнджун ощущает, что он неправильный на генетическом уровне: начиная его проклятым во всех смыслах появлением на свет, значащим для его матери лишь зачин ужаса, который будет длиться до конца ее короткой жизни, заканчивая его разрушительной ролью в судьбах тех, кто его окружает. Ёнджун ощущает, как мало становится воздуха от распирающих черепную коробку мыслей, и отстраняется, быстро ныряя в выемку между головой и плечом Субина. Он жмурит веки, стараясь сдержать нарастающую панику, и не понимает, как интенсивность эмоций, и так давно перешедшая все границы, может лишь усиливаться. Будто кто-то льет без конца океан в сосуд размером с мизинец. — Что с тобой такое? — Субин почти шепчет. Ёнджун не может ответить физически: ему кажется, будто его сердце бьется так быстро, что скоро заглохнет, а в грудь впились гигантские животные когти, раздвигающие ребра и пытающиеся добраться аж до самого позвоночника. — Ёнджун, — Субин зовет мягко, но это совершенно не помогает. Он начинает задыхаться. Ледяные пальцы хватаются в отчаянии за ткань кофты Тэхёна, пропахнувшей бинтами, медикаментами и кровью, а челюсти сжимаются крепко, чтобы сдержать плохо скрываемую дрожь. Ёнджун никогда не ощущал ничего настолько плохого и беспросветного. — Мне кажется, я сейчас умру, — обессиленно бормочет он, не узнавая свой сухой, как сгорающая под солнцем трава, голос. — Не умрешь, — Субин поднимается, осторожно отстранившись, и помогает ему тоже принять сидячее положение. — Ты просто переволновался. Все будет нормально. Ёнджун хочет что-нибудь возразить, но даже дышать получается с трудом — не то что говорить, и он беспомощно заламывает брови, не зная, куда себя деть. — Посмотри на меня, — Субин кладет теплые ладони на его плечи и слегка сжимает, пытаясь привлечь внимание. Выполнить просьбу трудно: у Ёнджуна начинает неистово раскалываться голова, и он прячет лицо в дрожащих руках, одновременно стараясь справиться и с болью, и с тошнотой, и с неясно откуда взявшимся неконтролируемым животным страхом. — Посмотри, Ёнджун, — Субин трясет его несильно, придавая голосу больше твердости, и он все-таки повинуется. — Повторяй за мной. Субин медленно и глубоко вдыхает, задержав воздух на несколько секунд, а затем так же медленно выдыхает. Ёнджун не знает, куда деть руки, и потому цепляется ими за рукава кофты Субина, а затем старается сделать так, как ему говорят. Через пару вдохов-выдохов он синхронизируется с Субином, и комната наполняется только звуками их соединенного дыхания. Субин смотрит ему в глаза, но видит, кажется, гораздо дальше: как эта самая тревога, сковавшая мышцы непреодолимым спазмом, он забирается внутрь, под кожу и мясо, и своим нерушимым спокойствием старается утихомирить странную бурю, вспыхнувшую внезапно, как лесной пожар. — Скажи, что ты видишь на моем лице, — перестав повторять дыхательное упражнение, просит Субин. Ёнджун не понимает. — Опиши мои черты: какие они, какой у них цвет и форма, — и, чтобы подтолкнуть, он ведет ладонь Ёнджуна к собственному лицу. — Я вижу… — он запинается, а затем для чего-то прочищает горло. Дрожь все не отпускает, но Ёнджун ведет непослушный указательный палец к нужному месту. — Вижу брови. Они прямые и черные, — и проводит невесомо по чужой брови. Тишина, повисшая между ними с Субином, какая-то чересчур интимная, слишком откровенная. Кажется, будто даже пыль, заполняющая пространство, картинно застыла в воздухе. Ёнджун наклоняется чуть ближе, чтобы в темноте суметь что-то разглядеть, и свободной рукой с некоторым усилием берётся за ладонь Субина, сплетая их пальцы. — Вижу глаза — круглые и большие. Темные, почти как у меня, с длинными ресницами, — Ёнджун опускает палец на прикрытое Субином веко, а затем движется дальше. — Вижу нос. Он… милый. Милый нос, — он слышит короткий смешок и видит трогающую изгиб чужих губ легкую усмешку. — И губы, — Ёнджун осторожно касается сухих губ большим пальцем. — Обычно они бледно-розовые, но сейчас тусклые, как у мертвеца. Ты похож на кролика из-за них. — Думаешь? — Субин скептически приподнимает бровь. — Да, — Ёнджун говорит на выдохе, поняв, что больше не сжимает смертельно сильно чужую руку и что мышцы спины тоже расслабились, позволяя наконец разогнуться. — Мертвый кролик. — Мило, — проговаривает Субин без какой-либо интонации и берет его вторую руку в свою. — Лучше? — Да, — Ёнджун опускает усталый взгляд. — Я не знаю, что случилось. Раньше такого никогда не было. — Я же говорю, — тот слегка сжимает его ладони в своих, — ты переволновался. Если есть желание, сходи прогуляйся. Я бы составил компанию, но, честно сказать, сил у меня почти не осталось. Ёнджун мгновенно ощущает укол вины: он и позабыл совсем, что Субину только вчера нанесли почти смертельную рану. — Кстати… Где мы вообще? — Субин хмурится, наверное, от боли, возвращаясь в лежачее положение. — Об этом тебе лучше поговорить не со мной… — бормочет Ёнджун, не отрывая от него взволнованного взгляда. — Но давай завтра. Ты устал. — Как скажешь, — Субин выдает фразу едва различимо, закрыв уже глаза. Видимо, совсем вымотался. Ёнджун для чего-то натягивает его одеяло повыше, прикрывая его плечи, а затем ложится рядом, своим лбом слегка касаясь чужого. Он находит теплую ладонь Субина и сжимает ее в своей, не до конца еще спокойной, а после устало прикрывает веки. Его внезапная истерика выжала не только Субина. Ёнджун кладет вторую руку в область его груди и, отыскав мягкую мелодию размеренного сердцебиения, проваливается в сон.

* * * * *

— Ну куда же ты делся… Ёнджун беспардонно раздвигает руками густо посаженную кукурузу, липнущую к его щекам шершавыми листьями, а затем останавливается, прислушиваясь. Шорох растений похож на таинственный какой-то шепот, и среди него не слышно ничего сильно выделяющегося. Без крови все его способности сильно ослаблены. Будь он прежним собой, отыскал бы Субина за пару минут. Ёнджун раздраженно бьет сразу по нескольким стеблям, а затем замирает, заприметив что-то слегка выбивающееся из общей звуковой палитры. Что-то вроде звука трущихся друг о друга листьев, но чаще, более остро. Дыхание. Он разворачивается в предполагаемо верную сторону, портя очередной идеально высаженный ряд кукурузы, и спустя всего десяток секунд оказывается на небольшой открытой площадке. Прямо посреди нее на помятых стеблях лежит Субин, прячущий лицо в согнутых локтях. Ёнджун чувствует укол жалости в области груди. Он молча присаживается рядом, опуская ладонь на чужое плечо, и слегка его сжимает. Субин ничего не говорит, и Ёнджун не решается тоже. Он отчего-то боится, что чужие сокрушительные эмоции теперь имеют возможность затопить и его самого. Хотя он даже не особо понимает, насколько они сокрушительные: он не видел реакцию Субина — лишь услышал от Тэхёна, что тот пошел подышать воздухом. На вопрос о том, как все прошло, тот многозначительно опустил взгляд, а затем ушел в глубокие раздумья. И когда Ёнджун последовал за Субином, у него в голове даже не всплыло то, что он, наверное, не лучший кандидат для оказания поддержки сейчас, потому что единственное, чего он хотел, это хоть как-то облегчить его страдания. — Со мной все в порядке, — приглушенно доносится снизу. — Мне просто надо было подумать. Субин убирает руки, опуская их на криво сложенные стебли кукурузы, и открывает виду лишенное каких-либо эмоций лицо. Цвет его кожи серостью напоминает хмурое небо, губы сухие и бледные, а глаза уставшие, с полуприкрытыми веками. Субин еще даже не начал восстанавливаться. Как он вообще дошел досюда с такой серьезной раной — загадка. — Точно? — Ёнджун обеспокоенно хмурится. — Не знаю, — тот обессиленно вздыхает. — Все это… так странно. Он безусловно мой лучший друг, будь он демоном, русалкой или оборотнем, и я знаю его уже вечность, но теперь как будто… не знаю. Понимаешь? Ёнджун кивает, успокаивающе поглаживая его по плечу. — То, что он демон, открывает совершенно новый уровень восприятия. С этим же должно быть связано столько всего в его жизни… А я даже не подозревал о том, что он не человек. Я не теряю к нему доверия или что-то такое, но… Ты понимаешь, о чем я, наверное. Ты-вампир и ты-человек — это две совершенно разные личности. Рука Ёнджуна вдруг замирает, и самого его охватывает какое-то странное оцепенение. Он сглатывает и отводит взгляд вдаль, надеясь, что возросшая вмиг тревога потеряется среди густых зарослей кукурузы. — Я сказал что-то не то, да? — вопрошает Субин. — Прости. Расскажи, как у тебя дела. — Мои дела сейчас должны волновать кого-либо меньше всего, — усмехается Ёнджун. Тело покрывается мурашками отвращения к себе. — Возможно, — Субин медленно приподнимается, немного поморщившись от боли, и перемещает голову с травяной кровати Ёнджуну на колени. — Но я не кто-либо. Меня твои дела сейчас волнуют больше всего. Помимо апокалипсиса. — Я не хочу вываливать все это на тебя. Я и сам не уверен в том, что ощущаю. Ёнджуну на самом деле отчаянно хочется поделиться с кем-нибудь тем, каких огромных размеров боль, страх и беспомощность он ощущает. Насколько сильно его пугают собственные эмоции, насколько глубоко он уходит в себя каждые пять минут и как сложно возвращаться из этого состояние в подобие нормального. Но так же сильно, как и тревога, его сковывают только вина и стыд, а потому открыться даже кому-то из друзей кажется невероятно сложным. Он и с собой-то редко бывает откровенным более чем на пятьдесят процентов, так что же говорить о посторонних. — Ничего страшного, — Субин тянется к его ладони и сам помещает себе в волосы. — Просто начни говорить. Что-нибудь. Ёнджун молчит где-то с полминуты, пытаясь собраться с мыслями. Он опасается того, что если начнет делиться, остановиться вовремя будет сложно. — Из-за того, что я не питаюсь нормально, я становлюсь более человечным, — для начала озвучивает очевидное он и, чтобы отвлечься, начинает играться с мягкими волосами Субина. — И, наверное, ты заметил, я начинаю испытывать гораздо больше эмоций, чем раньше. Когда я был собой… Вампиром, я никогда не зацикливался на своем внутреннем состоянии так сильно. А теперь я думаю лишь об этом и… Я не понимаю, какая из граней реальна. Кровь как будто бы делает меня мной, но с другой стороны, я даже не знаю, кто этот «‎‎я» такой. Я знаю только то, что, будучи вампиром, я жил гораздо более беззаботно. — Я плохо разбираюсь в научной стороне вопроса, — произносит Субин спустя недолгую паузу. — Но мне кажется, что здесь нет ничего не реального. Все это — ты, Ёнджун. Твои переживания, эмоции, которые начали вылезать, и твой вампирский образ жизни. Ты не думал о том, что тебе нужно просто поддерживать какой-то баланс? — Думал, но… Раньше я так долго не голодал и не подозревал даже, что во мне есть столько… страдания. Столько чувств. Что, если только на своей человеческой стороне я могу быть настоящим? Если я снова начну нормально питаться кровью, мне просто снова станет все равно. — Я не сказал бы, что тебе когда-либо было все равно, — усмехается Субин. — Весь твой безразличный образ кричал о том, что на самом деле ты глубоко из-за всего переживаешь. Мне кажется, проблема может быть не в крови, а в твоем восприятии. В твоем отношении к собственному внутреннему миру. Ёнджун задумывается. Он слишком долго игнорировал крики своей души, если она есть, чтобы сейчас с точностью сказать, прав Субин или нет. — Да, теперь я понимаю, какой бред сморозил, — добавляет тот. — Я не имел в виду то, что ты-человек и ты-вампир — это разные личности. Я говорил о том, что, если бы ты не был вампиром, это была совершенно другая история. Или как если бы я был вампиром… Ну, ты понял. — Я понял, — кивает отрешенно Ёнджун. — И что вы… люди всегда так много переживаете? — Не уверен, что ты ощущаешь, поэтому не могу сказать, — усмехается невесело Субин. — Но, наверное, да. — Отвратительно нахуй, — брезгливо бормочет он, слыша короткий смешок. — Мы обязательно разберемся во всем, — едва слышно обещает Субин, прикрывая глаза, а затем находит его ладонь и коротко сжимает в своей. — Ты не один. — Ты тоже. Ёнджун осторожно наклоняется к чужому лицу и оставляет на лбу мягкий поцелуй. У горизонта клубится грязно-серыми тучами что-то тревожное.

* * * * *

Жизнь в доме семьи Тэхёна странная. Его родственники достаточно дружелюбны (особенно мать), однако Ёнджун постоянно чувствует нужду сбежать. Он не видит для себя никакой причины здесь оставаться: «‎‎наверху» по его вине происходит апокалиптический кошмар, а он прячется здесь, в безопасности и в окружении своих близких, вместо того, чтобы что-то делать. Сил на нормальные тренировки мало: и физических, и моральных. Первые восполнить полностью просто-напросто не получается, потому что, даже с учетом предполагаемой готовности его друзей поделиться с ним своей кровью, ее никогда не будет достаточно. Особенно если взять в расчет то, что сейчас он может получить этот ценный ресурс только от Бомгю и Сана, — Субин все еще находится на стадии восстановления от полученной раны. На это все накладывается и моральный аспект, во-первых, заставляющий его ощущать невероятное чувство вины даже за мысль о том, чтобы просить кого-то поделиться своей кровью, а во-вторых, совершенно лишающий его возможности использовать свою способность. Для контроля над другими нужна уверенность в том, что ты имеешь на это право. Раньше применение сил не составляло никакого труда, но теперь он совершенно раздавлен внутренне и не представляет даже, как вернуться к той твердости разума, что когда-то была ему присуща. И, пусть основанием ее являлась не истинная вера в свое достоинство, а скорее желание уязвленного эго утвердиться хоть в какой-либо области, это работало. Отсутствие энергии заставляет его беспробудно спать рядом с болеющим Субином, а это в свою очередь приводит к еще меньшему желанию вставать и чем-то заниматься, в том числе и принимать хотя бы человеческую пищу. К Ёнджуну заходит Бомгю, к Субину заходят Тэхён и Кай, однако никто из них не пытается насильно вытащить его из кровати, и он не уверен, благодарен он им за это или нет. Ёнджун ощущает сокрушительное бессилие из-за вины за свое бездействие, но просто не может заставить себя что-то сделать. Особенно сложно приходится без Субина. Ему думается, если бы тот был в сознании большую часть дня, то определенно смотивировал бы его на какие-то действия, однако без его присутствия Ёнджун чувствует себя совершенно потерянным. Ситуацию меняет Уён. Тот приходит ночью, когда Ёнджун в полусонном состоянии бесцельно сверлит глазами точку где-то в углу комнаты, и, бесцеремонно откинув одеяло, начинает вытягивать его из постели. — Ты чего? — Ёнджун хмурится. Виски сдавливает головной болью. — Ты скоро в мумию превратишься, — бормочет тот недовольно. — Я устал на это смотреть. — Ты и не смотришь, — произносит Ёнджун под нос, имея в виду то, что Уён, по его сведениям, их комнату и не посещает. — Для вампира у тебя очень плохо развито чутье, — отрезает Уён, крепко сжимая пальцы на его запястье, и ведет его по коридору второго этажа в какую-то незнакомую часть дома. Ёнджун ощущает почти дежавю, пробегаясь взглядом по интерьеру, так сильно напоминающему тот, что в его собственном доме: такие же масляные портреты в массивных позолоченных рамах, такие же бесконечно длинные ковры, такие же темные шторы, не пускающие внутрь и каплю лунного света, такие же испытанные временем подсвечники (дань старине), странно гармонирующие с искусственным освещением. Они останавливаются у двери какой-то комнаты, по виду не отличающейся от любой другой в этом коридоре, и Уён надавливает на ручку, открывая ему доступ к помещению: — Проходи, располагайся, будь как дома. Ёнджун почти закатывает глаза. Он заходит внутрь, отмечая, что обстановка здесь почти такая же, как и в их с Субином спальне, и замечает сидящего на кресле в углу Сана. — Привет, — тот коротко машет ему рукой, и Ёнджун кивает. Стоит остановиться, как он тут же понимает, как мало осталось сил, и спешно опускается на ближайший диванчик, закрыв глаза на пару секунд. — Доголодался, — заключает Уён укоризненно. — Давайте уже к делу. — О чем ты? — тихо проговаривает Ёнджун, разлепив веки. — Мой бойфренд любезно согласился поделиться с тобой небольшим количеством своей вкуснейшей крови. Ёнджун уже хочет выразить несогласие в какой-либо форме, однако друг пресекает попытку: — И! Я не потерплю никаких возражений. Тебе нужна она, чтобы жить. Чтобы думать нормально. Чтобы не превращаться в амебу. Ешь. Сан поднимается с кресла и пересекает комнату, а затем садится рядом. — Только не слишком много яда пускай, — проговаривает он едва слышно, и взгляд его взлетает к стоящему рядом Уёну. Тот складывает руки на груди, и на веки его ложится подозрительный прищур. Ёнджуну вдруг хочется рассмеяться: все-таки его друзья совсем не меняются. В хорошем смысле. — Не буду, — заверяет он Сана и, взяв его руку в свои, осторожно подносит ко рту. Запах его кожи совсем слегка напоминает Субина (ландыш, смородина, сквозняк в дождливый день), но определенно более терпкий. Ёнджун помещает клыки на карамельного оттенка кожу и, выждав секунду, резко кусает. Сан дергается от неожиданной боли, однако уже через мгновение полностью расслабляется. Ёнджун предусмотрительно контролирует количество всасываемой крови, хотя и с каждой секундой делать это становится все сложнее. Сан не курит, редко пьет и хорошо питается, поэтому кровь его получается почти идеальной для пропитания. В нынешних условиях — без «‎‎почти». — Оставь ему чутка, — бормочет неуверенно Уён через пару минут. — Как скажешь, — Ёнджун отстраняется, потому что не хочет наглеть, однако чувствует, что мог бы растянуть процесс еще ненадолго без вреда для чужого здоровья. — Спасибо, — он поворачивает голову к Сану. Тот коротко кивает и опускает рукав своей кофты обратно. — Будешь должен, — беззлобно произносит Уён. — Как себя чувствуешь? — Лучше, — полушепотом выдыхает Ёнджун и жмурит веки: начала кружиться голова. — Я не успел нормально пообщаться с отцом Тэхёна. Сколько он даст нам у него оставаться? — Он не то чтобы невероятно рад… — протягивает Уён, — но сказал, что в ближайшее время мы можем не волноваться об убежище. А еще… Он сказал, что собирается организовать сопротивление. — Против отца? — Ёнджун хмурится, раскрыв веки. — Надеюсь, у него есть хороший план. — Оказывается, много сильных демонов скрывается под землей, — объясняет тот. — И все они не согласны с таким положением вещей. Отчасти потому, что им тоже надо выходить наружу и охотиться на кого-то. Если монополию на пропитание заберут себе вампиры, они останутся ни с чем. — Знаю, — кивает он. — Когда мы обсуждали это с семьей, отец сказал, что договориться с верхушкой демонов у него не получилось и что их слишком мало, чтобы они оказали какое-то значительное сопротивление. — Может, демонов и мало, но не только они желают сражаться против твоего отца. Я не понимаю… — бормочет Уён, сложив руки на груди. — У него действительно так много сил? Откуда столько уверенности в своем успехе? — Он начал готовиться к этому десятилетие назад, — Ёнджун опускает взгляд. — У него очень много техники и очень много существ, готовых стать почти непобедимыми противниками любой армии. — Как исчезновение стольких никого не насторожило? — Все делалось постепенно. Даже я не знаю, где находятся его… «‎‎солдаты». Я знаю только, что их держат, как скот. Кормят, поят и выжидают, пока можно будет сделать их безмозглыми пешками. — И чтобы контролировать их, ему нужен ты, — подытоживает Уён. Ёнджун молча кивает. — Получается, все, что нам нужно, это держать тебя в хорошо спрятанном месте. Без тебя у него не получится закончить все. — Не уверен, — он задумывается. — На свете есть и другие с моей способностью. Наверное, сейчас его фокус направлен на два фронта: поиск меня и поиск замены мне. — Есть мысли о том, кого он может использовать вместо тебя? В голове немым фильмом вспыхивают события нескольких месяцев назад, когда в городе объявился вампир, влиянию которого он противостоять не смог. С тех пор Сонхун больше не показывался, и Ёнджун так и не смог понять, для чего ему нужно было устраивать этот цирк с убийством девушек. — Есть, — произносит в итоге он. — Но я не знаю, насколько вероятно то, что они пересекутся. — Понятно… В любом случае время играет против нас. Нужно быстрее дотянуться до всех, до кого можно, и собрать свою армию. — На государство вы вообще не рассчитываете, я смотрю, — усмехается негромко Сан. — Никакого государства уже нет, — мрачно констатирует Ёнджун. — Прежде чем все начать, мы… — Вы всех устранили, да? — догадывается Уён. — Они не мертвы. Но я помог… увести их от дел. — Все ясно, — вздыхает Сан. — И что, государственные солдаты готовы идти за ним? — Большинство — нет. Но есть те, кто остался. Живые души нужны ему сейчас меньше, чем военная техника, — солдат у него полно. Я думал, что вы уже обо всем знаете, потому что он планировал… — Мы видели новости, — встревает Уён. — Один раз репортерша на госканале выдала какой-то бред про превосходство вампирской нации, а затем все каналы затихли на этот счет. Мы не знали, правда ли у власти теперь он. — Правда. Разговор смолкает, и Ёнджун уходит в темную задумчивость. Теперь он видит, как сложно обратить настолько безжалостную машину, когда она заведена. Надо было изначально даже не давать ей быть достроенной. Но тогда Ёнджун по большей части утопал в безразличии еще больше, чем в ощущении собственной беспомощности. Он не страдал при мысли о том, что весь мир будет порабощен и что кто-то там подвергнется ужасным зверствам. Привычная картина мира состояла в том, что отец всегда получает то, что хочет, и Ёнджун думал о том, что он просто будет идти где-то сбоку, пока тот совершает задуманное, а затем — адаптироваться к созданному ему миру. С появлением Субина его точка зрения отчего-то поменялась. Он стал глядеть на себя его глазами и ужасаться тому, что видит. Ему стало безумно страшно представлять его эмоции от узнанной правды и понимать, насколько безжалостным зверьем он будет казаться. И тем не менее в его понимании менять что-то было уже слишком поздно: Ёнджун решил любой ценой сохранить жизнь Субину и остальным своим близким, а там — будь что будет. Однако с Субином (как и с друзьями Ёнджуна) такое не сработает. Он никогда не станет сидеть без дела, никогда не сумеет смириться с таким несправедливым положением вещей. Ёнджун понимал это изначально, но наивно оттягивал неизбежный конец. Теперь, видя, как Субин к нему относится, как стремится помочь при любом раскладе, ему становится не по-хорошему его жаль: будь он в здравом уме, не одурманенный чувствами, он бы развернулся и ушел. Или того хуже — прикончил бы Ёнджуна собственными руками, чтобы не дать отцу ни единой возможности осуществить свой план. Ёнджун мечтает о том, чтобы кто-то вылил на него ведро холодной воды: рой копошащихся в голове мыслей заставляет почти физически ощущать этот жгучий зуд под черепом. Ему срочно надо проветриться. — Скоро приду. Он поднимается с места и движется на выход. — Нам стоит волноваться? — немного настороженно вопрошает Уён. Ёнджун понимает. Два предыдущих раза его вылазки были направлены на то, чтобы вернуться к отцу. — Нет, — отрезает он, сам себе не веря, и закрывает за собой дверь.

* * * * *

«‎‎Наверху» приглушенно-светло. Судя по времени, должно быть утро. Молочным пухом стелется туман. Ёнджун мало что видит даже в нескольких метрах от себя, но по редким режущим звукам пролетающих мимо машин находит путь к дороге. Где-то не очень далеко, под мостом, он оставил автомобиль, на котором они приехали с Субином. Он не знает даже, сколько отцу потребуется времени, чтобы обнаружить его вновь, но уверен, что не очень много. Зачем-то движется Ёнджун прямо к машине. Трава под ногами влажно хрустит. Он достает из заднего кармана штанов мятую пачку сигарет Субина и закуривает. Горло жжет какой-то неприятной химозой, но он продолжает заменять себе табачным дымом кислород: так неприятных мыслей становится меньше. Хотелось бы, чтобы в черепушке его было так же мягко и пустынно, как на этой богом забытой дороге в лес. Автомобиль стоит на прежнем месте, тихий и взмокший от дождевой влаги. Ёнджун забирается внутрь, плюхаясь на переднее пассажирское, и глядит на узкую полосу реки, лениво тянущуюся куда-то на юго-запад. Поверхность ее, словно надоедливой мошкарой, облеплена сочными кувшинками, а по бокам высится дергающийся от ветра камыш. Рядом с ним, притаившись в высокой траве, и скрывается Ёнджун вместе со своим железным зверем, и молчаливо курит, пропитывая пахнущий сыростью автомобильный салон сигаретным следом. Он решает вдруг, что ему срочно надо взять себя в руки. Так долго болтаться без дела — позорище. — Отдыхаешь? Неожиданным сквозняком залетает на водительское слева от него… кто-то. Ёнджун напрягается, схватившись за ручку двери, однако незнакомец пресекает его попытки сбежать: — Не стоит. И, словно изначально так и хотел, Ёнджун медленно опускает руку, кладя на бедро. Окурок падает куда-то на резину пола. Даже не видя лицо прибывшего, скрытое капюшоном, он понимает, на кого наткнулся. Или, точнее, кто наткнулся на него. Сонхун. И тот снимает капюшон с головы, подтверждая его догадки и являя свету свое не озабоченное ничем лицо. — Я пришел просто поговорить, так что расслабься. На этот раз он не использует способность, и Ёнджун даже чувствует в себе возможность приказать своему телу бежать, однако решает этого не делать: его в любом случае остановят. — О чем же? — он обессиленно вздыхает. — О чем-нибудь. Разве братьям не положено общаться? Ёнджун ощущает, как парализует странной судорогой тело. На лицо ложится глубокое недоверие. Мысли о таком посещали его, конечно, однако он даже не мог представить, как такое возможно теоретически. — Как ты выжил? — вопрошает он, глядя перед собой в пустоту. — Я помню… Ёнджун напрягается. На самом деле помнит он месиво из криков, вспышек света и бордово-красных всполохов. Помнит лежащее неподвижно тело матери на темном полу и такое же неподвижное тело брата. Помнит закрывающиеся перед носом двери, ворох людей в полицейской форме и невыветриваемый, разъедающий ноздри запах чистящих средств. — Ты был мертв, — заключает он. — Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь, — добавляет обращая ему серьезный взгляд. — Я действительно тот, за кого себя выдаю, — говорит тот уверенно и засовывает руку под воротник своего худи. Через мгновение он вытаскивает оттуда висящий на простой веревочке серебряный крест. Тот, что их мать повесила ему и только ему на шею, потому что Ёнджун, как дьявольское отродье в ее глазах, такого не заслуживал. — И я не был мертв. Как видишь. Отец просто убрал меня подальше от своих глаз. Видимо, какая-то извращенная сентиментальность в нем все-таки есть, иначе он бы меня убил, — он заканчивает предложение ироничной усмешкой. — И куда же тебя дели? — В приют, — Сонхун вздыхает немного скучающе, проводя пальцами по шершавой поверхности автомобильной панели. — Лишил меня своего имени, сделал вид, что я очередной нежеланный ребенок какой-то проблематичной семьи. — Окей, — Ёнджун сцепляет руки вместе, не зная, что и думать из всей этой истории. — И что ты хочешь от меня? Зачем ты устроил все это выступление с убийствами? — Как же много вопросов, — тот закатывает глаза, манерой поведения повторяя его почти точь-в-точь. Ёнджун почти ужасается такой сильной схожести. — Ты хочешь честный ответ? — Сонхун вдруг поворачивается к нему и, не дождавшись ответа, продолжает: — Я всегда тебя ненавидел. С тех самых пор, как меня вышвырнули на улицу, я мечтал занять твое место. Открыть в себе способности, вернуть любовь отца, заставить его забыть о тебе. — Ты просто идиот, если думаешь, что отец любил тебя или меня, — Ёнджун отводит взгляд к окну, усмехнувшись. — Детская ревность заставила тебя перебить десяток девушек, убить полицейскую и ранить моего… напарника? — А свое ублюдочное поведение ты чем оправдываешь, если не детством? Ёнджун ничего не отвечает. Да, травма, нанесенная его брату отцом, определенно достаточно сильна, чтобы стать определяющим аспектом в течение его развития. Особенно учитывая то, что условия, в которые он попал после, не совсем располагали к исцелению, проживанию и преодолению. — Ты злился на меня и поэтому все это затеял? Откуда ты вообще… — Откуда я узнал, что ты клюнешь на это? — перебивает тот почти раздраженно. — Все собаки в городе знали о вашей криминально-полицейской связи, Ёнджун. А у меня благодаря нашему общему дару еще и куча шпионов была. Ты настолько часто с ним ошивался, что я был уверен в том, что он не будет расследовать все это в одиночку. Мне просто захотелось немного позабавиться, посмотреть на твое лицо, когда ты поймешь, что есть кто-то сильнее тебя и что этот кто-то может угрожать твоим близким. — А ты еще хуже, чем я себе представлял, — Ёнджун поворачивается обратно, нахмурившись в задумчивости. — Почему другое имя? Откуда у тебя способности? Все детство Ёнджуна восхваляли лишь за одно его природное умение управлять другими, которого его младший брат был напрочь лишен. — Разве не ясно? Я избавился от старого имени, потому что я больше не тот, кто его носил. А дар открылся мне так же неожиданно, как и тебе знание того, что ты можешь подчинить себе отца, — проговаривает тот, откинувшись на спинку сиденья. Ёнджун посылает ему озадаченный взгляд. — Да, я знаю и об этом. Не буду врать, на самом деле я сейчас по сути являюсь твоей заменой. — Он… — Я сам нашел его. Не спрашивай, зачем мне это, я все равно тебе не скажу. Ёнджун понимает теперь, как сложно Субину было взаимодействовать с ним в начальные стадии их отношений. Да и не в начальные тоже. — Окей. Ты пришел, чтобы забрать меня? — он устало потирает лицо руками. — А ты хочешь этого? — Сонхун вопросительно поднимает одну бровь, заставляя ненадолго задуматься. — Нет, — заключает Ёнджун. — Я не хочу участвовать в планах отца. — Тогда я не буду выдавать ему твое положение. — Ты сказал, что теперь работаешь с ним, — он хмурится. Чужие мотивы кажутся ему еще более мутными, чем мотивы отца. — Разве не за мной ты пришел? — Я пришел, чтобы поговорить с тобой, это правда, — кивает Сонхун. — Однако я не хочу, чтобы все заканчивалось так скучно. Я заберу тебя, посажу на цепь, ты будешь страдать, мечтая вернуться к своим подземным друзьям, а в итоге сойдешь с ума или умрешь от истощения. Или и то, и другое. Рой тревожных мурашек проходится по спине. Значит, он уже выяснил, где они скрываются. — Я не буду сдавать тебя отцу, — обещает тот. — Я хочу поговорить с тобой, как брат с братом. — Зачем? О чем? — О наших способностях. Нечестно, что я так далеко продвинулся, а ты все еще стоишь на месте. Хочу, чтобы у меня был достойный соперник. — Это просто смешно, — Ёнджун усмехается неверяще. — Ты что, какой-то стереотипный злодей из сериала про супергероев? — Я хотя бы не трясусь от страха при виде папочки, — просто пожимает плечами Сонхун. — В общем, ты хочешь узнать о том, как повысить скилл? Ёнджун подозрительно заглядывает ему в глаза. Тот действительно преуспел в контроле гораздо больше, чем он, так что, наверное, хотя бы выслушать его не навредит. — Ну? — Первое очевидно: кровь. Как можно больше крови. Исключить из рациона все, кроме нее. Иначе у тебя не будет ресурса, а энергии все это тратит колоссальное количество. — Я в курсе. — Второе менее очевидно, — игнорируя чужое замечание, продолжает Сонхун. — Есть два пути, по которым можно пойти, когда пытаешься развить силу. Первый: держаться за свои привязанности. За своих близких, друзей, кто у тебя там есть. Но не так, как обычно за них держатся, а более… безумно. Ты должен видеть в них смысл своей жизни. Должен двигаться вперед только ради них и быть готовым на все, я повторюсь — на все ради их безопасности. — А второй? — Отказаться от них. Забыть всех, с кем ты когда-то был связан, отпустить их и встать на одиночный путь. Ты будешь неуязвим, потому что тебе нечего будет терять. — Я так понимаю, ты выбрал второй путь… — бормочет Ёнджун себе под нос. — Я выбрал единственно доступный мне путь, — проговаривает Сонхун, отвернувшись. — И ты должен тоже. Пойми, куда тебе следует двигаться, и начни действовать. Только помни, что все это серьезно. Сила не приходит просто так. Чтобы получить ее, тебе нужно отдать свой разум целиком достижению только одной этой цели: если ограждаешься, ограждайся насовсем, если привязываешься, привязывайся намертво. Тебе нужно сломать себя старого, чтобы дать новому сильному тебе встать на твое место. И насчет крови… Лучше получать ее свежей. — То есть… — Ёнджун замолкает, не давая себе закончить предложение. — То есть охотиться. — Это еще зачем? Мы что, в пятнадцатом веке? — Вампиры в пятнадцатом веке потому и были сильнее нас в десятки раз, потому что питались так, как положено, — бросает тот небрежно. — Ты когда-нибудь пробовал выслеживать добычу, впиваться в нее зубами, забирать силой то, что тебе нужно? Знаю, что нет. — И не собираюсь, — Ёнджун кривится, возмущенный. — Я не животное. — В этом и проблема. Ты хочешь противостоять тому, для кого не существует таких нелепых барьеров, Ёнджун. Или думаешь, отец тоже, как комнатное растение, кровь из пакетиков доставкой до двери получает? — Но он и слова не говорил об охоте в детстве. Мы питались, как и все остальные, — вспоминает он. — Конечно, иначе ты был бы совсем неконтролируемым. В общем, чтобы у тебя был хотя бы малейший шанс выстоять перед ним, тебе нужно вести себя соответствующе. Подумай об этом. Пока что все. Я еще навещу тебя. Исчезает тот прежде, чем Ёнджун успевает даже подумать о том, чтобы схватить его за рукав и остановить. Он вздыхает и устремляет взгляд вдаль. Горизонт колется темной верхушкой елового леса.

* * * * *

Ёнджун раздумывает над произошедшим три последующих дня без единой секунды передышки. Слова «брата‎‎» (даже в мыслях кажется странным его так называть), его глаза, его голос и его лицо всплывают в голове каждый раз, стоит перестать чем-то занимать сознание. Он прикидывает, действительно ли его версия событий правдоподобна, и не может понять, не подослал ли его на самом деле с какой-то извращенной целью отец. И если послал, то зачем. Хотя последним вопросом задаваться глупо: причины поступков отца всегда были скрыты для него сотней туманных слоев. — Ты очень задумчивый в последнее время, — Субин протягивает руку и заправляет прядь волос ему за ухо. — О чем размышляешь? — О том, что делать дальше, — выдает устало Ёнджун. Субин сидит с ним на холодной скамье близко, почти вплотную, однако ощущается бесконечно далеким. Как и все те, с кем чисто теоретически можно было бы обсудить свои мысли. Потому что Ёнджун знает, как их встретят его близкие, — плохо. Они скажут ему забыть про нонсенс от неизвестно откуда взявшегося сумасшедшего вампира, якобы родственника, и идти своим путем. Но ему кажется теперь, что вот он — его путь. Потому что он появился на свет с определенным набором данных и определенной целью, и ему прямо в лицо ткнули тем, кто проживает похожий опыт. И Сонхуну, наверное, ясно побольше, чем Субину или Бомгю, или Уёну, потому что он на своей шкуре испытал все то, что испытывает Ёнджун сейчас. — Дай мне пару дней, и я смогу поделиться кровью, — Субин врывается в беспокойный ворох его раздумий своим холодным, как здешняя луна, голосом. — Сколько тебе нужно, чтобы наесться? — Столько, сколько вы дать не можете, — проговаривает Ёнджун почти сам себе, глядя куда-то за горизонт. — Можем организовать вылазку до ближайшей больницы и взять кровь оттуда, — предлагает Субин. — Тэхён объяснил мне, что зеркало-вход можно помещать в разные места, и это очень поможет нам в том, чтобы скрываться от твоего отца. Даже если он найдет один портал, мы можем сделать другой. — Это верно, — произносит он отстраненно. — Ёнджун, — зовет тот. — Посмотри на меня. Ёнджун переводит взгляд на Субина, отлепив его от говорящего с ним на каком-то древнем языке неба, и осматривает родные черты лица напротив. Любимые им большие глаза, горящие винными отблесками вечера, мягкий изгиб губ, приоткрытых в намерении что-то произнести, слегка сведенные вместе брови, выдающие беспокойство, и упрямый нос, вечно сующий себя в его дела. — Я знаю этот взгляд, — оповещает Субин. — Я надеялся, что никогда в жизни больше его не увижу, — добавляет почти надломленно. — Но и знал, конечно, что это маловероятно. — Я не понимаю, о чем ты, — Ёнджун слегка качает головой. — Понимаешь, — отрезает тот. — Ты все прекрасно понимаешь. И я тоже. Ты что-то задумал. Ты убиваешься, но решаешь, что поделиться с кем-то позорно. Думаешь, что исправишь все сам, что сам должен выстрадать себе выход из этой ситуации. Сколько раз, Ёнджун, — Субин вдруг хватает его за предплечье, — тебе объяснять, что ты не один? Что ты можешь… что ты должен делиться со своим окружением тем, что у тебя на душе. Ты не обязан быть один. Будь с нами. Будь со мной. Пожалуйста. Сердце сжимает острым болезненным спазмом, и по ощущениям уменьшается оно размера на три, превращаясь в темный плотный комок, едва способный пропускать через себя кровяные потоки. Ёнджун сглатывает непрошеный комок слез и, вздохнув, прижимается к Субину в тесном объятии. Он молчит, впитывая ночное спокойствие улицы и абсолютное отчаяние своего любимого, а затем вспоминает все нелепые фразы своего отца про губительность эмоций и берет под контроль свой голос. — Я с тобой, — едва слышно заверяет он и зарывается ладонью в мягкие волосы Субина. — Я всегда с тобой. Не волнуйся. Я знаю, что я не один. — Может, и знаешь, — говорит тот куда-то в область его шеи, — но постоянно забываешь об этом. — Я не забываю, — врет Ёнджун. — Я все исправлю. Обещаю тебе. — Я не хочу, чтобы ты все исправлял, — Субин вдруг отстраняется, серьезно заглядывая ему в глаза. — Если… — он вдруг осекается, опустив голову, но затем, собравшись с мыслями, продолжает: — Если тебе удастся все прекратить — прекрасно. Я буду рад за весь мир. Но если… — Субин снова останавливается, и по мечущемуся взгляду и бешеному ритму сердца Ёнджун понимает, как сложно становится ему говорить. — Если спасение мира будет грозить тебе опасностью, я не хочу, чтобы ты его спасал, — договаривает наконец он. — Я не хочу допускать этот ужас, но если мне нужно будет взять тебя и убежать на край света, чтобы уберечь, я так и сделаю. Мне не нужен мир, Ёнджун, если ради него мне придется потерять тебя. — Ты брал где-то уроки по душераздирающим речам? — сухо усмехается Ёнджун, отвернувшись. Лишь бы только Субин не увидел, как много безумной любви в его блестящих глазах.

* * * * *

Он выбирается днем. Днем — «‎‎снизу», ночью — «‎‎сверху». Бредет по древесному лабиринту к дороге, сжимая от волнения кулаки и совершенно не представляя, что творит. Лес шепчет ему что-то неразборчивое шорохом травы под ногами и зеленеющих веток деревьев, но Ёнджун слишком упрям, чтобы прислушаться. Не слушает он ни природу, отчаянно пытающуюся ему что-то сообщить, ни свой внутренний голос, кричащий о том, что все происходящее — одна большая ошибка. Возможно, впервые в своей жизни он на верном пути. Волнение — это нормально. Волнение окутывает все неизвестное. Надо только дать этому неизвестному перестать таковым, и все будет в порядке. Это Ёнджун твердит себе, пока выходит из леса, пока идет вдоль дороги, пока терпеливо выжидает хотя бы одну машину, глубоко-глубоко внутри себя надеясь, что она так и не проедет, и он ни с чем (на самом деле — с сохраненным достоинством) уйдет обратно под землю. Однако его призрачные надежды не оправдываются. Предвестником апокалипсиса разрезают две фары-глаза ночную темень, и Ёнджун, как заколдованный, выходит на дорогу. Он выставляет руку в призывном жесте и ждет, пока водитель подъедет достаточно близко, чтобы заметить его. Машина тормозит, останавливаясь в нескольких метрах, и даже сквозь свет фар Ёнджун различает озадаченное лицо мужчины, сидящего за рулем. Человек. Как повезло. — Здравствуйте, — здоровается он, подойдя ближе. — Вы не могли бы подбросить меня до ближайшего населенного пункта? К сожалению, я остался без транспорта. — Как это ты оказался в такой глуши без транспорта? — водитель осматривает его сквозь подозрительный прищур. — У меня был автомобиль, но его угнали, когда я остановился, чтобы заправиться, — выдумывает он на ходу. Кровь в венах загорается нездоровым каким-то огнем. — С тех пор я на своих двух пытаюсь до куда-нибудь дойти, но получается плохо, — усмехается он грустно. — Ты случаем не вампир? — мужчина вперяет в него испытывающий взгляд. — Не то чтобы я расист какой-то, но сам понимаешь… — Я не вампир, — Ёнджун расплывается в улыбке. Впервые в жизни он благодарит отца за свою наполовину человеческую личность — клыки у него не такие выделяющиеся, как у других представителей его расы. — Докиньте меня, пожалуйста, до первого попавшегося города. Если хотите, я отдам вам свой телефон, — это единственное, что осталось у меня из ценного. — Не нужен мне твой телефон, — мужчина отворачивается, наклоняясь к пассажирскому сиденью, и откидывает лежащие там вещи на заднее. — Залезай, подброшу. — Спасибо огромное! — вздыхает Ёнджун от облегчения и забирается в машину, где его моментально окутывает запах искусственного ароматизатора с пародией на свежесть леса и ядреного мужского одеколона. Он невольно бросает взгляд на открытый участок шеи, и ему кажется вдруг, будто вена на ней пульсирует. Галлюцинации от голода. — Вы курите? — неожиданно сам для себя вопрошает он. — Давно бросил, а что? Хотел узнать, насколько будет неприятно пить твою кровь, вот что. — Хотел узнать, потому что сам остался без сигарет, — он криво улыбается. — Ничего, потерплю до города. Нет, до города он определенно не потерпит. Ёнджун почти физически чувствует жар, охвативший каждый участок его тела, и нужду впиться в сияющую безупречностью плоть. — А ты сам откуда? — спрашивает мужчина, постукивая по рулю большим пальцем. — Из Криарда, — отвечает он. — Направлялся к семье в другой город, но… все пошло не по плану. — Да, сейчас везде полный дурдом. Я тоже пытаюсь добраться до родных: был в командировке. — Уверен, все будет в порядке, — кивает Ёнджун как будто сам себе. Сердце его неприятно колет. — Ну не знаю, — водитель усмехается как-то криво. — Жена говорит, что до нашего города еще не добрались эти… сумасшедшие, но соседние города уже заполнены вампирами. Всем приказали прийти и отметиться, каждому вживляют чип с номером, прикинь? Как скоту какому-то. — Они сказали, зачем это? — вопрошает он, сам зная ответ. — Понятия не имею, — тот качает головой. — Может, там отслеживающий трекер. Именно он. — Может еще что. Я до сих пор не понимаю, зачем они все это начали. Разве вампиров как-то притесняли? — Не знаю, — Ёнджун пожимает плечами. — Не видел такого. — И я не видел, — фыркает мужчина. — Ну да, им пару раз показали их место, но это только потому, что они слишком много о себе думали. Все верно. — Разве ты не согласен, что это было заслуженно? — Я плохо разбираюсь в истории, — бормочет Ёнджун, отводя взгляд к окну. — Может, и заслуженно. Наряду с несколькими мировыми войнами с соляночным составом рас с обеих сторон происходили и десятки более локальных, направленных на кого-то определенного. У вампиров за все время их существования довольно неприятно складывались отношения с оборотнями, но помимо них их не очень жаловала еще куча народа. Причин тому есть несколько. Многие считают плохим знаком то, что даже после стольких лет эволюции вампиры по-прежнему нуждаются в крови другой разумной расы, и добыча ее происходит далеко не всегда легально. Некоторые из вампиров действительно полагаются на охоту, а не на цивилизованный способ получать нужное, однако Ёнджун считал, что такие дикости — редкость. Видимо, по мнению других рас случается это слишком часто, чтобы не выделять эти преступления среди других. То, что вампиров не назовешь особенно живыми, тоже отталкивает многих. Вампиры сами по себе — почти мертвые представители человеческой, реже какой-то другой, расы, и потому многие по сей день задаются вопросом, имеет ли такой вид «жизни‎‎» вообще право на существование. Происхождение вампиров повсеместно считается проклятым, и, хотя теперь уже Ёнджун видит довольно мало притеснений по этому поводу, в истории было много притязаний на их свободу и жизнь. Войны и восстания велись так, как ведутся всегда: вампиры шли выплескивать давно затаенную обиду с помощью насилия, или кто-то шел с этим насилием на них, и так повторялось до тех пор, пока у всех не иссякнут силы на кровавые распри. Эта причина и является основой тому, почему его отец начал все это безумие. Ёнджун много раз спрашивал, для чего ему нужно все это делать, если на настоящий момент дискриминации по отношению к ним существует не больше, чем по отношению к любой другой расе, однако тот всегда отвечал каким-нибудь заумным дерьмом и закруглял разговор. «‎‎Наше достоинство унижали веками, и теперь я положу этому конец‎», — говорил он. Слова Ёнджуна о том, что этому и так давно пришел конец, проходили мимо его ушей. Поэтому-то он стал все сильнее верить в то, что его отца просто-напросто не остановить: тот окончательно сошел с ума. Вся семейка его поддерживала либо из страха, либо из стадного чувства, либо по причине такого же бесповоротной одержимости поднятием своего рода с колен. Ёнджун не знал, как при такой общности намерений вообще сможет кого-то переубедить или что-то предотвратить. Он ощущал себя совершенно беспомощным. Субина втягивать не мог и не хотел. Промелькнувшая мысль о нем проходится по сердцу мягко-мягко, как тонкое лезвие по маслу, и как-то по-отвратительному согревает. Не сейчас. Ему нужно сосредоточиться на своей цели. — Где вообще твоя семья живет? — мужчина привлекает его внимание. — Может, нам по пути? Ёнджун сильно сомневается. — Гарлисанс, — говорит он отстраненно. — Далековато отсюда, так что я найду еще одну попутку, не переживайте. — Да, и правда далековато, — соглашается тот. — Так бы подкинул. Ёнджун делает глубокий вдох, и сквозь синтетические запахи свежести к нему пробивается тот, что он давно перестал ощущать: запах свежей крови. Скорее всего он ему мерещится, конечно, потому что ему здесь взяться неоткуда, однако Ёнджун ему доверяет. Он не может верить своему сознанию, не может верить своему изорванному сердцу, но может верить тому единственному, что стопроцентно связано с ним по природе. Кровь. Ёнджун резко склоняется к чужой шее и бесцеремонно впивается в нее остротой зубов. Мужчина дергается от неожиданности, угрожающе сильно дергая руль, однако уже через несколько мгновений яд, текущий шелковыми реками по его сосудам, заставляет его успокоиться. — Остановись у обочины, — твердо приказывает Ёнджун, отстранившись на секунду, а затем возвращается к процессу. Кровь насыщает его долгожданным чувством полноценности. Он не ощущает себя больше поломанной деталью, никуда не подходящей, не ощущает себя изгоем и слабаком, не ощущает виновником всех бед на свете. Ёнджун начинает вспоминать о том, что он могущественный, умный, о том, что он смог так много лет выживать в ужасном месте, которое домом можно было назвать разве что в качестве несмешной шутки, и начинает снова себя ценить. Ёнджуну сложно отстраниться, потому что каждая невыпитая капля крови означает потерянную долю силы, однако и убивать неповинного ни в чем человека он не хочет. В конце концов тот вообще-то вызвался его выручить. Что ж, он определенно подсобил. Ёнджун отстраняется, вытирая уголок рта черным рукавом одолженного у Тэхёна лонгслива и поворачивает лицо мужчины к себе за подбородок: — Ты забудешь обо всем, что произошло с тобой с момента, как ты увидел меня на дороге, и до момента, пока я не скроюсь в лесу. Когда я уйду, ты заведешь машину и продолжишь свой путь. Дома ты обработаешь рану и вспомнишь, что тебя укусило животное, когда ты остановился ночью, чтобы отлить. Ты не узнаешь, что это было за животное, потому что было темно. Ты будешь скрывать укус одеждой, пока он не заживет достаточно, чтобы быть незаметным. Понял меня? После короткого, лишенного какой-либо осознанности кивка, Ёнджун покидает автомобиль. Огонь растекается сладкой негой по его телу, и в ногах вдруг становится так много силы, что кажется, будто в них вставили реактивный двигатель. Ёнджун начинает бежать, разогнавшись достаточно, чтобы его отсутствие не затягивалось слишком надолго, и уже через пару минут замечает в темноте отблеск покинутого им зеркала. Внутрь он возвращается, чувствуя себя победителем в одному ему известной схватке.

* * * * *

Субин стоит у открытого окна их комнаты, опершись руками о подоконник, и задумчиво глядит вдаль. Его обнаженная кожа выше пояса покрывается мурашками от ночной прохлады и блестит бордовыми, похожими на кровь, каплями душевой воды, отражающей цвет ночного неба «‎‎снизу». Ёнджун крадется тихо, словно вышедший на охоту зверь, а затем припадает к холодно-горячему телу своим. Он оплетает его руками, словно приставучая лиана, прижимается щекой к скрытой бинтами лопатке и пытается вдохнуть его, Субина, запах, едва слышимый за ароматом геля для душа и медикаментов. — Ты уверен, что брал кровь только у Бомгю? Голос Субина тверд, но не окрашен подозрением, однако Ёнджун все равно слегка сжимается изнутри. — К чему вопрос? — он пытается держать тон максимально ровным. — Слишком ты… ты, — произносит неопределенно тот. — Как будто я вижу ту версию тебя, с которой познакомился давным-давно. — Это плохо? — Ёнджун приподнимает бровь, немного обиженный, хотя Субину не будет видно. — Это никак. Просто констатирую факт: ты ведешь себя слишком активно для того, кто уже давно недоедает. — Я попросил у Бомгю чуть больше обычного, — врет он. — И у Сана. Мне не льстит, что ты до сих пор не доверяешь мне. Будь Ёнджун чуть более чувствительным, он бы даже ощутил вину за то, что уличает Субина в недоверии, сам при этом нагло недоговаривая, однако хороший ужин лишил его надобности испытывать что-то столь ненужное. — Я доверяю тебе, — уверенно возражает Субин. — При этом я не уверен, что ты не будешь мне лгать. — Ты слишком много думаешь, — шепчет Ёнджун, пробегаясь подушечками пальцев по его ребрам, а затем оставляет руки у края полотенца, которыми обернуты его бедра. Он прижимается лбом к его позвоночнику и выдыхает слова прямо ему в кожу: — Я наконец-то верю, что все может получиться, Субин. Что я смогу всех спасти. Не ставь мне палки в колеса. — Я не ставлю никакие палки тебе в колеса, — тот вдруг поворачивается и, без особого нажима толкая Ёнджуна в грудь, ведет его к кровати. — Просто хочу, чтобы мы с тобой сражались вместе. — Тебе не надо сражаться, — Ёнджуну приходится сесть, стоит упереться задней сторон колен в кровать. — Я могу сделать все сам. — Все это время я твержу о том, что тебе не нужно действовать в одиночку, только чтобы ты сейчас выдавал вот это? — Субин сердито хмурится, сжав челюсти. — Каким бы сильным ты ни был, ты не сможешь сделать все сам. — Встань на колени. Ноги Субина подкашиваются, и он приземляется коленями на ковер, а глаза его удивленно расширяются. — Скоро, — Ёнджун тянет руку к его лицу и легко касается щеки большим пальцем, — я смогу приказать то же самое своему отцу. Дальше можешь придумать сам. Хочешь, будет лизать тебе ботинки. Или просто самовольно сгорит заживо. Мне все равно. — Мне не все равно, — Субин отталкивает его руку. Во взгляде у него — настороженность и подозрение. Кажется, он перестарался. — Ты переигрываешь, Ёнджун. — Извини, — Ёнджун зарывается рукой в его волосы и начинает мягко поглаживать его голову. — Я просто хочу дать тебе понять, — он наклоняется ближе к чужому лицу, — что тебе не нужно больше переживать. Я защищу тебя. Обещаю. Субин молчит пару секунд, копируя его внимательный взгляд, а затем расслабляется. — Хорошо, — произносит тот, вздохнув. — Я поверю тебе. Не делай ничего глупого, окей? — О-кей, — по слогам растягивает Ёнджун, улыбнувшись во весь рот. — Разве я не заслужил поцелуй за свои старания? — он слегка сжимает волосы его затылке. — Я бы сказал, что своими стараниями ты все сильнее от него отдаляешься, — бормочет Субин угрюмо. — Я не верю, — Ёнджун тянет мягкие волосы чуть сильнее, заставляя того запрокинуть голову, и замирает в паре сантиметров от вернувших себе наконец живой цвет губ. — Я знаю, ты скучаешь по мне, даже когда я рядом. Потому что я тоже. Субин ничего не отвечает, дернув головой, но Ёнджун не выпускает его из своей хватки. — Мне больно, — недовольно проговаривает тот. — Я знаю. Можешь по-тупому продолжать пытаться вырвать ногу из капкана и оставить ее там, а можешь включить мозг и обезвредить его. Субин раздраженно цокает и подается чуть ближе, прикасаясь наконец своими прохладными губами к его горячим. Ну наконец-то. Ёнджуну нужна была всего-то крохотная капля ответных чувств. Он немедля углубляет поцелуй, слизывая все мнимое негодование, которое Субин перед ним, он знает, только разыгрывает, и перемещает руку с чужого затылка на шею, сжимая некрепко и используя скорее как средство контроля над ситуацией. Он немного заигрывается, укусив Субина за губу сильнее положенного, и тут же ощущает на языке горьковатый привкус. — Прости, — выдыхает он в багровые губы напротив и тут же избавляется от кровавого пятна с помощью языка. Ёнджун выпрямляется и глядит в затянутые призрачной дымкой темные глаза. — Ты говорил, что я красивый сзади. Ты красивый, когда подчиняешься. Субин фыркает, закатив глаза, однако Ёнджун слегка сжимает пальцы на его шее, заставляя вернуть лицу выражение ожидания. Ожидания того, что он выкинет дальше. — Ты в курсе, что рану нельзя мочить? — он скептически приподнимает бровь, кивая на его бинты. — В курсе, поэтому не мочил, — отвечает хмуро тот. Ёнджуну смесь чужих эмоций кажется клубком змей: потянешь не за ту, и она кажется смертельно ядовитой. — Хороший мальчик, — кивает он. — Ложись на кровать. Субин поднимается на ноги роботизированно, а после принимает лежачее положение, и как только он это делает, лицо его вновь отражает весь спектр его противоречивых ощущений. — Знаешь, ты можешь просто попросить, — сообщает тот. — Вместо того, чтобы приказывать. Я буду совсем не против. — Но ведь так интереснее, — Ёнджун натягивает на лицо довольную улыбку. — Тебя самого не завораживает ощущение отсутствия контроля над своим телом? — Оно меня пугает, — отрезает Субин. — У тех, кого это завораживает, проблемы с головой. — У тебя тоже они есть, — усмехается он, забираясь на кровать, и медленно движется к лежащему неподвижно Субину. — Я бы сказал, что ты волен уйти, — Ёнджун добирается до него и останавливается, нависнув сверху, — но это будет ложь. — А я клялся себе, что следующие мои отношения однозначно будут здоровыми, — бурчит Субин себе под нос. — Обязательно, — Ёнджун улыбается почти мягко, оглядывая лицо напротив. — Когда все закончится, мы купим какой-нибудь загородный дом и будем жить там, как скучнейшая пожилая пара. Ты будешь часами пропадать в нашем огромном саду, а я буду сидеть в дорогущей рубашке под зонтом и потягивать «маргариту‎‎». Сойдет? Взор Субина отчего-то вмиг становится серьезным. Меж его бровей ложится неглубокая складка, и он долго молчит, будто ища, что ответить. — Знаешь, — произносит в итоге тот. — Вообще-то это даже лучше, чем сойдет. Но я не уверен, что ты сможешь так жить. Думаешь, сможешь? Ёнджун задумывается. Он никогда особо не знал спокойной жизни. И тем более того, что так сладко описывал Субину. Он понятия не имеет, чего хочет, потому что мало менял привычную рутину, состоящую из работы, тусовок, ссор с отцом и посиделок с друзьями. Ну и в последнее время — из мозгоебли с Субином. — Надо попробовать, — заключает он. — Не будет вредно. Наверное. — Хорошо, — тихо, почти шепотом отвечает тот. — Ложись, мое тело не выдержит никаких… развлечений. — Я мог бы сделать все сам, — Ёнджун закатывает глаза, заваливаясь рядом с Субином. Он пододвигается ближе, осторожно укладывая голову ему на забинтованную грудь, и чувствует опускающуюся на плечо ладонь. — Я хочу просто полежать, — говорит тот. — Просто побыть с тобой. Почему-то… — Субин вдруг замолкает, не договорив, и молча сверлит глазами потолок. — Что? — Ёнджун хмурится, выводя указательным пальцем узоры на бинтах. — Почему-то у меня такое ощущение, что скоро у нас пропадет возможность… быть вместе. Я чувствую, что ты ускользаешь от меня. Ёнджуну виски простреливает резкой болью. Ему кажется, будто в голове у него сквозная дыра от пули дробовика. Он определенно понимает, что Субин имеет в виду, и одновременно удивляется тому, как чутко тот улавливает перемены в его поведении. — Я никуда не ускользаю, — неуверенно возражает он, и голос его надламывается посреди предложения, выдавая с потрохами. — Ты постоянно ускользаешь, — произносит Субин, и голос его наполнен перманентной неизлечимой грустью. — И я совершенно не представляю, что с этим делать. — Я не оставлю тебя, Субин, — почти шепчет Ёнджун. — Я говорю не об этом, — вздыхает тот, отвернув голову к окну. — Я верю, что ты хочешь меня защитить. Что будешь за меня сражаться. И все равно… Я никогда не могу быть уверен в том, что ты… по-настоящему здесь. Дыра из головы перемещается Ёнджуну прямо в грудь. Он ощущает противное удушье в области горла, однако быстро берет себя в руки. Кровь помогает. Если бы не питание, он бы снова впал в неконтролируемое отчаяние, заставляющее лить слезы. — Мы разберемся с этим потом, Субин, — обещает он. — Сейчас нужно сфокусироваться на другом. — Я понимаю, — отвечает тот, повернувшись к нему, и серьезно заглядывает в глаза. — Я… — Субин снова осекается, захлебнувшись воздухом, и прикрывает веки. Ёнджуну слышно, каким страшным ритмом заходится его сердце. — Я знаю, — шепчет он и прижимается ближе. — Я тоже.

* * * * *

Жадность Ёнджуна, как и было всегда, начинает набирать обороты довольно быстро. Каждую ночь он уходит на охоту, вылезая днем «‎‎наверху‎» и пешком преодолевая десятки километров до ближайшего поселения. Он кормится, оставляя жертве (иногда во множественном числе) достаточное количество крови, чтобы выжить, стирает ей память, вместе с ней будто стирая и свою, и неторопливо возвращается обратно, зная, что точно вернется до утра. Во сне он больше не нуждается, что сильно упрощает задачу, поэтому все идет как по маслу. Единственным нерешенным вопросом остается выбор стратегии, о котором говорил Сонхун. Ёнджуну кажется максимально логичным только намертво привязаться ко всем, кто ему дорог, потому что он как будто бы уже в этой стадии, однако обильное питание все чаще начинает приводить к сбою в его эмоциональном фоне. Он становится более безразличным, самоуверенным, начинает снова ненароком отталкивать Субина, грубит ему и пренебрегает его чувствами. Того такое положение вещей волнует и выводит из колеи, однако ничего, кроме как обещаний исправиться, Ёнджун не может ему подарить. Сам себе он обещает, что все поменяется, когда он положит конец тирании отца. До того момента надо лишь потерпеть временные сложности. Сложности в их с Субином отношениях наталкивают его на мысли о том, что легче будет от всех отстраниться. Он начинает причинять боль тем, кого должен защищать, однако останавливаться сейчас — сотня шагов назад. Ёнджун знает, что сила переполняет его, знает, что вот-вот подберется к финишной прямой, и просто не может отступить. Охота, как и говорил Сонхун, действительно приносит гораздо больше сил, чем питание из пакета, и, раз уж Ёнджун оставил столько жертв позади, неразумно будет не довести дело до конца. Об этом он размышляет, оставляя бледную, с растерянностью во взгляде девушку лежать за мусорным баком в пустынном переулке, и тут же начинает поиск следующей жертвы. Ноги сами несут его в направлении самой вкусно пахнущей крови, и вся дорога, весь не имеющий смысла разговор пролетает мимо него, словно забытый после пробуждения сон, однако стоит вытащить зубы из молодого парня, совершенно обмякшего в его руках, как на подкорке что-то начинает тревожно позванивать. Ёнджун отстраняется, усадив бессознательное тело на мокрую от дождя землю небольшого парка, и прислушивается к биению чужого сердца. Которого нет. Конечности сковывает паникой. Он не мог убить человека, нет. Он же полностью контролировал процесс, как это могло произойти? Ёнджун для чего-то прикладывает большой палец к холодному запястью, хотя это совсем не поможет найти то, чего просто не существует, и затаивает дыхание, расширив слегка глаза. Действительно мертв. Он резко поднимается, отворачиваясь от трупа, лишь бы только не запоминать его лицо, и несется прочь из крошечного города, непонятно сколько жителей которого уже покалечил. Серость дождливого города проносится мимо него, смешиваясь затем с блеском лесной зелени, и Ёнджун не знает, сколько бежит и правильное ли вообще берет направление, однако заполонивший голову белый шум просто не дает думать ясно. Он останавливается лишь тогда, когда кто-то крепко берет его за предплечье. Ёнджун оборачивается. Сонхун. — Что случилось? Перестарался? Ёнджун ничего не говорит, часто дыша, и вырывает руку из его мертвой хватки. — Не переживай, такое случается, — говорит тот, прислонившись спиной к ближайшему дереву. — Иначе это нельзя было бы назвать охотой. — Я… убил человека, — признается наконец Ёнджун вслух, сам только-только осознавая реальность происходящего. — Что мне делать? — он прячет лицо в руки. — Гордиться тем, что ты так сильно предан своей цели, — отрезает Сонхун. — Ты что, спятил? — он обращает к нему полный недоверия взгляд. — Я убил человека. — И? — его брат невозмутимо поднимает бровь. — Что, хочешь сказать, это впервые? Ёнджуна словно молнией прошибает. Нет, не впервые. До этого он убил врача и медсестру, которые спасли жизнь Субину, только чтобы никто не смог через них добыть хоть какую-либо информацию о них. Но тогда он делал это ради безопасности Субина, и потому затолкал воспоминания о том дне в самый дальний угол своего подсознания, не желая с ними сталкиваться. Теперь же убил он не из желания спастись, а из обычной жадности. — Я всегда довожу охоту до конца, — добавляет Сонхун, не дождавшись ответа. — То есть… Ты никого не оставляешь в живых? — хмурится Ёнджун непонимающе. — Я беру столько, сколько мне нужно, чтобы поддерживать силу, — констатирует тот. — Иначе я ничего никогда не добьюсь. — Чего ты вообще хочешь? — обессиленно разводит он руками. — Что тебе нужно? Зачем ты нашел меня, зачем говоришь все это? — Ты мой брат, — выдает Сонхун очевидное. — Мои чувства к тебе сложны, но не думай, что я всецело тебя ненавижу. На данный момент я хочу, чтобы ты открыл в себе то, что открыл я. — Для чего? Что ты хочешь делать с моей силой? — Вопрос надо поставить по-другому. Что ты хочешь делать со своей силой? Ёнджун отворачивается, чувствуя себя выжатым, как губка. — Защитить своих близких, — неуверенно бормочет он. — Ну так и занимайся этим, — с нажимом произносит тот. — Не забывай: тебе нужно выбрать стратегию. Не затягивай с этим, — Сонхун пару раз хлопает его по плечу, а затем исчезает, будто унесенный дождливой бурей. Ёнджун беспомощно глядит в укрытое ветвями серое небо, совершенно не представляя, как ему поступить. Может, поделиться всем с Субином? Тот столько твердил о том, что ему надо перестать убегать, закрываться. Что, если он прав? Что, если он сможет рассудить, помочь? Или он просто отвернется, — поражает вдруг мыслью Ёнджуна. Ведь он только что собственноручно лишил жизни человека. Субин все время их знакомства показывал, как ему отвратительны вампиры, криминал и вседозволенность преступников в их городе. Он только-только научился не блевать от прикосновений Ёнджуна и привык к чувствам. Признание Ёнджуна, наверное, отбросит их даже дальше, чем на стадию знакомства. Субин его возненавидит. Ёнджун волочит ноги через неспокойный лес, не понимая особо, куда бредет, и достает наконец телефон, чтобы свериться с картами. Сбился на несколько километров. Что ж, будет время подумать, пока идет обратно.

* * * * *

Часы показывают пять тридцать утра, когда Ёнджун ступает за порог дома. Коридоры пустуют, потому что никто из домочадцев, в отличие от него, не увлекается ночной охотой, однако когда Ёнджун осторожно приоткрывает дверь их с Субином спальни, тот обнаруживается сидящим на краю кровати. — Где ты был? Субин не поворачивается, уставив взгляд в пол, и голос его сквозит чем-то совершенно опасным. Не потому что он действительно угрожает или злится, но потому что Ёнджун никак не может определить, какие эмоции он в самом деле испытывает, — будто разучился. — Хотел проветриться, — выдает он, закрывая за собой дверь. — Проветриться или искупаться? Только теперь Ёнджун вспоминает, что промок насквозь. Тяжесть одежды липнет к телу, отросшие волосы лезут в лицо, и он рвано вздыхает, пытаясь заправить лишние пряди за уши. — Чего не спишь? — он останавливается рядом, не зная, куда себя деть. — Кошмар приснился, и тебя не оказалось рядом, поэтому я решил подождать, — Субин наконец поднимает на него непонятно что выражающие глаза. — Извини, — Ёнджун отводит свои, не выдерживая такого прямого контакта. — Слишком много мыслей, не мог уснуть. — О чем думал? — Не знаю, — надломленно произносит он, отворачиваясь. — Много о чем. Я… — перед глазами вдруг вспыхивает мокрое безжизненное лицо, и Ёнджун борется с желанием зажмуриться. И зарыдать. — Я так устал, — признается он. Субин встает, приближаясь, и хмуро осматривает. Он кладет руки ему на талию, слегка притягивая к себе, и внимательно, с заботой заглядывает в глаза. — Что-то случилось? — Нет, — выпаливает Ёнджун. Слишком резко, чтобы быть правдой. Он прикрывает глаза, пытаясь унять зарождающуюся в груди панику и прогнать тугой комок в горле. Как же ему надоели эти ебучие слезы. Субин притягивает его к себе совершенно без слов и прижимает в крепком объятии. Теплый. Теплые руки, теплая грудь, теплое дыхание на шее Ёнджуна, теплые пальцы, сжимающие мокрую ледяную спину, теплое сердце, теплая кровь, теплые чувства, теплые слова. Ёнджун за всю свою жизнь не ощущал столько жара, сколько Субин безвозмездно ему отдал. Он и не знал раньше, что такое холодное существо, как он, может нуждаться в таком количестве огня. Ёнджун начинает рыдать прежде, чем может себя остановить, даже прежде, чем сам успевает осознать, и Субин сжимает его еще сильнее, переживая, он уверен, его боль вместе с ним. Ёнджун хватается за чужую спину, выплакивая все свои переживания, и вдруг ясно, как белый день, осознает, какой путь ему надо избрать, чтобы победить отца. Чтобы его близким больше никогда не пришлось переживать с ним его страдания.

* * * * *

Ёнджун убивает снова. Сначала он охотится осторожно, решая своеобразно залечь на дно, но уже через пару высосанных людей вновь становится ненасытным. Наполовину опустошенные сосуды перестают его устраивать. Он убивает по одному за ночь, потом убивает по двое, потом по трое, и так до тех пор, пока мозг его не принимает нужную ему функцию: функцию управления обычной машиной для убийств. Ему чужды теперь волнения по поводу чужих судеб, он не запоминает лиц, не видит в убитых ничего больше, чем пресловутые пакеты с кровью, и перестает корить себя за бесчувственность. Он отдаляется от Субина. Отдаляется от Бомгю и Уёна, проводя большую часть времени либо на улице, либо на охоте, и те ничего совершенно не могут сделать, потому что он пресекает любые разговоры об этом. Поначалу ему больно смотреть им всем в глаза, однако вскоре их волнения начинают вызывать в нем только раздражение. Они стоят у него на пути, сами того не понимая, и не дают ему полностью воплотить свой потенциал. Однако им и не надо об этом задумываться: Ёнджун все сделает сам. Он станет тем, кем пожелает стать, слепит из себя подходящее ему оружие и пойдет навстречу к отцу. Об этом он и думает, пока направляется к лестнице, ведущей на первый этаж, однако дорогу ему перекрывает Субин. Во взгляде у него смесь решительности, злости и чего-то еще, — Ёнджун давно перестал верно идентифицировать человеческие эмоции. — Куда ты? — Прогуляться, — отвечает он беззаботно и пытается сдвинуть того. — Ты что, думаешь, что я слепой? — Субин вдруг грубо толкает его к перилам лестницы. — Думаешь, я не вижу в тебе перемен? — Молодец, если видишь, — выдает он, пожимая плечами. — Что мне с того? — Какого хуя ты творишь? — тот почти взрывается. — Что с тобой происходит? — Я становлюсь тем, кем должен стать, чтобы победить своего отца, — отрезает Ёнджун раздраженно и собирается уйти, однако Субин хватает его за запястье. — Убери руку, — он угрожающе понижает голос. — Иначе… — Иначе что? — перебивает его Субин. — Убьешь меня? Этим ты занимаешься, когда уходишь по ночам? Ёнджун молчит, не зная, что ответить. — Думаешь, я не замечаю, что ты исчезаешь и возвращаешься под утро? Не замечаю, что у тебя стало больше сил, чем… я даже не помню когда. Не замечаю, что ты превращаешься в монстра? — Мне все равно, замечаешь ты это или нет, — констатирует он. Руки Ёнджуна берет какая-то странная волнительная дрожь. — Ты охотишься на людей? — наконец вопрошает Субин. — Да, — он отвечает без раздумий. Теперь ему плевать, как эта информация повлияет на их отношения. Ёнджун наконец выдергивает свою руку, потому что он очевидно во много раз сильнее, и движется вниз по лестнице. Субин догоняет его только у входной двери, первым кладя ладонь на ручку. — Скольких ты уже убил? Ёнджун поворачивается, безэмоционально заглядывая ему в глаза. В них плещется что-то совершенно безумное, однако ему перемены в чужом состоянии безразличны. — Не знаю, — признается он. — Штук двадцать точно. — Штук? — Субин в возмущении расширяет глаза. — Ты, блять, кто такой, и куда ты дел Ёнджуна? — Я здесь, — он отталкивает его, не рассчитав силу, и Субин ударяется о стоящий позади комод. — Я тот, кем должен был быть все это время, и тот, кем у меня не хватало смелости стать. — Если ты сейчас идешь заниматься тем же, чем обычно, можешь не возвращаться, — взгляд напротив вдруг мрачнеет, теряя любые отголоски злобного огня. — Я не приму тебя обратно. — Славно, — Ёнджун усмехается, открывая дверь, и выходит на улицу, стремительно направляясь к лесу, скрывающему в себе выход наружу. Еще на подходе он замечает что-то странное. Чувствует что-то странное. Он замирает в нескольких метрах от лесополосы и молчаливо в нее вглядывается. Спустя десяток секунд ему удается разглядеть виновника тревожной дрожи, пробежавшей по позвоночнику: Сонхун. Тот спокойно выходит из леса, пересекая небольшое расстояние, их разделяющее, и становится напротив. — Что ты здесь делаешь? — хмурится Ёнджун. — Разве неясно? — тот склоняет голову вбок. — Пришел за тобой. Очевидно. — Ты говорил… — Ты почти завершил трансформацию, я вижу, — перебивает брат. — Пора поместить тебя в более подходящие условия. — Ты… — Ёнджун сощуривает глаза, осматривая чужое безэмоциональное лицо. — Ты что, решил использовать меня в планах отца? — Я пришел забрать тебя к нему, — говорит тот невозмутимо. — Ты ожидал другого, да? Глупый братец. — Я просто так не сдамся, — уверенно произносит он. — Ты сам взрастил во мне силу. — Конечно, — кивает Сонхун. — Но ведь и я не без подмоги пришел. Тут же Ёнджун замечает в темноте прорезей между деревьев едва различимые силуэты. Сердцебиений у вампиров нет, поэтому он не услышал их. — Можешь сдаться, и никто не пострадает, — предлагает брат. — А если нет… Боюсь, нам придется избавиться от твоих дружков, чтобы у тебя не было соблазна вернуться. — Они больше не являются для меня соблазном, — отрезает Ёнджун. — Но и сдаваться я не буду. — Тогда покажи, чему научился, братец, — Сонхун расплывается в хищной улыбке. Краем уха Ёнджун слышит распахивающуюся входную дверь, но не может позволить себе обернуться, чтобы посмотреть, кто это. — Начнем, пожалуй, с твоего любовника, да? — его брат поднимает одну бровь, кинув взгляд ему за спину. Ёнджун заносит кулак в воздух.