Как братья Пак стали убийцами

Юнги проснулся первым. Комната была ещё погружена в полумрак, и лёгкое дыхание Чимина напоминало о том, что утро ещё не успело полностью вступить в свои права. Не желая его будить, Юнги аккуратно выскользнул из-под одеяла и тихо вышел из спальни. Он спустился по лестнице, направляясь в подвал. Именно туда он вчера унес еду — Чимина тошнило от запаха готовки, и Юнги решил, что лучше не рисковать. В подвале было прохладно, пахло камнем и тишиной. Он включил свет и подошёл к пакету с ужином. Сел на ящик у стены и стал есть прямо там, в тишине, чувствуя, как голод постепенно уходит. Доев, он поднялся, собираясь вернуться наверх, но его взгляд зацепился за старую, почти незаметную дверь в глубине подвала. Любопытство пересилило, и Юнги толкнул её. Комната за дверью оказалась тиром — стены были утыканы мишенями, а дальше, в глубине, он заметил массивный металлический сейф. Было несложно догадаться: если здесь тир, то сейф, скорее всего, для оружия. Юнги застыл на мгновение, осматривая всё вокруг с недоверием и лёгкой тревогой. Не желая лишний раз копаться в чужих секретах, он быстро вышел из комнаты, выключил свет и покинул подвал, оставив за собой холодную тишину. На кухне он первым делом открыл морозилку, достал мясо и положил его размораживаться. Затем, решив приготовить лёгкий завтрак для Чимина, он взял острый нож и начал аккуратно нарезать сырое мясо тонкими ломтиками. Закончив с мясом, взял с полки яблоко, вымыл его, и тоже нарезал на дольки. Он посолил яблочные ломтики — именно так любил Чимин — и достал из холодильника головку чеснока. Почистив несколько зубчиков, он положил их рядом на тарелку. Прежде чем звать Чимина, Юнги решил сам попробовать: положил в рот солёное яблоко, но морщился — вкус был странным, чужим. Потом кусочек сырого мяса. Лёгкий металлический привкус и текстура совсем не пришлись ему по вкусу. Он сдержанно поморщился, вытер руки и задумался. — Вот каково быть беременным, — пробормотал он себе под нос, глядя на завтрак, который, похоже, придётся оценить только Чимину. Юнги взял тарелку с едой и аккуратно поднялся на второй этаж, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Чимина раньше времени. Он вошёл в спальню, где тот ещё спал, укрывшись одеялом, слегка повернувшись на бок. Чимин пошевелился, почувствовав чьё-то присутствие рядом, и медленно открыл глаза. Его взгляд встретился с Юнги, стоящим у кровати с тарелкой в руках. — Как тебе? — спросил Юнги, протягивая ему завтрак. Чимин зевнул, потянулся и с лёгкой улыбкой взял тарелку. — Великолепный завтрак, — пробормотал он, оглядывая ломтики яблока и чеснока. — Я всё-таки есть тебя не буду. — А ты что, собирался меня съесть? — усмехнулся Юнги, приподняв брови. — Уже нет, — лениво сказал Чимин и довольно начал есть яблоко, закусывая чесноком. Он поглаживал свой живот, словно успокаивал малыша внутри, и наслаждённо доел все дольки. Юнги наблюдал за ним, прищурившись. — А мясо ты есть не будешь? Чимин скривился. — Оно невкусное. — Ура! — воскликнул Юнги, драматично вскинув руки. — Теперь ты не будешь есть сырое мясо! — Принеси мне торт, — сказал Чимин совершенно спокойно. — К мясу. Юнги приподнял бровь. — Понятно… Сейчас будет, — буркнул он, развернулся и пошёл по лестнице вниз, направляясь к холодильнику за утренним «десертом» для Чимина. Юнги открыл холодильник, достал аккуратно завернутый торт и поставил его на поднос. К нему он добавил вилку и салфетку, на всякий случай. Осторожно, чтобы не уронить, он понёс всё это обратно наверх. Когда Юнги вошёл в комнату. Увидев торт, Чимин оживился и сел ровнее. — Вот твой торт, — сказал Юнги, протягивая поднос. — Спасибо, — довольно буркнул Чимин, быстро взял палочки. Но вместо того чтобы начать с торта, он взял тарелку с сырым мясом, которую Юнги оставил на краю кровати, оторвал от куска маленький ломтик и отправил его в рот. Тут же, не задумываясь, откусил торт, смешивая вкусы. Юнги поморщился. — Ты же говорил, что мясо невкусное. — Так с тортом вкусно, — ответил Чимин, как ни в чём не бывало. — Я бы и крови попил… к мясу и торту. Юнги замер и уставился на него. — Ты с каких это пор вампир? Чимин лениво закатил глаза, откусив ещё кусочек торта: — Вампиры чеснок не едят. А я вот — ем. Юнги покачал головой и пробормотал: — Ну и вкусы у тебя, Чимин… Надеюсь, ты не попросишь завтра глаз медузы и кофе с кетчупом. Чимин довольно усмехнулся, отложив вилку в сторону, и, глядя на Юнги, сказал: — А неплохая идея… Хочу попробовать. Юнги чуть поперхнулся воздухом. — Помилуй, — выдохнул он с ужасом в голосе. — Давай поцелуй, — вдруг потребовал Чимин, хитро прищурившись. — Тебе бы зубы почистить не мешало, — пробурчал Юнги, отводя взгляд. — Ну так поцелуй всё равно будет, — сказал Чимин, притянув к себе подушку и глядя с вызовом. Юнги посмотрел на него пару секунд, вздохнул и, понимая, что спорить бесполезно, подошёл ближе. Он сел на край кровати, наклонился и, осторожно коснувшись губ Чимина, поцеловал его. Губы Чимина были мягкие, тёплые, и Юнги невольно углубил поцелуй, ощутив удивительно тёплый вкус — сладковатый от торта, чуть солоноватый от мяса. Но ни малейшего намёка на чеснок не было. Чимин улыбнулся, отвечая на поцелуй, лениво и с удовольствием. Когда их губы наконец разъединились, Юнги нахмурился: — А почему вкуса чеснока нет? Чимин усмехнулся, поглаживая живот: — Потому что я почистил зубы. А сказал так… ради шутки. — Убью, — пробормотал Юнги, пряча улыбку и касаясь его лба своим. Улыбка на лице Чимина внезапно исчезла, будто её стерло ветром. Его глаза стали холодными, взгляд потяжелел, и он серьёзно посмотрел на Юнги. — Не шути так, — сказал он глухо. — А то могу поверить. Юнги сразу замолчал. Он почувствовал, как в комнате стало чуть тише, воздух плотнее. — Хорошо, — мягко ответил он. — Больше не буду. Чимин на секунду задержал взгляд на нём, словно проверяя искренность, а потом без слов взял с тарелки кусок сырого мяса и продолжил есть, вперемежку с кусочками торта. Он делал это спокойно, будто ничего не произошло, будто холод в его голосе и взгляде — всего лишь тень, мимолётная и исчезающая. Юнги молча наблюдал за ним, не перебивая, только внутренне пообещал себе быть осторожнее — ведь есть грань, которую лучше не переступать. Чимин сидел на кровати, молча, почти неподвижно. Его взгляд был направлен в одну точку, будто он размышлял о чём-то тяжёлом и важном. Атмосфера вокруг стала густой и напряжённой, как перед грозой. Вдруг зазвонил телефон. На экране высветилось имя — Альт. — Адрес: ####. Приезжай, — коротко сказал голос на том конце, и связь оборвалась. Чимин застыл, но в его глазах что-то мелькнуло. Он знал этот адрес — старый клуб, место, где он когда-то устанавливал свои правила. Его губы изогнулись в холодной, безрадостной улыбке. Он встал с кровати и, не глядя на Юнги, сказал: — Я уезжаю. По делам. Юнги тут же поднялся. — Я с тобой, — сказал он уверенно. Чимин, не оборачиваясь, произнёс холодным голосом: — Если ты поедешь со мной… ты увидишь мою другую сторону. — Я поеду с тобой, — без тени колебания ответил Юнги, глядя на него в упор. Чимин кивнул. Он быстро переоделся — выбрал чёрную одежду: свободный, но облегающий свитер, подчёркивающий округлившийся живот, и простые тёмные штаны. Никакого эпатажа, как в прошлые времена — всё строго, закрыто и… грозно. Они вышли из дома. На улице мотоцикл уже ждал. — Ну что, Юнги, садишься или как? — произнёс Чимин, усаживаясь на сиденье. Юнги сел позади, обнял Чимина крепко за грудь, прижимаясь к нему. Мотоцикл рванул с места, ветер бил в лицо, но из-за городских пробок дорога заняла целых сорок минут. Клуб оказался почти не изменён — лишь фасад был слегка обновлён. Чимин взглянул на здание, где в студенческие годы приказывал ломать руки наглым альфам. Он вспомнил, как весело было тогда — каблуки, кроп-топ, кожа. Но сегодня он выглядел иначе. Строже. У входа их уже ждал Альт. Он кивнул Чимину, взгляд скользнул по Юнги, но тот ничего не сказал. Втроём они вошли внутрь. Всё было тихо. Пахло металлом и холодным светом неона. Войдя в тёмный, прохладный зал клуба, Чимин сразу заметил двоих мужчин, сидящих неподвижно. Они были связаны — крепкие верёвки впивались в запястья и лодыжки, головы их были склонены вперёд. Оба без сознания. В воздухе витал запах железа, крови и чего-то едва уловимо тревожного, как перед бурей. Чимин на мгновение остановился, взгляд его стал острым, как лезвие. Он кивнул стоящим по углам парням в чёрном. Те без слов подошли к Юнги, вежливо, но без лишних эмоций, провели его в сторону стены. — Здесь, — один из них открыл узкую неприметную дверь. За ней оказался небольшой, скрытый отсек, напоминающий техническое помещение. Но стоило пройти чуть дальше, как стало ясно: это наблюдательная комната. Юнги усадили на простой стул напротив большого затемнённого стекла. С этой стороны оно было прозрачно — он видел всё, что происходило в зале, тогда как снаружи стекло выглядело как глухая стена. В комнате было тихо, только слабое гудение аппаратуры и удалённые шаги слышались сквозь толстые стены. Перед ним разворачивалась сцена, будто отрывок из чужой жизни, в которую он вошёл слишком далеко, чтобы отступить. Чимин стоял прямо перед мужчинами. Его осанка была безупречной — ни намёка на нерешительность. Он снял с себя пальто, небрежно бросив его на спинку ближайшего стула, и медленно подошёл к одному из связанных. Юнги наблюдал за ним с замиранием сердца — это был Чимин, которого он ещё не знал. Не тот, кто шутливо просил торт с мясом, не тот, кто засыпал, прижавшись к нему. Этот был чужой. Холодный. Безжалостный. Чимин неторопливо прошёл вглубь клуба. Посреди зала стоял тот самый стул — символ его власти и прошлой жизни. Он опустился на него с уверенностью хозяина, с лёгкой усталостью, будто возвращался не к сцене расправы, а в собственный тронный зал. Под себя он аккуратно положил мягкую подушку, заботясь о комфорте — теперь у него был не только холодный разум, но и новый смысл внутри. — Верните их в сознание, — бросил он спокойно, не повышая голоса, но в нём слышался приказ, которому невозможно было ослушаться. Двое парней из сразу вышли вперёд. У одного в руках был стакан с водой и льдом, другой нёс кувшин. Без лишних слов они подошли к пленникам. Один плеснул воду на лицо Ха Джуна, другой дал звонкую пощёчину Ли Джину. Те дёрнулись, глаза их дёрнулись в разные стороны, а затем — пришли в себя. В первый момент оба растерянно огляделись, мышцы их напряглись — попытались встать, вырваться. Но крепкие верёвки, перетянутые за спиной и ногами, не оставляли даже шанса. Их взгляды метнулись вперёд — и оба замерли. Перед ними сидел парень. Молодой, красивый. Чёрная кофта облегала его фигуру, подчёркивая округлившийся живот. Он не двигался, лишь смотрел на них с ледяной усмешкой. Ха Джун сначала нахмурился, потом в его взгляде мелькнуло узнавание. — Мин… Пак Мин … — пробормотал он. Ли Джин же, сжав зубы, зашипел: — Ты как посмел меня связать! Сучонок мелкий! Он с ненавистью оглядел фигуру Чимина и, заметив округлый живот, хищно усмехнулся: — Так ты… шлюшка. До власти дорвался, да? Теперь мстишь мне за то, что я тебя трахнул, и ты залетела? Ха! Жалкий спектакль, Мин. Чимин не отвёл взгляда. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появился ледяной блеск. Он вдруг тихо рассмеялся — смех был холодный, безжизненный, будто шелест лезвия по стеклу. Этот звук прошёл по коже, вызывая мурашки у каждого, кто стоял рядом. Чимин просто смеялся. Будто слышал не оскорбления, а жалкую попытку оправдаться. Услышав холодный, лишённый жизни смех Чимина, Ха Джун вдруг всё понял. Лёд пробежал по его позвоночнику. Он тяжело вздохнул и склонил голову, как человек, осознавший, что приговор уже вынесен. Чимин, заметив эту перемену, резко прекратил смеяться. Его лицо вновь стало каменным. Он неторопливо потянулся в карман и достал диктофон. Щёлкнув кнопкой воспроизведения, он спокойно откинулся в кресле, позволяя тишине заполнить клуб. Из динамика раздались звуки: голоса, шорохи, хрипы. Потом — выстрел. Женский крик. Ещё один выстрел. Затем — смех. Голоса были ясны: Ли Джун и Ха Джун. Это была запись убийства кандидата Пака и его жены. Воздух в помещении словно сгустился. Ли Джун побледнел, его глаза метались по сторонам, будто он искал выход, которого не существовало. Он медленно повернул голову к Чимину, голос сорвался на паническое хрипение: — Ты… кто ты такой?.. Ха Джун, не поднимая головы, произнёс тихо, с горечью: — Он сын кандидата Пака. На лице Ли Джуна отразился настоящий ужас. Он попятился на стуле, натягивая верёвки до боли, но те не поддавались. Всё его тело выдало животный страх. В отличие от него, Ха Джун больше не сопротивлялся. Он знал, что пришло время расплаты. Он также знал, что сделал Чимин с Адрианом Паркером — американским политиком, который однажды попытался надавить на него. Госпожа Хва Ён была в ярости, когда вернулась в Корею. Она подозревала, кто стоит за этим, но доказательств не было. Она начала искать информацию. Но все данные о Чимине были уничтожены, а люди Альдо, которые хоть что-то знали, молчали а трогать их чтобы что-то узнать она боялась. — Вижу, ты меня вспомнил, — с ледяной, почти нежной улыбкой произнёс Чимин, поднося к губам чашку с ромашковым чаем. Вместо коктейля, как в прошлые годы, он пил то, что берегло его нервы и здоровье малыша. Он встал, неспешно подошёл к Ха Джуну. Один из парней поднёс ему кинжал — тонкий, изящный, с изогнутым лезвием, покрытым замысловатой гравировкой. Он принадлежал коллекции его отца, хранившейся в особом зале, скрытом от глаз. И этот кинжал был одним из самых любимых. Чимин взял оружие с той же мягкостью, с какой кто-то другой мог бы взять букет цветов. Он поднял глаза, посмотрел на Ха Джуна прямо, с печальной усмешкой: — Ты помнишь, что сделал, да? Ха Джун не ответил, только стиснул зубы. Чимин отступил на шаг назад, а затем, резко разогнавшись, нанёс удар. Лезвие вошло в руку Ха Джуна, прижимая ладонь к подлокотнику стула. Ха Джун закричал, но Чимин лишь сильнее вдавил клинок в плоть, не вынимая его. — Я мог бы отрубить тебе руку. Но мне интереснее наблюдать, как ты медленно теряешь контроль, — прошептал он с хищной нежностью. Кровь тонкой струйкой потекла по дереву стула и по полу, пропитывая тишину. Чимина это только позабавило. Его искренняя, почти детская усмешка никак не вязалась с жестокой сценой, разыгрывающейся перед ним. Но в этом не было ничего удивительного — он помнил, как Ли Джун стоял в той комнате, когда его родители были убиты, и ухмылялся, словно наслаждаясь спектаклем. Он смотрел это видео снова и снова. Изучал каждый кадр, каждое движение. Он знал: убивал не Ха Джун. Тот просто стоял там, как марионетка без воли. Не помешал, не спас, не остановил — и за это уже достаточно. За бездействие. За слабость. И вот теперь, с ножом, впившимся в ладонь, он платил цену. — Лёд, — бросил Чимин, не отводя взгляда от Ха Джуна. Из тени вышел один из бойцов — молодой парень, молчаливый, с тяжёлым взглядом. Через несколько секунд он вернулся с миской, полной льда. Несколько кубиков аккуратно приложили к месту ранения, вокруг вонзившегося в плоть кинжала, чтобы приостановить кровотечение. Чимину тем временем подали ещё несколько ножей — длинные, тонкие, будто сделанные для хирургии, не пыток. — У меня есть предложение, — спокойно начал Чимин, оборачиваясь к Ха Джуну. Его голос был ледяным, ровным. — Станешь свидетелем против моей тёти — и я прощу тебя. — Нет. Ни за что, — прорычал Ха Джун сквозь стиснутые зубы. Лицо его побледнело, но голос оставался уверенным. Чимин наклонил голову вбок, будто оценивая жертву, и продолжил: — Ты уверен? Ну, лет через семь, может, и выйдешь. А если сдохнешь… кто о дочери позаботится? Ха Джун замер. На его лице появилась другая тень — тень страха, не за себя, а за кого-то важнее. — А если с ней что-то случится… — мягко добавил Чимин, почти шёпотом. Лицо Ха Джуна побелело, как мел. Он резко напрягся, будто хотел что-то сказать, но не смог. — Ты думал, раз дочь в приёмной семье — я не узнаю? — усмехнулся Чимин. — Я знаю всё. О ней. О её школе. О её новых родителях. Он резко развернулся и направился к Ли Джину. В его руках блеснули два ножа. Без колебаний, с хладнокровной точностью, он вонзил их в ладони мужчины, прибивая руки к подлокотникам. Резкий, почти животный крик пронёсся по бару, заставив некоторых из парней вздрогнуть. Запах феромонов альфы вырвался наружу, густой, резкий, агрессивный. Обычно Чимин бы проигнорировал это. Но теперь у него под сердцем билось маленькое сердце. Он должен был беречь себя — ради него. Он прикрыл нос рукавом своей кофты, нахмурился и шагнул ближе к Ли Джину. — Противен даже в запахе, — тихо бросил он, доставая третий нож. Резким движением он перерезал железу возле шеи — небольшую, едва заметную точку. Запах пропал. — Так-то лучше, — выдохнул Чимин, вытирая лезвие о рукав Ли Джуна. Кровь хлестала по плечам Ли Джуна, пропитывая ткань его рубашки, стекая по локтям и образуя темные лужи на полу. Он рычал, как зверь, стягивая себя с подлокотников, но лишь разрывал плоть сильнее. Металл ножей, вонзённых в его ладони, только глубже впивался в кости. Его орлиные крики — дикие, яростные, пронзительные — эхом разносились по залу, пробирая до костей даже самых бывалых. Чимин подошёл ближе, с лёгким раздражением приподнял бровь и кивнул: — Кляп. Парень в углу, как по команде, метнулся и через несколько секунд протянул кожаный кляп. Тот был старым, надёжным, будто ждал именно этого момента. Его вставили в рот Ли Джуна и крепко затянули ремни за головой. Крик стих. Наконец, наступила тишина. Густая, вязкая, сладкая. — Вот так лучше, — удовлетворённо выдохнул Чимин, вытирая руки салфеткой. Он снова подошёл к жертве, его взгляд остановился на правой руке Ли Джуна. — Помнишь, как держал пистолет? — тихо сказал он, почти ласково. — Вот этой рукой, этими пальцами. Он взял тонкий нож — хирургический, как скальпель. Без спешки, размеренно, как мастер на операции, он начал отрезать один за другим пальцы, которыми Ли Джун держал оружие в ту ночь. Один. Второй. Третий. Мужчина извивался, кровь капала с кресла, но Чимин был неумолим. Его движения были точны и методичны, как будто он делал ювелирную работу. Закончив с пальцами, он задумчиво вытер лезвие и замер, глядя на тело перед собой. — Интересно… — сказал он вполголоса, словно размышляя вслух. — Что будет больнее? Сухожилия или суставы? Или, может, глаза? Он слегка склонил голову, будто взвешивая варианты. Парень сбоку, который всё это время держал лёд у руки Ха Джуна, тихо подался вперёд. — Пятки, — предложил он с деловитым спокойствием. — Резать сухожилие на пятке. Боль адская, а идти потом — никогда уже не сможет. Чимин с интересом посмотрел на него, а потом кивнул, улыбаясь. — Мне нравится, как ты думаешь. Он взял новый нож — пошире, тяжелее, с зазубренным краем — и направился к ногам Ли Джуна. Чимин встал на одно колено перед Ли Джуном, легко стянул ботинок с его ноги и одним ловким движением разрезал носок, обнажив пятку. Кожа там была натянута, немного загрубевшая, но всё ещё чувствительная. Он провёл пальцем по ахиллову сухожилию, как будто проверяя его прочность, будто подбирал, с какой стороны лучше начинать. — Говорят, что порезать здесь — всё равно что разрезать саму душу, — тихо сказал Чимин, и в его голосе звучало нечто пугающе мягкое. — Хочешь — кричи. Всё равно никто тебя не услышит. Он поднял взгляд на Ли Джуна. В глазах мужчины уже плескался ужас, даже несмотря на кляп, кровь и боли в руках. Он понимал, что будет дальше. Он хотел просто умереть, но не чувствовать того что будет дальше. Именно в этот момент Чимин занёс нож и, без колебаний, с силой провёл лезвием по ахиллову сухожилию. Резкий хруст сухожилия, разрываемого металлом, смешался с приглушённым, но отчаянным воплем Ли Джуна. Его тело выгнулось, он начал биться, как зверь, пытаясь хоть как-то остановить боль, но ремни крепко держали его. Кровь хлынула густой струёй, нога дёрнулась судорожно, а потом обмякла. Чимин вытер каплю, упавшую на рукав его кофты, и, как ни в чём не бывало, повернулся к парню с льдом: — Вторую? Тот слегка пожал плечами, мол, решать тебе. Чимин встал перед Ли Джуном, играя ножом, проводя остриём по коже, оставляя тонкие, неглубокие порезы на груди мужчины, будто вырисовывая на нём узоры. Ли Джун трясся от боли и страха, кляп не давал ему ни вздохнуть толком, ни закричать, а кровь медленно стекала по его телу, пачкая пол. В какой-то момент Чимин замер, морщась — острая боль прошла по пояснице. Он тяжело выдохнул, медленно выпрямился и, прижав ладонь к спине, сказал: — Хватит пока. У меня двадцать вторая неделя. Всё-таки мне тоже нужен отдых. Он повернулся и направился к своему креслу в центре клуба. Подойдя, аккуратно поправил подушку, уложил её под поясницу и осторожно сел, вздыхая с облегчением. Прислонился к спинке и положил руки на округлившийся живот, нежно погладил его, улыбнувшись с каким-то тихим счастьем, которого в этом месте быть не должно. — Принесите ещё чая, — спокойно бросил он, не повышая голос. Двое парней у стены переглянулись. Слишком сильный контраст между тем, что только что происходило в комнате, и этой почти домашней, умиротворённой сценой: беременный парень, ласково гладящий живот, пьющий ромашковый чай — и всё это на фоне закованного в ремни истекающего кровью мужчины, чьи стоны всё ещё глухо слышны из-под кляпа. — Нельзя стрессовать, — добавил Чимин, уставившись на потолок. — Ребёнок чувствует всё. Он перевёл взгляд на Ха Джуна, не улыбаясь, но и без злости. Теперь в нём чувствовалась почти святая уверенность. — Ты ведь правда хочешь, чтобы она жила? — тихо спросил он. — Тогда подумай хорошенько, Ха Джун. Отдохнув, Чимин допил свой чай, выдохнул и аккуратно поднялся с кресла, поддерживая спину рукой. Он уже чувствовал, как малыш внутри слегка шевелится, будто тоже реагируя на смену настроения папы. Чимин провёл рукой по животу, будто успокаивая ребёнка, и с невозмутимым выражением лица вновь подошёл к Ли Джуну. — Где мы остановились?.. Ах, точно. Вторая нога, — почти весело произнёс он. Он опустился на корточки, взял нож, и без лишней спешки принялся делать с левой ногой то же, что и с правой: медленно, с вниманием к каждой мышце и каждому крику, который всё равно не мог пробиться сквозь кляп. Ли Джун дёргался, издавал хрипящие звуки, но был бессилен. Его тело уже переставало сопротивляться, затопленное болью и отчаянием. — Помнишь, как ты говорил «ничего личного»? — с усмешкой сказал Чимин, глядя ему в глаза. — А для меня всё личное. Прошёл почти час. Комната наполнилась резким запахом железа воздух был тягучий, как и время. Чимин лениво издевался: рисовал ножом на коже узоры, которые никогда не заживут. Но в какой-то момент он просто устал. Не физически — морально. Это затянулось. Он встал, прошёлся по комнате, взял один из ножей с полки и подошёл сзади к Ли Джуну. Резко, но без лишней грубости, потянул голову назад, обнажая шею. — Знаешь, — тихо проговорил он, — мама всегда говорила, что месть делает нас чудовищами. Она ошибалась. Я всё тот же. Просто честный. Чимин медленно потянулся к кляпу во рту Ли Джуна, ловко освободил его, вытащив с нажимом, заставив голову мужчины откинуться назад. Ли Джун глотал воздух, хрипел, будто сам не верил, что его рот снова свободен. Но это длилось недолго. Чимин наклонился ближе, почти ласково: — Тише… больше не нужно ничего говорить. Он провёл пальцами по щеке мужчины, как бы прощаясь, затем, без колебаний, уверенно и точно провёл лезвием ножа по горлу. Движение было без спешки — не жестокое, а будто заранее спланированное, выверенное. Хрип раздался сразу — влажный, отчаянный, предсмертный. Кровь рванула наружу горячей волной, окрасив воротник и грудь Ли Джуна, потекла по его телу, капая на пол густыми тёмными каплями. Он задыхался, дергался, тело сокращалось в судорогах, а глаза, полные ужаса и боли, начали медленно тускнеть. Чимин не отводил взгляда, наблюдая, как жизнь покидает человека, убившего его родителей. Это было не просто возмездие — это было очищение. Он стоял спокойно, руки и одежда в крови, но дыхание — ровное. Сбоку Ха Джун, до этого державшийся храбро, как будто не веря в происходящее, теперь застыл, побледнев, будто кровь Ли Джуна стекала и по его венам. И понял: следующий — он. Он представил, как его дочь растёт одна. Как однажды кто-то войдёт в её комнату так же, как он когда-то вошёл в ту — где были родители Чимина. И этого страха было достаточно. — Я… согласен, — выдавил он, хрипло, сквозь зубы. — Ради неё… согласен. Чимин медленно повернулся к нему, и на губах его появилась лёгкая, почти нежная улыбка. — Умница, — мягко сказал он. Он и не собирался трогать его дочь. Никогда не собирался. Но страх — куда надёжнее боли. Между тем, к Ха Джуну уже подошёл врач. Осмотрев его израненную ладонь, он с мрачным лицом заявил: — Операция обязательна. Иначе вы потеряете подвижность пальцев. Чимин молча вытащил бумажник, отсчитал деньги, передал врачу и ушёл, не оборачиваясь. Он знал, что мужчина выживет. Знал, что теперь он будет молчаливым, но покорным свидетелем. Ха Джуна отпустили — но к нему уже была прикреплена слежка. Каждый его шаг, каждый звонок, каждая тень — теперь были под контролем. Чимин снова погладил живот. — Всё будет хорошо, малыш, — прошептал он. — Мы сделали это. Тайная комната была погружена в полумрак. Только тусклый свет от мониторов освещал напряжённые черты лица Юнги, который, застыл перед стеклом, всё ещё не веря в то, что только что видел. За этим самым стеклом он был свидетелем пытки и убийства. Он видел, как Ли Джун умирал медленно, видел, как Чимин с леденящей спокойностью провёл ножом по его горлу. Это было не кино, и не работа. Щёлкнул замок, и в комнату вошёл Чимин. Спокойный, как будто только что вернулся с прогулки. Весь в крови — от рукавов до колен. Кровь на лице, на шее, на пальцах. И всё равно он двигался легко, будто не чувствовал тяжести содеянного. Он подошёл ближе, остановился напротив Юнги, наклонил голову и посмотрел прямо в глаза: — Ну, скажи, что ты думаешь. Юнги молчал. Его губы дрогнули, но ни звука не вышло. Он не знал, что сказать. Не знал, как дышать рядом с человеком, которого он любил… и которого только что увидел другим. — Это те люди, Юнги, — мягко продолжил Чимин. — Те, что убили моих родителей. Ты ведь сам видел ту запись… помнишь? Помнишь, как они вошли в дом? Как стреляли? Как мама пыталась закрыть собой отца? Мне было пятнадцать. Пятнадцать, Юнги. И в ту ночь что-то во мне умерло. А что-то другое — родилось. Он медленно опустился на диван у стены, тяжело выдохнул и положил руку на живот, где под кожей шевелился ребёнок. — Это месть. Холодная, точная. И я знал, что ты смотришь… Ты должен был увидеть, с кем живёшь. — Он посмотрел на Юнги с горькой усмешкой. — Я говорил тебе: если поедешь со мной, увидишь другую сторону. Ту, что не улыбается, не просит, не любит. Только карает. Юнги стоял неподвижно, но потом его губы всё-таки дрогнули. Чимин молча сидел на диване, медленно поглаживая живот. Несколько секунд он просто дышал, прежде чем произнести: — Если ты решишь уйти… после рождения ребёнка… — он поднял взгляд на Юнги, в котором светилась странная смесь боли и твёрдости, — я отдам его тебе. Полностью. Заберёшь, и я больше не подойду. Ни письма, ни звонка. Словно меня нет. Юнги вздрогнул и быстро шагнул ближе, словно хотел приблизиться к этим словам и растоптать их. — Ты с ума сошёл? — выдохнул он. — Я никуда от тебя не уйду. И уж тем более от беременного тебя. С ума бы сошёл, если бы хоть на минуту оставил. Чимин слабо улыбнулся. Улыбка была почти нежной — если бы не засохшая кровь на губах. — Я же говорил тебе. Если поедешь со мной, увидишь другую сторону. Ту, которую не любят. Ту, что не прощает. Юнги кивнул, его голос стал ниже, почти шёпот: — Я сам попросил. Чимин прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то почти хищное. Он немного наклонил голову, как будто прислушивался к себе, а потом медленно проговорил: — Точно? Потому что второй раз я даже заикаться о том, чтобы отдать своего малыша, не буду. Даже если ты передумаешь. В комнате повисла тишина. Напряжённая, плотная. Юнги смотрел на него, сжав кулаки. Затем тихо, почти с болью в голосе, сказал: — Я знаю. Знаю, как сильно ты его любишь. И знаю, каково тебе было вообще это произнести. — Он сделал шаг вперёд. — Поэтому давай… давай это будет последний раз, когда ты кого-то убиваешь. Чимин усмехнулся, но усмешка была сдержанной. — Я убрал исполнителя. Но заказчик всё ещё жив. Он посмотрел на Юнги внимательнее, и в его глазах сверкнуло что-то опасное. — А если убивать буду не я? — Чимин… — Юнги выдохнул его имя с таким напряжением, будто оно обожгло ему язык. Но Чимин резко развернулся к нему, уже с раздражением в голосе: — Что не так?! Я тебе много о себе рассказал. Всё, без прикрас. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что мне пришлось пережить. Я не прячусь. Я не строю из себя хорошего парня. Но ты… — он сжал кулаки, — ты мне очень нравишься. Чёрт побери, я рядом с тобой чувствую себя в безопасности. А это… это чертовски редко, Юнги. Понимаешь? Юнги на секунду прикрыл глаза. А потом выдохнул: — Я начальник полиции в Портленде. А ты там… детектив. — Ты передал пост назад отцу, — быстро напомнил Чимин, — и сейчас мы в Корее. А не в Америке. Так что, с точки зрения закона, мы просто двое свободных людей в другой стране. Юнги усмехнулся, но это была усталая усмешка — полная признания поражения. — С тобой спорить бесполезно… Чимин чуть приподнял бровь, но на лице всё равно отразилось удивление. Приятное. Он явно ожидал худшего — страха, бегства, упрёков. Но не принятия. И тем более — не такого спокойного. Он улыбнулся, но выглядело это… зловеще. На губах засохшая кровь, лицо всё ещё в брызгах, на рукавах — разводы багрового цвета. Он был весь в крови, как персонаж из страшной сказки, но при этом — искренний, открытый, живой. Юнги подошёл ближе и, не отводя взгляда, тихо добавил: — Но если ты решишь убивать дальше, не жди, что я это буду поддерживать. Чимин кивнул. Его глаза немного потухли, но он не отвёл взгляда. — Тогда, возможно, мне придётся сделать выбор. И я не уверен, что он тебе понравится. Чимин смотрел на Юнги, и чем дольше тот стоял неподвижно, тем яснее становилось — он был в шоке. Глаза Юнги застекленели, дыхание стало поверхностным, руки дрожали. Чимин чуть склонил голову набок, взгляд потеплел, и он обернулся через плечо: — Альт, отвези его домой, когда он немного придёт в себя. — Через минут двадцать оклемается, — отозвался Альт, внимательно изучая Юнги с расстояния. — Вот и хорошо. — Чимин кивнул. — Через двадцать минут возьми его и отвези домой. Проследи, чтобы всё было спокойно. Он даже не посмотрел на Юнги в этот момент — просто знал, что сейчас тому нужна не близость, а расстояние. Тепло. Воздух. Тишина. Затем он повернулся к парням, стоявшим у стены: — Принесите мне такую же одежду, как сейчас на мне. Быстро. Без лишних вопросов двое скрылись за дверью. Чимин прошёл по коридору, не спеша, и зашёл в специальную комнату с душем — комната, которую он сам называл «камерой смыва». Он не стал снимать одежду аккуратно — сорвал её с себя, оставляя кровавые следы на полу, и кинул всё в специальный контейнер для утилизации. Одежда исчезла в пасти чёрного мешка, словно её и не было. Чимин зашёл в душ, включил горячую воду и подставил лицо под струю. Кровь, смешанная с потом и грязью, начала стекать по шее, по груди, по животу. Он зажмурился, но потом, подставив ладони под поток воды, вдруг улыбнулся. Тихо. Почти по-настоящему. — Одно дело осталось, — прошептал он. Он провёл рукой по животу, и его голос стал мягче, почти ласковым: — Спишь, малыш? Обычно ты уже пинаешься, как только я думаю о тебе. Наверное, устал… или просто знаешь, что сейчас мне нужно немного тишины. Он продолжал стоять под струёй воды, медленно гладя живот. — Скоро… Скоро всё будет. Ни страха, ни боли. Только ты и я. Тихо. Спокойно. Он вздохнул. Улыбка осталась на лице, но взгляд стал холодным, расчётливым. — Остались только тётя и дядя. И тогда всё закончится. Навсегда. Чимин вышел из душевой комнаты, вытершись насухо и наспех натянув свежую одежду — тёплый серый свитер с широким воротом и мешковатые спортивные штаны. Он чувствовал, как тело ещё горит от горячей воды, а в голове приятно звенит тишина. Было ощущение завершённости, даже лёгкости. Он открыл дверь и вышел на улицу, вдохнув прохладный ночной воздух. В нескольких метрах от выхода в бочке горел мешок с его старой, заляпанной кровью одеждой — яркое пламя плясало, освещая бетон и машины на стоянке. Возле огня стоял Альт, скрестив руки, наблюдая за огнём с лёгкой усмешкой. — Всё, пока, друг, — сказал он, бросив взгляд на Чимина. — Я поехал к своему парню, а то уже конкретно задержался. Чимин фыркнул, приподняв бровь: — Тайн не убьёт? Альт рассмеялся, махнув рукой: — Скажу, что ты позвал. Он меня, может, и помилует. Или отругает, потом пожалеет как всегда. — Удачи тебе, — буркнул Чимин и кивнул на прощание. Он подошёл к припаркованному у стены мотоциклу, легко оседлал его, натянул капюшон и опустил тёмную маску на лицо. Город ждал. Тёмный, влажный, пропитанный выхлопами и обещанием сна. Он выжал газ, и мотоцикл рванул с места, оставляя за собой короткое рычание и след из пара. Улицы мелькали, как кадры немого фильма, освещённые вспышками фонарей. Мысли начали путаться, голова клонилась — усталость накатывала, будто изнутри, особенно теперь, когда адреналин выветрился. — Домой, — тихо пробормотал он, почти к себе. Он мечтал только об одном — упасть на кровать и вырубиться, возможно, даже не раздеваясь. Всё тело ныло, а сознание слипалось от усталости, как страницы в промокшей книге. Но стоило дому показаться впереди, как боль в пояснице появилось. Сначала лёгкая, но мгновенно обострилась — словно что-то внутри его сжалось в узел. Чимин поморщился, стиснув зубы. Остановил мотоцикл. Резко дёрнул рукой — раз, два, три — стуча кулаком по рулю, будто это могло помочь от боли. Он знал этот тип боли. Знал, что бесполезно игнорировать её, но и поддаваться ей не собирался. — Блять… — выдохнул сквозь сжатые зубы. Он слез с мотоцикла, шатаясь, словно нёс на спине лишний десяток килограммов. Желание поспать, такое тёплое и обволакивающее, как мягкое одеяло, начало медленно сменяться раздражением, словно кто-то изнутри царапал ногтями по нервам. Но даже это не отменяло самого важного: дома — тишина. Там — кровать. Он открыл дверь дома. Замок щёлкнул мягко, как всегда. Закрыл за собой, повесил ключи на гвоздик у входа — всё почти машинально, на автопилоте. Дом был тёмным и тихим. Приятно темно-серым. Почти укрывающим. Тишина обволакивала, как пар из-под одеяла. Чимин пошёл в сторону второго этажа. Ступени под ним поскрипывали, но он шёл медленно, почти волоча ноги. Каждая мышца тянула вниз, как будто тело вдруг вспомнило весь вес пережитого. Ни на что не хватало сил. Ни на мысли, ни на эмоции. Он добрался до спальни, открыл дверь и, даже не включая свет, шагнул внутрь. Он не видел ничего, кроме кровати. Она словно светилась в темноте своим обещанием покоя. Чимин рухнул на неё, не раздеваясь, просто лег на бок. Едва щекой коснулся подушки, как дыхание выровнялось, тело расслабилось. Он уснул мгновенно — глубоко, без снов, как человек, который наконец-то добрался до самого безопасного места на земле.