Завязывай

— Мои дела? Да сойдёт. Сатору не верит. — Все нормально, Сатору. Ложь. — Я в порядке. И это чертово «в порядке» Сатору в кошмарах снится, узлы на шее туже затягивает, сжимает глотку до подступающей тошноты. Сатору не верит. Только не Сугуру с его «сойдёт» и «нормально», только не Сугуру, на котором одежда — как на ебучей вешалке, глаза которого темнее привычного Годжо мрака. Сатору ни за что не поверит этим лживым губам, этому мерзкому подобию улыбки, этой дрожащей руке, спрятанной в кармане. Сугуру думает, что спрятался достаточно. Уверен, что Годжо не увидит излишнюю худобу, не заметит резкий упадок сил, пропуски тренировок, не поймёт, что в карманы руки спрятаны не просто так.

***

Но чего не ожидал Сугуру, так это того, что Сатору видит эти чертовы колебания проклятой энергии. Годжо бы предпочёл увидеть что угодно, пусть собственную смерть, пусть смерть любого, но не тремор рук Сугуру. Не эти ужасные трясущиеся ладони, не жалкие попытки унять нарастающую дрожь, только не Сугуру. — Прошу, только не он. Но чёртову жизнь, кажется, совсем не ебут все эти «только не». Жизнь вообще ужасно несправедлива. Настолько, что Годжо перестаёт о чем-либо просить.

***

Крыша. Слишком привычная, слишком уж напоминающая дом, если бы оба парня хотя бы представляли, что это. И все до тошноты привычное: Сатору рядом, Сугуру под боком, старый плед, холодный бетон, звёздное небо, молчание. Сатору вздыхает, впечатывается в бледное лицо Сугуру. Оно стало чуть бледнее с прошлой ночи, чуть острее с сегодняшнего утра. Сатору сглатывает. Очередной тупой вопрос о самочувствии крутится внутри светлой макушки. Годжо открывает рот и… задыхается. Слова встают поперёк гортани лезвием, уж слишком напоминающим нож в глотке от человека, из-за которого все пошло к чертям. Сатору не верит в справедливость, не верит в жизнь после смерти, не верит в ад и рай, но очень надеется, что где-то в преисподней тому невыносимо больно. Потому что он и так забрал то, что Сатору пытался сохранить годами, что держал в своих холодных ладонях, пытаясь отогреть. Отобрал то, что Годжо охранял ночью, хватаясь крепкими руками, что целовал так осторожно и мягко, так нежно и ласково, стараясь не упустить, не спугнуть, не потерять. То, что оказалось слишком хрупким, хрустальным стаканом, бьющимся с характерным приглушённым звуком.

***

Говорят, посуда бьется к счастью.

***

Когда Сатору больше не спрашивает, когда лежит молча на холодной бетонной крыше, ему кажется, что он что-то теряет, упускает, что что-то песком сквозь пальцы сыплется. Сугуру смотрит на него своим мутным, абсолютно пустым взглядом, и уебать ему за такое хочется. Но тронуть его Сатору все равно не смеет. Хоть он никогда не использует «бесконечность» рядом с Сугуру, порой ему кажется, что сам Сугуру нацепил на себя его технику. Сатору молчит. Кажется, идея «дождаться, пока Сугуру сам расскажет» — хуйня абсолютная. Кажется, постоянно спрашивать что-то — не меньшая поеботина. Кажется, оставить Сугуру в покое — ужаснейший вариант. Сатору кажется, что любое принятое им решение заведомо неверное. Возможно, он ужасный друг, раз соглашается на «сойдёт». Может, он уебан полный, ведь это согласие не ведёт ни к какому акту доверия. Почему вообще кто-то должен ему доверять, если он согласен на лживое «я в порядке»? Но выбивать правду из Гето так же бессмысленно, как задавать эти ебучие одинаковые вопросы.

***

Мрак комнаты Сугуру окутывает рядом сидящего Годжо, цепляясь за шею темными лапами и царапая до отметин бледную кожу. На пыльном столе разбросаны книги, учебники, валяются упаковки еды, стаканы и вырванные листы бумаги. На одном из таких бледной ручкой виднеется «не знаю». Сатору вздрагивает. Это даже успокаивает. Если тонут оба, то это не так уж и страшно, ведь так? Сатору неспешно подходит к сидящему на кровати Сугуру, касается осторожно темной макушки, проводит по волосам длинными пальцами, зарывается так, будто тот сейчас растает под теплотой его рук. — Ты всегда был сильнее всех нас, — произносит Сатору тихонько, с ощутимым надрывом в голосе, с горечью на языке, с болью в гландах. И Сугуру уверен, что эта боль вполне сравнима с той, что медленно пожирает его самого. Сугуру не выдерживает — позволяет себе прильнуть к непривычно тёплой руке Сатору. Сатору впечатывается в макушку сильнее, всматривается в прикрытые спокойные глаза, не может заставить себя взгляда оторвать — моргнёт и Сугуру исчезнет. Поэтому Сатору принимается смотреть. Шести глаз должно быть достаточно, чтобы не упустить Сугуру из виду. И Сатору касается второй рукой острой скулы, что на ладони лезвием отражается, оставляя за собой фантомные ручейки крови. Сатору кажется это правильным. Если его кто-то и сможет ранить, то безусловно этим «кто-то» будет Сугуру. Им должен быть он. Сугуру поднимает обесцвеченный взгляд, упирается им куда-то Сатору между бровей. Годжо ёжится в попытках спрятать откуда-то взявшийся холод. Чёрный взгляд, который он отогревал столько лет, который так старался сделать хоть на подтон ярче, хоть на каплю живее, с каждым днём все тускнеет, все сильнее обесцвечивается. И Сатору ужасно нуждается в тепле. Хоть в капле. Хоть в ебаной крошке. Он вымученно вздыхает, шепчет: — Мне больно, — улыбка режет лицо на лоскутки. — знаешь, Сугуру, — и имя звучит так, будто Годжо весь запас тепла на него израсходовал. — мне кажется, что я тебя… Сугуру затыкает ему рот дрожащей ладонью. Сатору измученно моргает, опускает брови, сжимает пальцы на истощенное скуле сильнее, впечатывается так, что точно оставит красоваться красный след. — Прошу, не говори этого. Мольба. Сатору принимается молчать. В последнее время у него отлично это получается.

***

Сугуру знает, если Сатору скажет, то он не сможет уйти. Не тогда, когда он уже почти принял решение.

***

Сугуру крутит мысли в голове, как ебучую пленку в кассете, перебирает все слова, которые помогут, убедят Сатору прекратить пытаться, наконец оставить его, которые послужат точкой, концом, прежде чем конец сам для них наступит. Но как бы Сугуру не старался, сколько бы едких фраз не говорил, сколько бы не отмалчивался, Сатору все ещё здесь, все ещё рядом, каждое ебучее утро, каждую чертову ночь. Сатору все ещё цепляется во сне за грудь истощенную, сжимает Сугуру так, будто он единственное сокровище, нежно касается губами затылка в попытках оставить образ в памяти, почувствовать, что Сугуру, вот он, здесь, и на утро останется, не исчезнет, если Сатору вдруг глаза закроет. Сугуру просыпается первым и остаётся лежать в постели, пока не проснётся Сатору. Сугуру ненавидит себя за то, что оставляет Сатору надежду.

***

А потом Сугуру ловит себя на том, что считает дни до последней встречи.

***

Сугуру знает, что с ним тяжело, знает, что с каждым днём — только тяжелее. Иногда ему хочется сказать Сатору, что бы тот наконец выбрал себя, а не чертово подобие человека, не его слепую собачку–поводыря. А потом этого делать не приходится — Сатору — сильнейший, Сатору сутками на заданиях. И Сугуру остаётся один. Впервые. Привычки берут верх, и Гето вновь ночью на крыше. И теперь, без Сатору рядом, становится совсем зябко, мучительно холодно. Но это нормально, это пройдёт. Должно пройти. Звёздное небо без жужжащего на ухо Сатору кажется совсем мертвым, ужасно скучным, даже невыносимым. Сугуру оборачивает свободную часть пледа вокруг себя, надеясь хоть немного согреться. Возможно, под вечно холодными руками Сатору было куда теплее.

***

Когда календарь в голове подходит к своему завершению, Сатору все ещё лежит рядом, на мягкой чужой кровати, все ещё молчит, смотрит куда-то в потолок, держит Сугуру за руку — боится упустить. И мысль о том, что Сатору все ещё боится его потерять, ощущается на подкорке невъебической паникой. Сугуру наконец понимает Сатору, и сам хочет эти три ебаных слова сказать, да останавливается, рубит их у себя в глотке на кусочки так, как разрубили его самого когда-то. Это ведь нечестно. По отношению к Сатору нечестно. Вместо этого он наклоняется, смотрит своими копотью покрытыми глазами, старается разглядеть в бледном лице что-то кроме ебучей боли. И не находит. А потом понимает. Завтра Сатору совсем не найдёт. И эта мысль кажется бредом, полнейшей чушью. Как это? Сатору и не найти? Он же тут, рядышком. Он всегда, мать его, здесь. Всегда собакой к Сугуру льнет, за ушком бы его почесать да сказать, какой он хороший мальчик. При любых обстоятельствах, после каждого ужасного задания, после каждой убийственной тренировки Сатору всегда рядом. Сугуру наконец понимает, осознает, что, наверное, не ценил Сатору так, как тот того заслуживает. Не отдавал ему столько, сколько Сатору нуждается. Наверное, он был слишком глуп и беспечен. Наверное, считал, что Сатору рядом — это навсегда. Сугуру скользит обесцвеченным взглядом ниже, к пересохшим губам, и вспоминает, что вообще-то не целовались они около вечности. И это кажется совсем безумием, учитывая, что Сатору обычно ворчит, пока не получит пару–тройку поцелуев перед сном. — Тебе не нужно этого делать, если ты не хочешь, — шепчет Сатору на выдохе, голосом рваным, по швам рвущимся. Сугуру смаргивает горечь, предательски к глазам подступившую, проглатывает пепел, на языке мыслями оставленный. — Если я хочу, ты не против? Сатору сглатывает нервно, будто только что сказанную фразу переваривает, а затем так же тихо, еле уловимо произносит: — С тобой я всегда за. Сугуру осторожно касается по швам рванных, изрезанных притворной улыбкой губ. Целует мягко, слишком осторожно, слишком боясь Сатору навредить сильнее, чем навредил ему за весь год, боясь Сатору надломить, окончательно сломать, хоть и знает: Годжо — сильнейший, он из вольфрама высечен, такое из надлома делается, такое дважды не ломается. Сугуру целует так, будто старается объяснить Сатору своё молчание, холод, терзающие его мысли и чувства. Целует так, будто просит. Просит остаться. Пойти с ним. Простить.

***

Сатору знает — такими поцелуями прощаются.